Егерь в фуфайке наткнулся на волчицу, которую шкуродёры-браконьеры бросили чахнуть, он взял да оттащил эту бедолагу к себе, но даже подумать не мог
Лес дышал предрассветной прохладой, и небо на востоке лишь начинало светлеть, окрашиваясь перламутровыми оттенками. В самой гуще чащи, где темнота ещё цепко держалась за стволы вековых сосен, замерла небольшая группа людей. Охотничий азарт, густой и тягучий, витал в воздухе, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Один из мужчин, самый рослый и широкоплечий, резко вскинул руку, заставляя товарищей замереть на месте. Его лицо, освещенное тусклым светом фонаря, исказила гримаса жадного ожидания.
— Гляньте, какая матерая тварь вышла на опушку… — прошептал он, и его шёпот показался грубым надрывом в хрустальной тишине леса. — За такую диковинную особь мне отвалят целое состояние, у меня как раз есть на примете один денежный клиент. Степан, не смей даже ружьё поднимать, я возьму её сам. Главное — не испортить голову, товар должен быть в безупречном виде.
Звук выстрела разорвал утренний покой, резкий и беспощадный, заставив сонных птиц сорваться с ветвей. Серый силуэт, мелькнувший между деревьев, кувыркнулся от удара, издав короткий, полный невыносимой муки вой, и исчез в непролазной гуще папоротников и бурелома. Мужчина, чьё имя было Виктор, не раздумывая, ринулся вслед, его сапоги с громким хрустом ломали сучья. Он был одержим одной мыслью — не упустить добычу, в которой видел не живое существо, а лишь символ будущей наживы.
Превозмогая жгучую, разрывающую плоть боль в задней лапе, волчица рванулась прочь, инстинкт самосохранения придавая её отчаянным прыжкам сверхъестественную силу. Она мчалась, не разбирая пути, увлекаемая одним желанием — уйти, спрятаться, перестать существовать для этого преследующего её мира боли. Лишь глубоко в лесной глухомани, у самого подножия старого, полуразрушенного бурей валуна, когда звуки погони окончательно затихли, её силы иссякли. Она рухнула под низко нависающие лапы ели, и сознание, словно погружаясь в ледяную воду, начало меркнуть. Пульсирующая рана утягивала её в тяжелое, лихорадочное забытье, где не было ни прошлого, ни будущего, только всепоглощающее страдание.
Виктор вернулся к машине почти через два часа. Он был грязен, его одежда висела клочьями, исцарапанная до крови рука нервно подрагивала, но в глубоко посаженных глазах всё ещё тлел злой, ликующий огонёк. Степан, изведшийся от томительного ожидания, бросился к нему навстречу, его лицо выражало смесь облегчения и раздражения.
— Ну что там? Настиг? — затараторил он, хватая товарища за локоть. — Я уже думал, пропал ты в этой чащобе. Пора сматываться, не ровен час на егеря нарвёмся. Прыгай в салон, по дороге расскажешь.
— Устал как проклятый пёс… — прохрипел Виктор, срываясь на грубые ругательства. — Чуть руку мне не оторвала, проклятая тварь, из последних сил цапнула.
По его хриплому, уставшему, но довольному тону Степан сразу понял — дело сделано.
— Так выследил-таки?
— А то как же, — криво усмехнулся браконьер, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Под корягу забилась, в самую глушь. Вся в крови была… Шерсть клоками, морда залита — ни вида, ни толку. Такую падаль и задаром никто не возьмёт.
— А чего не притащил хоть для отчётности?
— Да на кой она мне такая, — зло сплюнул Виктор, и в его глазах мелькнуло что-то холодное и неживое. — Всё испортила, стерва. Никакого барыша.
— Добил хоть, чтоб не мучилась понапрасну? — спросил Степан, и в его голосе прозвучала слабая, почти неуловимая искра чего-то, что могло бы быть состраданием.
Виктор усмехнулся снова, и эта усмешка была похожа на лёгкий ледяной ветерок.
— Ещё чего. Пулю тратить на такое дело не стал. Накинул ей на шею крепкую проволочную петлю, к стволу прикрутил. Пусть помучается, раз уж мне весь план испортила. Сама сдохнет, никуда не денется.
Он тяжело плюхнулся на сиденье внедорожника и с силой дёрнул дверцу, чтобы она захлопнулась с оглушительным стуком.
— Давай, жми на газ. И так из-за этой дряни полдня потеряли.
Машина сорвалась с места, её фары, словно слепые глаза, разрезали сгущающуюся лесную темень. Сидевшим в тёплой кабине людям не было дела до хрипящего в петле живого существа, оставленного на медленную и мучительную смерть в наступающей тишине.
