1950 г. Застукала жениха с лучшей подругой в колхозном саду и тогда я вышла замуж за ее жениха назло — но наш брак по ненависти обернулся такой страстью и местью, о которой они будут шептаться у колодца еще двадцать лет
Поселок Калиновский встречал лето 1950 года пышным цветением сирени и яблонь. Воздух был густым и сладким, наполненным обещанием теплых дней. В самом сердце этого тихого мирного мира, словно две переплетенные ветви одного дерева, жили две девушки, чьи судьбы были связаны невидимыми нитями с самого раннего детства.
Людмила и Вера познакомились, когда им едва исполнилось пять лет, на солнечной полянке у старой мельницы. С той поры они не знали жизни друг без друга. Вместе бегали босиком по росе, вместе прятались от грозы в сарае, делили одну парту в школе, провожали отцов на фронт в сорок первом, держась за руки так крепко, что пальцы белели. Вмеже они хоронили мать Веры в суровую зиму сорок третьего, и вместе, со слезами безмерного облегчения, встречали уцелевших отцов, вернувшихся домой живыми, хотя и поседевшими, с глубокими морщинами вокруг глаз.
А теперь, когда жизнь, казалось, наконец входила в мирное русло, их ждало новое, радостное событие. Обе подруги собирались замуж, и по задумке, свадьбы должны были состояться в один день — начало сентября, когда золото листьев смешается с еще зеленой травой. Людмила выходила за Александра, а Вера — за Виктора. Юноши были неразлучными друзьями, как и сами девушки, и эта четверка казалась всем идеальным союзом, предреченным самой судьбой.
— Людочка, представь только, как это будет прекрасно! — восклицала Вера, кружась в просторной горнице родительского дома Людмилы, после того как из сельсовета принесли радостную весть о принятых заявлениях. Глаза ее сияли, как две яркие звезды. — Один день, один праздник на всех! Ах, если бы и детки наши потом родились в один срок! Это было бы таким чудом!
— Чудеса, Верочка, случаются, но загадывать так далеко я побаиваюсь, — тихо, с задумчивой улыбкой ответила Людмила, поправляя на столе вышитую салфетку. — Сердце мое трепещет, словно птичка в клетке. Я так волнуюсь, будто стою на краю огромного, незнакомого моря.
— И я тоже, — внезапно присмирев, опустилась рядом на лавку подруга. — Но папа говорит, что это естественно. Как трепет первых листьев перед бурей, который лишь подчеркивает их красоту. До сентября еще целых два месяца, мы успеем привыкнуть к мысли, и волнение превратится в сладкое нетерпение.
Лето медленно катилось к своему завершению, оставляя за собой шлейф из спелых ароматов и длинных теплых вечеров. Людмила с матерью погрузились в приятные хлопоты: выбирали узоры для вышивки на рушниках, перебирали приданое, обсуждали меню для праздничного стола. Вера же стала появляться все реже, ссылаясь на помощь будущей свекрови и собственные приготовления. В ее визитах чувствовалась какая-то торопливая озабоченность, но Людмила списывала это на предсвадебную суету.
Александр, жених Людмилы, стал приходить тоже все реже. Сначала его отсутствие длилось день, потом два, затем он стал появляться лишь на краткие мгновения, раз или два в неделю. Он казался усталым, рассеянным, его взгляд часто ускользал куда-то вдаль, за горизонт.
— Работа, Людонька, — оправдывался он, когда девушка, стараясь скрыть дрожь в голосе, говорила, что скучает. — Нормы сейчас неслыханные, пашем без передышки, чтобы потом, на свадьбу, вырваться на несколько дней. Зато потом я весь буду твой, только твой, — он обнимал ее, но в его объятиях Людмила с тревогой улавливала какую-то новую, чужую скованность. Его ладони были теплыми, но прикосновения — будто заученными, а глаза, некогда такие ясные и открытые, теперь словно прятали тень.
Она кивала, делая вид, что верит, но в глубине души, в самом ее нутре, зрела тихая, но настойчивая тревога. Что-то неуловимо изменилось в самом воздухе между ними.
Как-то раз, возвращаясь с почты, где получила долгожданное письмо от тетушки из губернского города, Людмила увидела их обоих — Веру и Александра — у старого колодца с резным журавлем. Они о чем-то оживленно беседовали, но разговор их оборвался, едва только они заметили ее приближение. Вера улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло смущение.
