Мой муж надел форму полицая, чтобы «спасти семью» — ну что ж, я спасла ее по-настоящему: сдала его НКВД, а его любовницу-ленинградку отправила в свой разбомбленный город. Мне плевать, что шепчут соседи, я выжила
В просторной, крепко срубленной хате, что стояла на краю станицы, под соломенной крышей, поселилась нежданная гостья. Варвара Крутко, молодая хозяйка, приняла в свой дом семью из далекого Ленинграда в самом начале зимы, когда председатель сельсовета, суровый и озабоченный, попросил ее об этом. Вдова солдата с двумя мальчуганами – старшим Саввой и младшим Левой – прибыла сюда, спасаясь от железного кольца, сжавшего родной город. Варвара не раздумывала ни минуты; она и ее супруг, сельский учитель Илья, всей душой тянулись к детям, хоть самим Господь пока не дал такого счастья – обвенчались они лишь осенью сорокового года. Хата, подаренная родителями, была новой, светлой и уютной, с просторной горницей и печью, пахнущей свежим хлебом и сушеными травами. Она легко вместила в себя еще одну изломанную судьбу.
— Главное — удалось детей уберечь, а это самая большая ценность на свете, — тихо и твердо говорила Варвара, когда Анна, так звали ленинградку, не в силах сдержать тоску, умывалась слезами, вспоминая уют квартиры с книгами, шумные проспекты и тишину читальных залов.
Городская жительница, тонкая и хрупкая, как стебелек, она мало что смыслила в тяжелом сельском быте. Ей было нелегко, но она безоговорочно верила словам своей спасительницы. Главное — дети живы. Тайком, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить сыновей, она выплакивала горе по мужу, Никите, на которого пришла похоронка еще в том страшном июле. Но с рассветом Анна гордо вскидывала голову, засучивала рукава ситцевой блузы и с неумелым, но жарким усердием помогала Варваре по хозяйству: доила корову, мела двор, ставила в печь горшки с похлебкой.
Так и текли их дни, недели, месяцы. Варвара и Анна вели дом, а Илья учил ребятню в станичной школе, а по вечерам, при свете керосиновой лампы, терпеливо выводил с Саввой и Левой буквы и цифры в потрепанной тетрадке. Савва пошел в первый класс, а маленький Лев, хоть ему и не было шести, смышленый и внимательный, ловил каждое слово, повторяя все за братом.
Иногда, когда груз забот становился слишком тяжел и душа просила тишины и покоя, Варвара с Ильей уходили в тихую рощицу за околицей. Там, под сенью старых дубов и кленов, было их сокровенное место. Там Варвара вновь ощущала себя юной девушкой, а не уставшей женщиной военного времени. Здесь, среди шелеста листвы и пения птиц, они когда-то тайком встречались, укрываясь от бдительных родительских глаз, строили планы и мечтали о будущем…
Сентябрь 1942 года принес с собой леденящий душу ветер перемен. То, чего больше всего боялись станичники, случилось: по ухабистой дороге, поднимая тучи пыли, выползли стальные чудовища с черными крестами на броне. Волна немого ужаса прокатилась по станице, сковывая сердца. Лишь наивные дети, не ведая страха, норовили вырваться из цепких материнских рук, чтобы рассмотреть диковинные машины поближе. Всех жителей согнали к зданию сельсовета. Тех, в ком гнев и отчаянье пересилили осторожность, кто не смог сдержать крик протеста, расстреляли на месте… Семь человек… Затем прозвучала пламенная, на ломаном языке, речь немецкого командира, сулившего спокойствие и сохранность жизни в обмен на покорность и работу на «новый порядок». Запуганные, притихшие люди молча разошлись по своим домам. Немецкий офицер отобрал шестерых мужчин, самых крепких и видных, среди которых был и учитель Илья. Анна и Варвара, прильнув к холодному оконному стеклу, с замиранием сердца ждали, выглядывая его фигуру на пустынной улице.
— Чует мое сердце — не вернется он, — всхлипывала Варвара, сжимая в руках краешек платка. — Мужиков-то у нас раз-два и обчелся. Побоятся они оставлять таких.