Проволочная петля врезалась в шею, будто живая и злобная змея, с каждым часом затягиваясь туже. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием, каждый выдох отзывался тупой, раскалённой болью в груди. Жажда, сухая и неутолимая, выжигала горло, а тело сотрясали приступы лихорадочной дрожи. Волчица лежала, почти не чувствуя земли под собой, то проваливаясь в тяжёлую, бесцветную пустоту, то вновь возвращаясь в реальность, где боль вспыхивала с новой, ослепительной силой. Время перестало течь, распавшись на бесконечные промежутки между страданием и забытьем.
На вторые сутки, когда солнце снова поднялось над лесом, тишину нарушил осторожный, едва слышный хруст сухой ветки под чьей-то тяжёлой лапой. Волчица с неимоверным трудом приоткрыла слипшиеся веки и увидела перед собой напряжённую, настороженную морду крупного пса. Это был не простой деревенский дворовый пёс. В его статной, поджарой фигуре, в манере неслышно ступать и в умном, изучающем взгляде читалась иная, дикая кровь. Волкособ — дитя двух миров, он впитал в себя силу и осторожность лесного зверя, но в его повадках угадывалась и привычка к человеческому жилью, к очагу.
Он замер, обнажив крепкие клыки, из его груди вырвалось низкое, предупреждающее рычание — и тут же серая тень метнулась в сторону, растворившись в зарослях. Но он не ушёл. Она чувствовала это всем своим истерзанным, горячим телом: незваное, чужое присутствие оставалось рядом, пряталось в тени молодых ёлочек, неотступно следило. Из её пересохшей глотки вырвался тихий, почти неслышный скулёж — не угроза и не зов сородича, а слабая, отчаянная просьба о пощаде, о помощи. И лес, казалось, услышал её. Пёс снова показался из-за деревьев, уже без злобы, медленно, с величавой осторожностью приблизился и принялся обнюхивать неподвижную пленницу, его тёплое дыхание касалось свалявшейся шерсти. Озноб вновь сотряс её тело, и тогда он, не раздумывая, лёг рядом, плотно прижавшись сильным, тёплым боком, делясь своим дыханием, своим живым, спасительным теплом. Волчица смотрела на него мутным, угасающим взглядом, в котором вспыхнула искра недоумения и тихой благодарности, — и снова провалилась в глубокий, беспамятный сон.
Очнулась она в полном одиночестве. Солнце стояло уже высоко. Пёс вернулся лишь спустя несколько часов и молча положил у самой её морды свою добычу — ещё тёплую, неощипанную лесную птицу. Волчица с трудом разомкнула челюсти, сделала несколько вялых, беспомощных движений языком, ощутив солоноватый вкус крови и тёплого мяса, — и на большее сил не осталось. Мир снова поплыл, краски потускнели, и сознание мягко, без сопротивления, ушло в тёмные, бездонные воды.
Когда она пришла в себя вновь, боль никуда не исчезла. Она лишь видоизменилась, стала привычным, но от того не менее страшным фоном существования. Проволока всё так же врезалась в шею, не давая свободно вздохнуть, а простреленная лапа отзывалась глухим, тянущим огнём при малейшей попытке пошевелиться. Волчица лежала неподвижно, слушая собственное прерывистое дыхание и далёкие, безразличные лесные звуки, понимая лишь одно — страдание не отступило, но её организм, вопреки всему, всё ещё боролся за жизнь, за каждый следующий миг.
К вечеру он привёл подмогу — следом за ним через кусты, ломая ветки, продирался человек. Почуяв чужака, волчица выдала слабое, хриплое рычание, но уже через мгновение перед ней стоял немолодой мужчина с проседью в бороде и карабином за плечом. Осмотрев пленницу, он удивленно покачал головой и обратился к своему питомцу:
— Ну и ну, Верный! Так вот куда ты пропадал всё это время? Что же ты молчал, старый друг, она же тут на краю света балансирует…
В голосе незнакомца звучало такое глубинное, тихое спокойствие, что лесная жительница, против собственной воли, почувствовала к нему странное, инстинктивное доверие. Когда человек начал аккуратно возиться с проволочным узлом, она лишь предупреждающе ворчала, скаля клыки. Однако резкая, пронзительная боль от прикосновения к воспалённой ране на шее заставила её клацнуть зубами у самой руки мужчины.