— Люда! А я как раз тебя искала! Поможешь пришить кружевную тесьму на подвенечное платье? Отец привез из города — такой тонкой работы, боюсь одна не справлюсь, пальцы будто не слушаются от волнения.
— Конечно, приходи через час, — отозвалась Людмила, а затем подошла к Александру и взяла его большие, сильные руки в свои. — Сашенька, заходи тоже, мама пирог с капустой испекла, тот самый, что ты так любишь. Пахнет просто божественно.
— Людочка, не смогу сегодня, — он потупил взгляд, разглядывая трещинки на ладонях. — Дома дел невпроворот. Отец свинью заколол, завтра с матерью в город на рынок собирается. Сам понимаешь, помочь надо.
— Хорошо, — кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тогда завтра вечером, у старой ивы, на берегу? Ты придешь?
— Приду, — пообещал он и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Раньше он искал бы ее губы, теперь же этот поцелуй был быстрым и сухим, словно долг, который нужно отдать.
До назначенного дня оставалось три недели. Вечер был тихим и бархатным, небо на западе пылало алым и золотым. Возвращаясь от бабушки, жившей на окраине поселка, Людмила решила сократить путь через колхозный яблоневый сад. Сумерки уже сгущались, превращая деревья в загадочные темные силуэты, а воздух был напоен пряным, медовым ароматом падалицы. Она шла, улыбаясь, представляя, как здесь, на этой самой опушке, будут накрыты длинные столы для праздника… И вдруг ее слуха достигли голоса. Родные, знакомые до боли голоса, звучащие здесь, в уединении, странно и неуместно.
— Я больше не могу! Каждый день — обман, каждое слово — притворство! — это рыдала Вера, и в ее голосе слышались отчаяние и страх. — Что же будет дальше? Как мы будем жить?
— Тише, Веруша, тише, — уговаривал ее Александр, и в его словах тоже сквозила мука. — Я сам не знаю, как найти слова, как посмотреть в глаза Людмиле. Но я не могу жениться на ней, понимаешь? Сердце мое принадлежит тебе. Оно выбрало тебя.
Людмила замерла, будто вросла в землю, прижавшись к шершавой коре старой яблони. Сердце застучало с такой силой, что в ушах зазвенело, а дыхание перехватило.
— Но как нам поступить? Как отменить две свадьбы? Как смотреть людям в глаза? Мне стыдно до боли, стыдно перед Людой, перед Виктором… Но я ничего не могу с собой поделать! — всхлипывала Вера.
— А я? Мне легко, что ли? Виктор мне друг, как и тебе Люда. Но разве можно приказать чувствам исчезнуть? Один выход — сказать правду и уехать. Дать время ранам затянуться.
— Я не в силах, Саша, не в силах на такое решиться.
— А что же тогда? Жить каждый в своей клетке, тайком встречаясь? — в голосе Александра прозвучала горькая горечь. — Нет. Нужна смелость. Я пойду и скажу Людмиле сегодня же. Но и ты должна будешь сказать Виктору…
— Дай мне срок, хоть немного… — взмолилась Вера.
— Времени у нас нет, его нет!
Эти последние слова, вырвавшиеся у Александра с такой отчаянной силой, стали той каплей, что переполнила чашу. Людмила вышла из-за дерева. Она не помнила, как сделала эти несколько шагов. Слезы текли по ее лицу горячими, солеными ручьями, и она беспомощно смахивала их тыльной стороной ладони.
— Так вот как, — прозвучал ее голос, громкий и дребезжащий от обиды. — Лучшая подруга. И любимый. Что же вы творите? На чем строите ваше счастье?
— Люда, прости… — Вера порывисто шагнула к ней, руки ее дрожали.
— Не подходи! Не смей! — Людмила отпрянула, будто от огня. Потом взгляд ее упал на Александра. — Так вот где твоя «работа»? Вот почему ты стал чужим? А я верила, оправдывала тебя усталостью, заботами…
Он стоял, опустив голову, не в силах выдержать ее взгляд.
— Людмила, я не хотел причинить тебе боль…
— Не хотел? — ее голос сорвался в шепот, полный невероятной боли. — Вы предали нас. Предали все, что у нас было.