Анна молчала. Какие слова утешения можно найти, когда в собственной груди ноет незаживающая рана? Но вдруг скрипнула калитка, и в сени тяжело ступая, вошел Илья. Варвара кинулась к нему, обвила шею руками, прижалась к груби солоноватой гимнастерки.
— Жив, жив, родной мой. Расскажи, зачем вас собирали, что будет?
Но Илья молча отстранился, зачерпнул ковшом воду из ведра и пил долго, жадно, будто пытаясь смыть с себя что-то. Отбросив ковш, он молча вышел во двор. Зная его упрямый, замкнутый нрав, Варвара решила не докучать расспросами. И вдруг с соседнего подворья донесся протяжный, душераздирающий вой. Мимо забора, спотыкаясь и ломая руки, промчалась соседка Дарья. Варвара выскочила на улицу и увидела подругу Галину, с которой вместе ходили на ферму. Та стояла неподвижно, словно изваяние, а по застывшему лицу беззвучно катились слезы.
— Галя, что случилось? Куда Дашка побежала?
— Сыночка своего снимать, — глухо, без интонации, ответила Галина.
— Как снимать? Что с Гришей?
— Вздернули его. Как и Витьку со Степаном. Зря бежит, не дадут, — женщина безнадежно махнула рукой.
Варвара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Витя, Степан и Гриша — все они были в той шестерке, что ушла вместе с Ильей.
— А твой, выходит, согласился. Тьфу! — Галина с силой плюнула, грозно сверкнула глазами и быстро зашагала прочь.
— На что согласился? — потерянно прошептала Варвара и, не в силах терпеть неизвестность, пошла в сад. Илья сидел на старом пне, бездумно ковыряя землю щепкой.
— Расскажи мне все, Илюша… Я твоя жена, я должна знать.
— Что должна? — Он поднял на нее глаза, и в них она увидела ледяную пустоту и темную, неизбывную ненависть. — Что муж твой стал предателем?
— Что ты говоришь? Кого предал?
— Для всех я теперь предатель. Для тебя тоже. Знаешь, почему я не болтаюсь там на веревке с Гришкой и другими? Потому что не захотели они надеть эту форму. Не захотели служить в их вспомогательной полиции.
— Ты… ты стал полицаем? — Варвара отшатнулась, будто от удара.
— Выбора не было. Либо виселица, либо вот это. Я выбрал жить. Ради тебя. Ради того, чтобы учить детей. Ради них, — он кивнул в сторону хаты. — Так что я, Иван да Игнат согласились. У них тоже семьи, детишки. А наш председатель… тебе лучше не знать, что с ним сделали за то, что плюнул тому офицеру в лицо.
Варвара побежала в хату, бросилась на кровать и зарыдала, глухо и безнадежно. Анна, уже все понявшая без слов, тихо подошла, села рядом, положила руку на ее вздрагивающие плечи.
— Он будет на них работать? Потому и жив остался?
— Да… Аннушка, прости, прости меня! — всхлипнула Варвара.
— Ты-то здесь при чем? В чем твоя вина? Да, люди осудят. Но он сделал этот выбор, наверное, думая о вас. О детях. Не терзай себя так, посмотрим, что дальше будет, — Анна тяжело вздохнула, хотя в ее душе бушевала своя буря. Ей предстояло жить под одной крышей с тем, кто служит врагу. Но еще вчера этот человек смеялся, катая на спине Левочку, и терпеливо объяснял Савве, как ставить силки на птицу.
Ничего доброго из этого не вышло. На Варвару смотрели с молчаливым презрением, опасливо отводили глаза, шептались за спиной. Она все видела, все понимала и молча сносила, будто не замечая. Единственное, что ее страшило — какое будущее ждет их всех? Даже родная мать, Авдотья, перестала переступать порог ее дома, будто вычеркнула дочь из жизни. Сестры, у которых мужья воевали, стали холодны и отстраненны. Родители Ильи в одну из темных осенних ночей бесследно исчезли из станицы, прокляв сына-изменника.