— Тише, тише, красавица лесная! Не кусайся, я же спасти тебя хочу, — негромко, без тени страха или злобы проговорил он. — Я Михаил, местный егерь, и моя работа — присматривать за этим лесом, оберегать его. Не знаю, чьих это рук дело, но те ироды мне не товарищи. Ну-ка, потерпи еще секунду, надо снять эту удавку, совсем она тебе в горло впилась, до кости.
Верный суетился рядом, тычась носом то в руку хозяина, то в бок волчицы, подбадривая раненую своим спокойным присутствием. Наконец Михаилу удалось распутать и разомкнуть жестокий проволочный узел. Волчица, почувствовав долгожданную свободу, предприняла слабую попытку встать, но тело предало её, лапы подкосились, и она тут же завалилась на бок, издав жалобный стон.
— Да, дела твои плохи… — глубоко вздохнул егерь, внимательно осматривая зверя. — Совсем ты обессилела, девка. Нога навылет пробита, сама до логова не доковыляешь. Что ж, раз такое дело, придется мне тебя на себе тащить. Только уговор: зубы придержи, не распускай.
Путь до деревни выдался долгим и тяжёлым. Михаил шёл медленно, стараясь двигаться максимально плавно, чтобы не тревожить раны своей ноши. Всю дорогу он не умолкал, разговаривая то с волчицей, то с Верным, делясь какими-то своими, сокровенными мыслями, будто лес был его единственным исповедником. Он нес её в свой старый, покосившийся дом на окраине, где его ждали дочь Лика и маленький внук Тимофей.
— Скоро увидишь моё семейство. Они ведь только недавно из города перебрались, после того как у Лики с мужем всё разладилось. Вернулась дочка под отчий кров, с ребёнком. С тех пор как я овдовел семь зим назад, мы тут с Верным бобылями вековали, верно, старый? А теперь вот Лика приехала. Она у меня медик, в местном фельдшерском пункте заправляет.
Михаил на мгновение умолк, поправил ремень на плече, осторожнее перехватил ношу и только потом продолжил, уже тише, словно размышляя вслух.
— Старики наши на неё чуть не молятся — добрая она, вся в покойную мать свою пошла. И тебя она на ноги поставит, уж поверь. Только вот в людях она так же плохо разбирается, как и ты, лесная: вечно ей всякие мерзавцы и обманщики попадаются. Эх, бедолага моя… Попадись мне тот живодер, что тебя к дереву прикрутил, я бы с ним по-свойски поговорил.
Когда егерь, запыхавшись, переступил порог дома с бесформенным серым комком на руках, Лика только всплеснула руками, и глаза её округлились от изумления:
— Папа! Ты где же её раздобыл? Что случилось?
— В районе Глухой балки, что у самой старой трассы. Верный след взял, привёл. Глянь, дочка, лапа прострелена насквозь, да и шею проволока до кости стерла. Живодеры привязали её там, на погибель.
— Да как же рука-то у них поднялась? — возмущённо воскликнула Лика, и её глаза наполнились гневом и болью. — Совсем у людей души очерствели, одни камни вместо сердец. Неси её скорее в горницу, я сейчас за лекарствами сбегаю, за бинтами.
Лика, с ловкостью, присущей опытному медику, обработала страшные раны, наложила чистые повязки, но общее состояние лесной гостьи всё равно внушало ей самые серьёзные опасения.
— Я, конечно, проколю ей полный курс антибиотиков, но гарантий никаких, папа, — вздохнула она, отходя от импровизированной лежанки в углу сеней. — Она до крайности истощена, обезвожена, да еще и крови сколько потеряла. Шансы — пятьдесят на пятьдесят.
— Погоди-ка, Лика, — Михаил вдруг хлопнул себя по лбу, словно что-то вспомнив. — Я же совсем забыл! Рядом с ней в лесу курица валялась, растерзанная. Сама-то она охотиться не могла в таком виде. Получается, это наш Верный её подкармливал?
— Ну точно! — Лика прижала ладонь к губам, чтобы сдержать улыбку. — А баба Марфа на днях как раз сетовала, что у неё с насеста несушка пропала. Вот ведь хитрец, настоящий разбойник, полностью оправдывает свою кличку!
Шли дни, одна за другой сменялись недели. Окруженная тихой заботой и сытным кормом, волчица понемногу стала набираться сил, в её глазах, глубоких и жёлтых, как осенняя луна, снова зажегся острый, живой огонь. Единственным, кого она поначалу не желала подпускать к себе близко, был маленький Тимофей — при его появлении хищница прижимала уши и начинала глухо, предупреждающе рычать. Лика строго-настрого запретила сыну приближаться к зверю без присмотра.