Больше она не могла вынести этого зрелища. Развернувшись, она бросилась бежать, не видя дороги, спотыкаясь о корни и рытвины. Их голоса, зовущие ее, долетели сзади, но она лишь прибавила шагу, желая одного — скрыться, исчезнуть, раствориться в сгущающихся сумерках.
Три дня она не вставала с кровати. Мир сузился до размеров темной горницы, до подушки, мокрой от слез, до тихого, скорбного прикосновения материнской руки на своих волосах. Мать молчала, и в ее молчании была вся мудрость и все бессилие перед горем взрослой дочери. Какие слова могли исцелить такую рану?
На четвертый день в дом вошла соседка, Агриппина Степановна, почтальон и хранительница всех поселковых вестей.
— Людонька, а ты в курсе, твоя Верка с Сашкой-то убыли? На рассвете, тихонько, с узелками. А еще накануне в сельсовет забегали, заявления свои забрали. А Виктор-то… Ох, и буря же была! На Александра с кулаками кинулся, Веру со двора прогнал, сказал, чтобы и тени ее больше не было. История, скажу я тебе, на весь поселок. Интереснее любого кино.
Людмила слушала, не шевелясь. Боль, вместо того чтобы утихнуть, разлилась по всему существу новым, ледяным потоком. Виктор… Бедный Виктор. Он чувствовал, наверное, то же самое, что и она. Такое же опустошение, такую же горькую несправедливость.
Она встала, накинула платок и вышла. Ноги сами понесли ее к его дому. Он сидел на лавочке во дворе, склонившись, уставившись в землю, и в его неподвижной позе читалась такая тоска, что у Людмилы снова сдавило горло.
— Виктор… — позвала она тихо.
Он поднял голову. В его глазах, обычно таких ясных и добрых, стояла та же мука, что гнездилась в ее душе.
— Виктор, как ты?
— Так же, как и ты, Людок, — он горько усмехнулся, и усмешка эта была похожа на стон. — Вот такой поворот судьбы выходит. Кто бы мог подумать.
— Они сами тебе все рассказали? — присела она рядом на край скамьи.
— Нет, — покачал головой Виктор. — На смелость и честность их не хватило. Младший брат Александра записку принес, корявую, всего несколько строк. Я, конечно, к нему рванул… Но что кулаки? Разве они могут вернуть доверие или изменить то, что случилось?
Потом он неожиданно горько рассмеялся, и смех его прозвучал сухо и тревожно.
— Ирония какая, а? Все готово к пиршеству: столы сколочены, платья отглажены, костюмы висят, посуда собрана. Осталось только гостей позвать. Две свадьбы задумали — не вышло ни одной.
Людмила молчала, чувствуя, как подступают новые слезы. И тут Виктор совершил нечто неожиданное. Он встал, наклонился к ней, взял ее руку в свою, шершавую и теплую, и аккуратно, большим пальцем, смахнул слезинку, скатившуюся по ее щеке. А затем сказал, будто сами слова вырвались у него помимо воли, тихо и почти нерешительно:
— Люда, а может, нам с тобой пожениться?
Она отшатнулась, глаза ее расширились от изумления.
— Виктор, ты в своем уме? Сгоряча говоришь? Назло им всем? Это же верх глупости!
— Бабушка моя из Смоленска должна приехать. Не успею ей отписать, чтобы не собиралась. Очень она ждала, обрадуется старушка… — он говорил, глядя куда-то мимо нее, и в словах его сквозила странная, отчаянная надежда.
Людмила фыркнула, и в этом звуке прозвучала и боль, и досада.
— Хорошая шутка, Виктор. То назло, то ради бабушки? Не говори ерунды.
Она выдернула руку и быстро ушла, не оглядываясь. Сердце колотилось от нелепости и какой-то щемящей жалости к нему. Неужели горе и впрямь помутило его рассудок?
Неделя пролетела в каком-то туманном забытьи. Людмила механически ходила на работу, изредка издалека замечала Виктора. Они кивали друг другу, но она старалась избегать встреч, потому что пару раз он, встретив ее, осторожно спрашивал: «Не передумала?» Тогда-то она и поняла, что он не шутил. Возможно, в его предложении и впрямь была доля желания что-то доказать беглецам. Но причем здесь она?