А Илья будто и впрямь умер, едва облачился в черную форму с чужой повязкой на рукаве. С каждым днем в нем угасало что-то человеческое, проступала жестокая, чужая сущность. Варвара уже не узнавала в этом грубом, озлобленном человеке того юношу, с которым миловалась в тихой роще. Страх постепенно пропитывал ее душу, а за ним подкрадывалась и горькая, беспощадная ненависть, растущая с каждым выстрелом, который ее муж делал по приказу в спину своим же землякам…
Холодным февралем 1943 года Варвара почуяла перемену. Оккупанты засуетились, их голоса звучали все тревожнее. Илья нервничал, срывался на крик, пару раз даже ударил ее — раньше такое невозможно было представить. Хуже того, он стал придираться к Савве и Левке, мог лишить ужина за малейшую оплошность. И однажды вечером он тяжело опустился на лавку напротив Анны и произнес глухо:
— Доставай свои драгоценности, что из города прихватила.
— Нет у меня ничего, — Анна вцепилась в край стола так, что костяшки пальцев побелели. У нее и вправду были лишь две вещицы: тоненькое обручальное колечко и старинный бабушкин кулончик на потемневшей цепочке.
— Не ври. Знаю, что есть, — его лицо исказила злая гримаса. — Или… Савва, иди сюда.
Мальчик нерешительно подошел. Илья достал из ножен длинный нож. Анна вскрикнула.
— Илюша, да что ты… — Варвара шагнула к нему, коснулась руки, но он грубо оттолкнул ее. Анна, побледнев, встала, подошла к сундуку, вынула сверток и бросила его на стол.
— Ночью уезжаем, — бросил он, отпуская Савву. — Собирайся.
— А мы? — едва слышно спросила Анна.
— Вы остаетесь. Вам больше никуда не надо, — он натянул фуражку и вышел, хлопнув дверью.
— Что это значит? — с тоской прошептала Анна. — Я не понимаю.
— Чую я недоброе, — ответила Варвара. — Сегодня утром слышала, как он с Игнатом говорил. Тот твердил, что своих баб надо спасать, а остальных… на работы отправят.
— Это значит — в плен, — Анна опустила голову.
Варвара метнулась по горнице. Затем, посмотрев на перепуганные лица детей и на побледневшую подругу, взяла себя в руки, и голос ее прозвучал неожиданно твердо:
— Собирайте нужные вещи. Одевайтесь тепло, в самое крепкое.
— Что ты задумала?
— Бежать, Анна. Снег пошел, заметет следы. Скорее! Его до вечера не будет!
Женщины засуетились. В пустые наволочки стали сбрасывать самое необходимое: теплые платки, варежки, смену белья. В одну из них Варвара осторожно поставила чугунок с остывшей кашей, положила краюху хлеба, несколько картофелин. Не забыла и спички.
— Куда мы, Варя? В снегу потонем, нас быстро найдут.
— Ты в Бога не веришь, а я верю. Буду молиться, а ты повторяй. Идти шесть верст. Знаю одно место, где нас искать не станут.
— А Илья?
Варвара промолчала, а потом, взглянув на тот самый нож, оставленный на лавке, завернула его в тряпицу и спрятала за пазуху.
— На всякий случай.
— Неужели ты… его? — Анна ахнула.
— Это на все случаи. Собирай детей.
— Но куда же мы?
— Увидишь…
Наскоро набросав на клочке бумаги записку, Варвара выскользнула из хаты и побежала к дому матери, что стоял через несколько дворов.
— Чего пришла? — сурово встретила ее сестра, Елена, развешивавшая во дворе промороженное белье. — Муженек прислал?
— Лена, матери передай. И сама прочти. Объяснять некогда, каждая минута дорога.
Вернувшись, она застала Анну с детьми, уже готовыми к дороге, узелки в руках.
Они вышли, озираясь по сторонам. Дети, притихшие и серьезные, шли молча. Пройдя огородами, спустились к реке и двинулись по ее краю, к узкому, почти незаметному мостику. Перебравшись, они вздохнули чуть свободнее. Березовая роща приняла их в свое белоснежное молчаливое лоно, но следы на рыхлом снегу были слишком явными. Варвара, подняв обломанную ветку, старалась смазать их, идти зигзагами. Наконец, они выбрались из леска и пошли вдоль опушки.
— Не замерзли? — спросила Варвара мальчиков. Те отрицательно мотнули головами. — Молодцы. Скоро придем.
— И все же, куда? — не унималась Анна.