Однако Верный, словно понимая суть проблемы, взял на себя роль мудрого посредника: он подводил осторожного мальчика к лежанке и всем своим видом — спокойным взглядом, вилянием хвоста — показывал, что бояться нечего. В конце концов Тимоша осмелел и стал, затаив дыхание, осторожно гладить волчицу по могучим лапам, нашептывая что-то ласковое и бессвязное. Та замирала и терпела, хотя её взгляд оставался настороженным и недовольным, полным древней, недоверчивой мудрости.
Однажды вечером Михаил, пристроившись на чурбаке рядом с ней в сарае после кормежки, негромко, задумчиво произнес:
— Ну вот, окрепла ты, красавица лесная, шерсть заблестела, взгляд стал зорким. Пора тебе и честь знать, скоро обратно в свою чащу пойдёшь, к вольной жизни.
До полного выздоровления волчица прожила у егеря, набираясь сил в прохладном полумраке сарая, под присмотром верного друга-волкособа. А когда пришел срок, так и случилось — она просто ушла. Однажды утром дверь в сарай оказалась приоткрытой, а на подстилке никого не было. Она исчезла в лесной чаще, так ни разу и не оглянувшись на спасших её людей, растворившись в зелёном мареве, как тень.
— Ну вот и верь после этого в звериную благодарность, — с лёгкой, печальной усмешкой произнесла Лика, глядя на пустую опушку за околицей. — Правы люди в старой пословице: сколько волка ни корми, он всё равно в лесную чащу смотрит.
Михаил лишь задумчиво прищурился, глядя в ту же даль, и покачал седой головой, не разделяя её скепсиса.
— Ошибаешься, дочка. Глубоко ошибаешься. У этих зверей душа и память куда глубже, чем нам, людям, порой кажется. Она не ушла. Она вернулась туда, где её место. Это и есть её благодарность — жить так, как предназначено судьбой.
Шли дни, незаметно перетекая в недели. Верный, как и прежде, не отходил от хозяина ни на шаг во время обходов, но Михаил стал замечать, как пёс порой замирает на полном ходу, задирает голову и долго, напряжённо ловит носом ветер, будто надеясь вновь почуять знакомый, дорогой сердцу запах. И вот однажды, во время утреннего обхода у кривого ручья, среди густых зарослей ольшаника мелькнул знакомый серый бок. Пёс мгновенно насторожился, замер на секунду, а затем, сорвавшись с места, бесшумно исчез в зелёной кутерьме листвы.
Михаил осторожно раздвинул ветви и замер от неожиданности и тихой радости: Верный и волчица стояли нос к носу, неподвижно, приветствуя друг друга после разлуки. Лесная гостья ластилась к нему, по-собачьи виляя опущенным хвостом, то и дело прижимаясь мордой к его шее, к широкой груди. Старик не стал мешать их свиданию, уважая эту странную, прекрасную дружбу, и тихо, стараясь не шуметь, пошёл своей дальней дорогой. Впрочем, уже через несколько минут Верный нагнал его и, немного виновато повиливая хвостом, преданно заглянул в глаза, словно спрашивая разрешения на эту вольность.
Вскоре такие визиты стали регулярными, превратились в красивый, немой ритуал. Стоило вечерним сумеркам опуститься на покосившиеся избы и огороды, как на самой границе леса, где темнота была гуще, возникала знакомая серая тень. Верный начинал изводиться, беспокойно похаживая по двору, подходя к Михаилу, сидевшему с трубкой на крыльце, и всем своим видом — умоляющим взглядом, тихим поскуливанием — умолял отпустить его на волю, на свидание.
— Ну ступай, раз зазноба твоя лесная пожаловала, — посмеивался егерь, махнув рукой в сторону леса. — Беги, бродяга безответный, не томи свою дикую подругу!
И чёрной, стремительной тенью пёс уносился в наступающую темноту, чтобы раствориться в ней через мгновение.
— Дедушка, а вдруг он насовсем уйдет и не вернется к нам? — с детской, неподдельной тревогой в голосе спросил Тимофей, примостившийся рядом на ступеньках и обхватив колени руками.
— Не бойся, внучок, — тихо, успокаивающе сказал Михаил. — К нашему порогу он дорогу всегда найдёт, даже в самую тёмную ночь. Верный нас любит… Да и её, чай, оставить не может. Раз она его своим вожаком признала, своим спутником — это на всю жизнь. У волков такие узы — закон, сильнее смерти.
— Прям совсем-совсем навсегда? — шмыгнул носом Тимоша, глядя на деда большими, серьёзными глазами.