А потом та же Агриппина Степановна, с сияющими глазами, сообщила, что Вера с Александром в городе расписались. Видела собственными глазами, Надежда-то сияет, как новенький пятак. Говорят, у тетки ее поселились, на заводе работу получили.
Услышав это, Людмилу охватила внезапная, слепая ярость. Обида, которую она старалась задавить, вспыхнула с новой силой. Она выбежала из дома и почти бегом помчалась к дому Виктора.
— Люда? Что случилось? — он смотрел на нее с тревогой, а она стояла на пороге, дрожа от волнения, гнева и какого-то неведомого ей самой решения.
— Они расписались. В городе. У тетки.
Виктор побледнел, губы его плотно сжались. Он молчал, а потом выдохнул:
— Что ж… Счастья им. А ты зачем пришла? То избегаешь, то являешься с такими вестями. Не самая радостная новость.
— Знаешь что, Виктор… — Людмила подняла на него глаза, и в них бушевала буря из слез и ярости. — Я согласна. Согласна на твое предложение. Сыграем нашу свадьбу. Пусть все видят, что мы не сломались. Что мы можем быть счастливыми, несмотря ни на что.
— Люда, ты не в себе, — он покачал головой. — Это говорят обида и гнев. Успокойся, остынь, потом пожалеешь.
— Не пожалею, — прозвучало твердо и упрямо. — Клянусь. Пойдем в сельсовет. Сейчас.
Весть о новой, неожиданной свадьбе взволновала весь поселок. Мать Людмилы плакала, умоляла дочь одуматься:
— Дитятко, да ведь это с ума сойти! От злости и обиды семейное гнездо не строится. Это на всю жизнь!
— А что, мама? Виктор — человек хороший, честный, работящий. Видный собой. Чем не муж?
— Тем, что ты его не любишь.
— Я его и не не люблю. А любила я Александра — и где теперь эта любовь? Горький пепел на дне души.
Свадьбу сыграли в тот самый день, что был назначен изначально. За длинными столами сидели те же гости, звучали те же тосты, но праздник был другим. В воздухе витало напряжение, смущение, за столом перешептывались, качали головами. Но Виктор держался с удивительным достоинством. Он ухаживал за Людмилой, наполнял ее бокал, нежно держал ее руку в своей. А когда гости кричали «Горько!», он целовал ее так, будто делал это всю жизнь — страстно и в то же время бережно, словно боясь разбить хрупкое стекло.
Первые месяцы были похожи на осторожное зондирование неизвестной местности. Они привыкали друг к другу, к привычкам, к молчанию, которое иногда повисало между ними. Людмила вела хозяйство, Виктор трудился на ферме, по вечерам что-то мастерил или чинил. Они почти не говорили о прошлом, обходя молчанием имена, которые могли разрушить хрупкий мир, выстроенный между ними. Но что удивительно — ни разу ни он, ни она не высказали сожаления о своем решении.
Они стали сначала добрыми товарищами, а потом, постепенно, в их отношениях стала пробиваться нежная, трепетная теплота. Как-то раз, смущаясь, Людмила призналась матери, что в супружеской постели Виктор нежен и внимателен, что стеснение ее быстро растаяло в его ласковых руках.
К весне они уже научились понимать друг друга с полуслова, с одного взгляда. Они угадывали настроения и старались обходить острые углы, если тень грусти набегала на лицо другого.
А ровно через два года, в день их свадьбы, у них родилась дочь. Машенька, крошечная, розовая, с ясными голубыми глазами. И тогда Людмила, опустившись на колени перед старинной иконой Богородицы в красном углу, плакала от счастья и благодарила небеса за тот странный, болезненный поворот судьбы, что привел ее в объятия Виктора. За здоровую дочь, за тихий, прочный мир в доме, за этого молчаливого, надежного человека, который стал ей и мужем, и другом, и теперь — отцом ее ребенка.
Однажды декабрьским вечером, когда Машеньку уже укачали, они сидели вдвоем за столом, потягивая ароматный чай с малиновым вареньем. Тишина была теплой и уютной. И вдруг Виктор, глядя на пламя керосиновой лампы, произнес:
— Сегодня на ферме говорили о Вере и Александре.
Людмила насторожилась, но лишь на мгновение.
— К чему эти разговоры? Уехали больше двух лет назад, и слуху о них не было. Как они там устроились, я и знать не хочу.
— Ты все еще сердишься на них? — осторожно спросил он.