— Совсем и навсегда, — твёрдо кивнул старик. — Мне ещё мой отец, твой прадед, рассказывал историю, что слышал от своего отца. Твой прапрадед, Семён, когда-то, давным-давно, выходил волчонка-сироту. Мать тому охотники лихие убили, а он — маленький совсем, слепой, еле дышал. Дед его в рубашке за пазухой носил, из соски козьим молоком кормил, и в лес с собой брал, не разлучался. А как подрос, окреп — отпустил на все четыре стороны.
— И он не убежал, не забыл? — удивился мальчик, раскрыв рот.
— Убежал, конечно. В самую глухую чащу. Но ненадолго, — Михаил усмехнулся, и в его морщинистом лице появилось что-то теплое, родное. — Потом стал приходить. Молча, неслышно. Посидит на краю двора, посмотрит своими жёлтыми глазами — и обратно, в свою стихию. А через годы уже не один явился, а с волчицей поджарою, статной. Будто похвастаться привёл, мол, смотри, какой у меня клад нашёлся.
Тимофей слушал, затаив дыхание, не шелохнувшись.
— Дед Семён угощение им всегда оставлял, — продолжил старик, глядя куда-то в сторону темнеющего леса. — Молока в глиняное корыто нальёт, кусок мяса вынесет. Так и дружили они, по-соседски. Много зим.
Он помолчал, затянулся трубкой, выпустив колечко дыма.
— А потом тот волк, уже седой, долго не появлялся. Сердце у деда заныло, затосковало, — Михаил провёл ладонью по колену, смахнув невидимую пылинку. — Пошёл он в чащу, по старой памяти… и нашёл его у лесного ручья, на том месте, где они всегда встречались. Старый уже был, силы покинули. Вокруг, поодаль, сыновья его стояли, молодые да дерзкие, а та самая волчица рядом сидела — не отходила ни на шаг, сторожила последний покой.
— И что… дальше? — шёпотом, боясь спугнуть тишину, спросил Тимофей.
— Похоронил он его там же, у воды, — ответил Михаил просто. — По-человечески, с почестями. А когда позже пришёл проведать могилу — нашёл на ней и волчицу. Не пережила она разлуки, легла и не поднялась.
Старик глубоко вздохнул, и взгляд его стал отрешенным, устремлённым вглубь времён.
— Когда-нибудь, Тимоша, я тебя к тому месту сведу, — произнёс он, заметив, как по лицу внука потекли крупные, блестящие на закатном свете слёзы. — Ну что ты, маленький, о чём это ты? О чём плачешь?
— Мне их так жалко, дедушка… так горько за них… — всхлипнул мальчик, утирая лицо рукавом.
— Это доброе, светлое чувство, — одобрительно кивнул Михаил, положив тяжёлую, жилистую руку на его стриженую голову. — Значит, в тебе живет душа, способная сопереживать, чувствовать чужую боль, даже звериную. Это редкость и драгоценность. Но слезы утри — мужчине положено быть крепким и стойким, как дуб. Пройдут годы, ты, быть может, переберешься в большой город, жизнь тебя закрутит, но пообещай мне сейчас, что никогда, ни при каких условиях не станешь чёрствым, равнодушным к природе и её беззащитным обитателям. Обещай, что сердце твоё останется мягким.
— Обещаю, деда. Даю честное слово, — твёрдо ответил мальчик, вытирая последние слёзы и стараясь выглядеть взрослым.
— Вот и ладно, пойдём в дом, солнце село, да и мама уже зовёт к вечернему столу, наверное.
— Деда, а Верный? Он ведь точно-точно вернется домой, к своему месту?
— Даже не сомневайся, этот вольный бродяга нас не бросит, — улыбнулся Михаил, поднимаясь со ступенек. — У него два дома теперь. И оба в его сердце.
И действительно, едва занялось рассветом, пёс уже как ни в чём не бывало сопел на своей привычной, потёртой лежанке в сенях, свернувшись калачиком.
За ужином Михаил, хмуря седые брови, поделился с дочерью тревожными новостями: на соседнем, пограничном лесном участке, оставшемся без присмотра после ухода старого егеря, вовсю орудуют браконьеры — под их слепые, жадные выстрелы попали уже два лося-подростка и молодая олениха с детёнышем.
— Теперь этот район тоже за мной закрепили, — сообщил он, отодвигая пустую тарелку. — Полномочия расширили, бумаги подписали, так что в лесу я теперь буду пропадать подолгу, на дальних кордонах ночевать. Не страшно вам будет тут одним хозяйничать, без мужского плеча?