Людмила улыбнулась, и улыбка ее была светлой и спокойной. Она потянулась через стол и легонько взъерошила его волосы.
— Глупый. Злость давно ушла, как уходит вода после половодья, оставляя плодородный ил. Если бы не их поступок, мы с тобой, возможно, так и не узнали бы, какое счастье — быть вместе.
— Я люблю тебя, Люда, — тихо сказал он, обнимая ее за плечи. — По-настоящему. Знаешь, иногда смотрю на тебя, когда ты спишь, и думаю: а если бы я тогда не набрался наглости спросить? А если бы ты не согласилась в тот миг? Как сложилась бы наша жизнь?
— Думаю, судьба все равно свела бы нас, — она прильнула к его крепкому плечу, вдыхая знакомый, родной запах дымка и свежего сена. — Так что же говорили о них?
— Что Вера возвращается. Одной. С Александром у них, видимо, не заладилось.
Людмила почувствовала, как тело на миг напряглось. Виктор ощутил это и крепче прижал ее к себе.
— Людонька, даже не думай ни о чем. Она для меня — прошлое, которое однажды предало. А мое настоящее и будущее — здесь, в этой горнице. Ты и наша Машутка.
— Я верю, — прошептала она, и в словах этих не было ни капли сомнения. В его объятиях было так безопасно и тепло, что на мгновение ей даже стало жаль Веру — ту, прежнюю, безрассудную, променявшую верность на мимолетную страсть.
Вера вернулась в поселок перед самым Новым годом. Одна, с небольшим чемоданчиком, в поношенном пальто. И поселок, как встряхнутый улей, загудел. Вопросы сыпались на нее со всех сторон: где Александр, почему одна, что случилось? Она отмалчивалась, пряча потухший взгляд, выходила из дому только по самой крайней нужде.
Через неделю после возвращения, заходя в сельпо за солью и спичками, она столкнулась в дверях с Людмилой. На мгновение время словно остановилось.
— Люда, здравствуй, — тихо сказала Вера.
— Здравствуй, Вера, — ответила Людмила, глядя на лицо бывшей подруги. Оно почти не изменилось, лишь глаза, некогда такие живые и смеющиеся, теперь смотрели тускло и устало, будто выгоревшее на солнце стекло.
— Слышала, ты за Виктора вышла. И дочка у вас.
— Выйти — не значит выйти, — мягко поправила ее Людмила. — Я с ним строю жизнь. А дочка наша — наша большая радость.
— Я ушла от Александра, — выдохнула Вера, и голос ее задрожал.
— Почему? Любовь оказалась не вечной? — спросила Людмила, прислушиваясь к своим чувствам. И с удивлением обнаружила, что там нет ни злобы, ни торжества. Лишь тихая, светлая грусть и жалость.
— Говорят ведь, на чужом несчастье своего счастья не построишь. Он поступил со мной так же, как когда-то с тобой. Нашел другую. Я сама видела… — голос Веры оборвался.
Людмила почувствовала давно забытый порыв — обнять ее, утешить, как в детстве, после синяка или обиды. Но она сдержалась, лишь кивнула.
— Вера, все у тебя еще будет хорошо. Ты встретишь свою настоящую судьбу. Прости, мне пора, дочка одна.
— Да, конечно, — торопливо кивнула та. — Беги к ней.
И Людмила пошла домой, к своему очагу, мысленно благодаря все ту же незримую силу, что уберегла ее когда-то от Александра. Возможно, сейчас бы она была на месте Веры, с разбитым сердцем и пустотой в душе.
Александр появился в поселке весной, после того как Вера похоронила отца. Узнав, что она живет одна (формально они все еще были мужем и женой), он пришел к ее дому.
— Вера, это я. Пусти, — он стоял у калитки, будто ожидая, что все вернется на круги своя.
— Зачем, Александр? Я начала новую жизнь. Без тебя.
— Прости меня. Одумался я. Ты лучше всех, — в голосе его звучала надтреснутая нота.
— Не надо, — покачала головой Вера, не открывая калитку. — Я поняла одну простую вещь: ты не последний мужчина на земле. И страшную глупость совершила, когда побежала за тобой. Надо было остаться с Виктором. Может, и я была бы сейчас так же счастлива, как Люда. А теперь иди. И не возвращайся.