— О нас не беспокойся, папа, кругом же люди, соседи, — ответила Лика, но лицо её помрачнело. — А вот за тебя сердце не на месте, ночами спать не буду. Те, кто закон нарушает, народ лихой, отчаянный, на всё пойдут, лишь бы свои шкуры спасти.
— Ничего, я с лиходеями управлюсь, — уверенно, но без хвастовства отозвался Михаил. — Недавно уже пересекся с одним таким «охотником», доходчиво объяснил, что на моей земле, под моей охраной, ему не рады. Ушёл, понурив голову.
— Ох, береги себя, родной, — только и вздохнула дочь, понимая, что отговаривать бесполезно. — Береги пуще глаза.
Минуло совсем немного времени, не больше недели.
Воскресное утро, тихое и солнечное, началось с резкого, тревожного стука в дверь. На пороге, запыхавшись, стояла взволнованная девушка, внучка соседки Марфы.
— Лика Михайловна, беда! Бабушке моей совсем худо, вчера с вечера жалуется, а сейчас и встать не может! Бегите скорее в амбулаторию, умоляю!
— Сейчас, Настенька, только сумку возьму, — отозвалась Лика, мгновенно преображаясь из домохозяйки в собранного медика. — Пожалуйста, присмотри за Тимофеем. Он ещё спит, не буди, пусть высыпается. Отец четвертый день в лесу, на дальних кордонах, с проверкой. Может, только к вечеру объявится, так что мне сына оставить сегодня не на кого.
— Конечно, не волнуйтесь, я за ним пригляжу, как за своим братишкой, — пообещала девушка, кивая.
Лика вернулась лишь в густых, синих сумерках. Состояние старушки оказалось тяжелым, пришлось не просто оказать помощь на месте, но и сопровождать её в районную больницу, опасаясь осложнений в долгой дороге. За сына Лика была спокойна: Настя слыла девушкой надёжной, умной, да и двор у них был общий, неогороженный — дети там всегда носились гурьбой, под общим присмотром. Так и вышло. Настя дождалась, пока Тимофей проснётся, накормила его вкусными оладьями с мёдом, одела потеплее и увела к себе, где уже собиралась ватага ребятни. Днём поднялся обычный, весёлый детский шум — бегали, кричали, играли в прятки и казаков-разбойников, то и дело исчезая за старыми сараями и разлапистыми яблонями. Взрослые были где-то рядом, хлопотали по хозяйству, но взгляд за всеми сразу не уследишь.
Никто не заметил мужчину, который притаился в густых кустах у самого края двора, у старой, покосившейся изгороди. Он стоял давно, не шевелясь, будто вросший в землю, часть пейзажа, и внимательно, неотрывно следил за белоголовым мальчиком, который громче всех смеялся и командовал в играх.
— Тимофей… — негромко, но внятно окликнул он, когда ребёнок на миг отбежал от общей кутерьмы в сторону забора, погнавшись за мячом. — Иди-ка сюда на секунду. У меня для тебя кое-что есть интересное.
Он протянул яркую, блестящую шоколадку в красной обёртке. Мальчик, не чувствуя скрытой угрозы, подошёл ближе, curiosity взяла верх.
— Твоя мама — Лика? — спросил незнакомец будто между делом, небрежно, но глаза его внимательно выхватывали каждую деталь лица ребёнка.
— Да, — просто кивнул Тимофей, принимая угощение.
В следующее мгновение сильная, цепкая рука, как стальной капкан, сжала ему плечо. Боль была такой внезапной и острой, что он вскрикнул — коротко, по-детски, от испуга. Крик долетел до играющих во дворе, но мужчина уже тащил ребёнка в сторону густых зарослей лозняка, прикрывая ему рот своей грубой, потной ладонью. Несколько ребят, услышав крик, побежали следом, но кусты сомкнулись за спинами, и узкая, звериная тропка тут же оборвалась, растворилась.
Когда Тимофея не нашли ни за сараем, ни у речки, куда они иногда ходили купаться, во дворе поднялся настоящий переполох, перешедший в испуганный плач. Настя почувствовала, как у неё внутри всё холодеет и обрывается. Она металась, звала мальчика по имени всё громче и отчаяннее, пока холодная, страшная догадка не пронзила её, как ледник, — случилось непоправимое.
Лика вернулась под самое темное, глухое вечера. Её на пороге встретили бледные, перекошенные от ужаса лица и чужие, сбивчивые, путаные слова.
— Лика… прости… я не доглядела… — Настя не выдержала и разрыдалась, цепляясь за её руку. — Я отвернулась… всего на минуту, не больше…
Лика побелела, как стена дома. Она не кричала, не плакала — просто развернулась лицом к чёрной стене леса, словно уже знала, где искать, куда идти. В её позе была страшная, каменная решимость.
— Собирайте всех, кто может идти, — сказала она глухо, без интонаций. — Мужиков, парней. Надо прочёсывать чащу. Сейчас же.
В этот самый момент на тропе, ведущей от леса, показалась усталая фигура Михаила с Верным у ног. Услышав об исчезновении внука, он шагнул к дочери — и едва успел подхватить её, когда у неё вдруг подкосились ноги, и всё тело обмякло.
— Тише, дочка… тише, родная… — проговорил он, крепко прижимая её к своей старой, но ещё сильной груди. — Не падай духом. Мы его найдём. Обязательно найдём. Он жив, я чувствую.
И словно в ответ на его слова, лесную тишину, повисшую над деревней, разорвал протяжный, леденящий душу вой — низкий, яростный, полный нечеловеческой силы и зовущий за собой. Верный вздрогнул всем телом, поднял голову, навострил уши и, узнав голос, сорвался с места с глухим, взрывным лаем, несущимся вперёд, как пуля. Михаил, Лика и несколько собравшихся мужиков, схвативших кто топор, кто рогатину, побежали за ним, ломая ветки, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги, движимые одной мыслью.
На небольшой, залитой лунным светом поляне их ждала картина, от которой у всех перехватило дыхание и кровь застыла в жилах. Волчица стояла, оскалив в свете луны белые, смертоносные клыки, прижимая к земле одного мужчину, который дрожал мелкой дрожью от ужаса и не смел пошевелиться. Чуть поодаль, без сознания, в неестественной позе лежал второй — тот самый, Виктор. А за стволом старой, корявой сосны, сжавшись в крошечный, испуганный комок, прятался Тимофей.
Увидев мать, мальчик сорвался с места и, рыдая навзрыд, бросился к ней, спотыкаясь и падая.
— Мамочка… мамочка… — всхлипывал он, вцепившись в её платье. — Он меня тащил… бил по лицу… А тот ждал с машиной… Если бы не она… не волчица… — он оглянулся через плечо на серый силуэт. — Она выскочила из темноты, как молния… и спасла меня…
Один из мужиков, коренастый и сильный, шагнул к тому, кто ещё был в сознании, и грубо схватил его за ворот рваной куртки.
— Зачем вам ребёнок понадобился?! — его голос сорвался на хриплый, животный рёв. — Что вы, твари, творили?! Говори!
— Хотели егеря прижать… чтобы не мешал… — прохрипел тот, не поднимая глаз, и в его голосе слышалось только желание выжить. — Припугнуть серьёзно… чтоб не лез на наши угодья… Мальчик — как рычаг…
Лика, прижимая к себе сына, всмотрелась в его грязное, перекошенное страхом лицо — и замерла, будто увидела призрак.
— Степан?.. — выдохнула она, и в её голосе прозвучало одновременно и омерзение, и жалость. — Неужели это ты… до такого опустился?
— Лика? — он побледнел ещё больше, переводя растерянный взгляд с неё на мальчика. — Это… это что же получается…
— Ты знаешь его? — глухо, с опасной тишиной в голосе спросил Михаил, медленно подходя.
— Знаю, отец, — сказала Лика, прикрывая Тимофея собой, будто щитом. — Это тот самый человек, который бросил меня, узнав, что я жду ребёнка. Ушёл, как в воду канул.
Степан смотрел на плачущего мальчика, как на своё отражение в кривом зеркале, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, мучительное.
— Так он… мой сын?..
— Нет, — резко, отрезая, ответила Лика, и её голос зазвенел, как лезвие. — Он только мой. И ты к нему не имеешь никакого отношения. Никакого.
Сирены разрезали ночную тишину уже позже, когда всё было кончено. Полиция и скорая забрали обоих. Виктор до больницы не дожил — его настигла собственная пуля, отрикошетившая в суматохе. Степану же предстояло долго и сурово отвечать перед законом за содеянное…
Пролетели годы, незаметно, как осенние листья под ветром.
Ради учёбы сына, ради его будущего Лика перебралась в город, но каждое лето, каждые каникулы Тимофей неизменно проводил у деда в старом доме. Старость не пощадила ни Михаила — его спина согнулась, ни Верного — шерсть поседела, походка стала тяжелее, но верный пёс по-прежнему находил силы уходить в чащу к своей лесной подруге, деля преданность между старым хозяином и ею, своей избранницей.