Он пытался что-то говорить, упрашивал, но она была непреклонна. Когда бумаги о разводе были готовы, Александр покинул поселок навсегда, и память о нем скоро стерлась, как стирается имя, написанное на песке у кромки воды.
Следующей зимой в колхоз приехал новый механик, Алексей. Человек спокойный, немногословный, с добрыми глазами и умелыми руками. Он был чуть старше Веры, и в его неторопливых манерах, в его внимательности была та самая надежность, которой ей так не хватало.
Как-то раз, встретив Людмилу на улице, Вера сама заговорила с ней, и в голосе ее слышалась робкая надежда.
— Люда, а я замуж выхожу. За Алексея.
— Поздравляю, — искренне улыбнулась Людмила. — Надеюсь, в этот раз не передумаешь в последнюю минуту?
— Нет, — Вера тоже улыбнулась, и в улыбке этой была новая, взрослая мудрость. — Уроки прошлого усвоены. Хлебнула я своей чаши сполна. Теперь хочу тихого счастья, простого женского тепла. И ребенка…
— Верю, что все у вас получится.
Тут Вера сделала шаг навстречу и, осторожно, будто боясь спугнуть, взяла Людмилу за руку.
— Люда, прости меня. Если бы ты знала, как я себя казнила все эти годы. Эта разлука с тобой — самое страшное наказание. Я не смею надеяться, что мы сможем быть как прежде, но… мне бы хотелось иногда просто видеть тебя. Говорить с тобой.
— Вера… Я не держу зла. Обида давно ушла, уступив место чему-то другому.
— Правда? Тогда приходи на свадьбу. Будем скромно, свои. Сестра Алексея, тетя моя, вы с Виктором, если захотите… Приходите.
— Спрошу у Виктора. Думаю, он не откажет. С Алексеем они хорошо сходятся. Скажи… он знает про все?
— Знает, — кивнула Вера. — Я с самого начала все ему рассказала. И про нашу дружбу, и про мой побег, и про расплату. Дал себе слово — только честность. Боялась, что отвернется, но он… понял.
— Я рада за тебя. Искренне.
И Людмила с Виктором пришли. Они сидели за одним столом, пели старые песни под гармонь, танцевали. И когда женщины мыли посуду на кухне, Вера обняла Людмилу за плечи и тихо сказала:
— Знаешь, я теперь даже рада, что все так сложилось. Я вижу, как ты светишься с Виктором, и верю, что и у меня с Алексеем будет хорошая, долгая жизнь.
— Да, — улыбнулась Людмила. — Не зря, видно, судьба нас тогда перетасовала, как колоду карт. Получилась новая, правильная комбинация.
У Виктора и Людмилы родилось трое детей: вслед за Машенькой появился на свет серьезный кареглазый Сережа, а через пять лет — звонкая, кудрявая Танюша. Виктор стал уважаемым бригадиром тракторной бригады, а Людмила много лет вела бухгалтерию в колхозе. Их дом всегда был полон смеха, тепла и запаха свежеиспеченного хлеба.
Вера с Алексеем переехали в соседний поселок, где им дали светлую квартиру. У них родилось двое детей. Две семьи часто навещали друг друга, особенно по большим праздникам. Дети росли вместе, а мужчины, Виктор и Алексей, стали настоящими друзьями, находя общий язык в тихой беседе за самоваром.
Вера ушла из жизни рано, не дожив до сорока пяти, сердце, надломленное когда-то давней ошибкой, не выдержало. Алексей остался вдовцом, но связь между семьями не прервалась. Он часто привозил детей к Людмиле и Виктору, и в эти дни старый дом снова наполнялся молодыми голосами.
А в поселке Калиновском до сих пор растет старая раскидистая ива на берегу речки. Под ней, говорят, часто сидела парочка — уже седая, в годах, но все так же державшаяся за руки. Они смотрели, как их внуки запускают в воду бумажные кораблики, и тихо разговаривали. И если прислушаться к шелесту ее длинных гибких ветвей, то можно было услышать не слова, а самую суть: что жизнь, подобно реке, всегда находит свой путь, огибая преграды; что истинное счастье часто приходит не той дорогой, по которой его ждешь, а тропинкой, неведомо промысленной; и что даже из горького семени обмана, если поливать его терпением и добротой, может вырасти цветок прочного, тихого счастья, который цветет долгие-долгие годы.