Однажды Тимофей, уже ставший высоким, крепким юношей, обняв деда за плечи на крыльце, спросил задумчиво:
— Деда, а где Верный? Что-то его не видать с утра.
— В лесу пропадает, — вздохнул Михаил, глядя на опустевшую лежанку. — Уже вторые сутки не возвращается. Чует сердце, время его, видно, приходит.
— Знаешь, дед, я ведь ту твою историю, про волчью верность, которую ты мне в детстве рассказывал, всю жизнь в самом сердце ношу, — тихо сказал юноша. — Раньше сомневался, думал — красивая сказка. А теперь вижу: наш Верный со своей волчицей до самого конца вместе, хоть и оба седые, старые уже. Я ведь не просто так приехал в этот раз. Решил — остаюсь здесь насовсем. Хочу, как и ты, лес беречь, жить в гармонии с природой, а не вопреки ей.
— А мать как же? Неужто отпустила тебя, смирилась? — удивился старик, глядя на внука испытующе.
— У неё своя жизнь, деда. Она снова замуж вышла, за хорошего человека, счастлива теперь. Сама мне сказала, чтобы я за своей мечтой шёл, не оглядывался. Она понимает.
— Дело хорошее, благородное, — кивнул Михаил, и в его глазах заблестела гордость. — Да только как ты тут один-то будешь? Невест-то в нашей глуши днём с огнём не сыщешь, где жену искать будешь, род продолжать?
— Я не стану хватать первую встречную, лишь бы была, — серьёзно, по-взрослому ответил Тимофей. — Хочу встретить ту одну, что будет предана мне так же, как волки друг другу преданы. Если уж простой пёс сумел найти такую любовь и верность в глухом лесу, то и я свою вторую половину среди людей отыщу, обязательно. Кстати, я ведь задержался в городе в прошлый раз не просто так — обивал пороги ведомства, бумаги собирал. И добился-таки своего. Все подписи стоят. Теперь я официально твой помощник, второй егерь на этом участке. Ты ведь не против такого напарника, старый волк?
— О чём речь, Тимоша! — Михаил радостно, со всей силой хлопнул внука по плечу, и его лицо озарилось молодой, счастливой улыбкой. — Я только за. Тем более скоро этим землям, по слухам, статус настоящего заповедника присвоят — охраны и внимания много понадобится. Пойдём-ка, я тебе кое-кого покажу, пока светло.
Он повернул к дому и, помедлив на пороге, добавил тихо, доверительно:
— Волчица этой весной разродилась. Верный к ней всё ходил, сторожил логово, добычу носил. А один волчонок… самый мелкий, видно, слабенький оказался. Она его, умница, неподалёку от нашего жилья, на опушке, оставила — видно, понимала, что мы его выходить сможем. Я его в корзинке держу, выкармливаю. Вот он и прижился у нас.
Тимофей заглянул в тёплую корзинку, стоявшую в углу сеней у печки, и весело рассмеялся, увидев там спящий чёрный, пушистый комочек. Он осторожно, нежно поднял волчонка на руки. Тот сладко, по-детски зевнул, показав крошечные острые зубки, и открыл сонные, бархатные глаза цвета тёмного мёда.
— Ну привет, наследник Верного, — улыбнулся Тимофей, чувствуя, как к его пальцам прижимается тёплый, влажный нос. — Как же нам тебя величать, а?
Михаил посмотрел на чёрный, доверчивый комочек, задумался на секунду, и его голос прозвучал тихо, но очень ясно:
— Пусть будет Друг. Просто и честно. Волки ведь иначе не умеют — если принимают в свою стаю, в свою жизнь, то навсегда. Верный, как его отец, и рядом — до последнего вздоха. Друг.
— Друг… — повторил Тимофей, и кивнул, глядя в умные детские глаза зверя. — Хорошее имя. Твёрдое. Таким он и вырастет — настоящим Другом.
Волчонок, словно соглашаясь и принимая своё предназначение, тихо, по-щенячьи тявкнул и доверчиво лизнул ладонь нового хозяина. Мужчины — старый и молодой — переглянулись, и в их взглядах, полных взаимопонимания и тихой радости, было что-то вечное, переходящее из поколения в поколение. Тимофей присел на sun-warmed ступеньки крыльца, а Друг, уютно устроившись у него на коленях, свернувшись клубочком, снова заснул — и в этом сне, чистом и безмятежном, перед ним только начиналась долгая, полная лесных дорог, звёздных ночей и беззаветной верности жизнь. А над крышей старого дома, над лесом, над всей землёй медленно и величаво плыло в вышине чистое, бесконечное небо, хранящее вековую тишину и мудрость.