— Отец мой был заядлым охотником. Еще в тридцатом году вырыл в лесу землянку, где с товарищами ночевал. Смотри, тут и река близко, и поле. Место глухое. Вот туда и идем. Дай Бог, мать с сестрами успеют.
Землянку, почти полностью запорошенную снегом, они нашли. С трудом откопали дверь, отбили примерзший лед. Спустились внутрь. Было тесно, сыро, но цепко пахло землей, дымом и старой древесиной.
— Здесь и печурка была, — сказала Варвара, — но днем жечь нельзя, дым выдаст.
— А просторно, — заметила Анна, осматриваясь. Стены были укреплены горбылем, в углу виднелись нары.
— Отец месяц ее рыл, золотые у него были руки. Часто тут с отцом Ильи пропадал, матери наши ворчали, что они тут горилку распивают.
— А от чего он умер? — спросила Анна.
— Рыбаком был. В конце сорокового под лед ушел… — тихо ответила Варвара.
— Прости, не следовало спрашивать.
— Ничего. Зато теперь его труды нам жизнь спасают…
В углу они нашли заветренный кулек с пшеном, уже тронутый плесенью, и твердый, как камень, комок соли.
— Соль пригодится, не знаем, сколько тут сидеть придется.
— А если Илья сюда придет?
— Думай о хорошем, — отозвалась Варвара, но и сама этого боялась больше всего. Хотя в глубине души теплилась слабая надежда, что муж все же даст им шанс.
Вдруг снаружи послышались приглушенные голоса и шаги. Анна вскрикнула, прижала к себе детей. Варвара схватилась за нож. Но облегченно выдохнула, когда в проеме двери показалась знакомые лица: мать Авдотья, сестры Елена и Татьяна, а за ними — племянники: двенадцатилетний Макар Елены, и малыши Тани — пятилетняя Машенька и трехлетний Семен.
— Здравствуйте, мама, сестренки, — тихо произнесла Варвара.
— И тебе не хворать, — проворчала мать. — От своего-то полицая сбежала? Неужто в обиду дал бы?
— Не муж он мне больше, мама. Тот, кого я любила, здесь нет, — по лицу Варвары потекли горькие слезы.
— Спасибо, что предупредила, — кивнула Елена, хмурясь. — А другие? Что с другими будет?
— Не знаю, — прошептала Варвара. — Не в моих силах всех спасти. И я не уверена, что он сюда не придет. Но это наш шанс. Единственный.
Три долгих дня они провели в землянке, в страхе и холоде, экономя каждую крошку, отдавая большую часть скудной еды детям. Печурку топили только глубокой ночью, и то едва, чтобы не привлечь внимания. За эти дни отчуждение между Варварой и родными растаяло, как иней на солнце. Они поняли, что дочь и сестра страдала не меньше их, что ее сердце было разорвано надвое.
— Что дальше-то делать будешь? — спросила как-то Елена, сидя рядом на нарах.
— Не знаю, — покачала головой Варвара. — Лишь бы детей спасти. А там… как Бог даст. А где Макар-то?
— За хворостом пошел, — нахмурилась Елена. — Да что-то долго.
Она вышла наружу, огляделась. Следов вокруг было много, запутанных. Подойдя к опушке, она стала звать сына. И он появился вдруг, будто вырос из-под земли, глаза его горели.
— Где пропадал? — строго спросила мать.
— В станицу ходил! — выпалил мальчишка и взвизгнул, когда Елена ухватила его за ухо.
— Совсем с ума сошел?
— Мам, да я же на разведку! — обиженно выпрямился он. — Фрицев там нету! Наши ходят!
— Правда? Глазам своим верить? — не поверила Елена.
— Самых что ни на есть наших! А ты меня за ухо! — фыркнул Макар.
— За дело! Мог навести их сюда! Пошли, скажем нашим.
Сердце Варвары забилось чаще, когда Елена, запыхавшись, сообщила весть. Они осторожно, с опаской двинулись домой. Станица была пустынна и тиха, но на столбе у сельсовета уже развевался красный флаг. Многих односельчан недосчитались — молодых женщин угнали, а Ильи, Ивана и Игната нигде не было видно.
— Дай Бог, чтобы их успели взять, — перекрестилась Авдотья.
Вечером дети, накормленные и уставшие, заснули. Сестры с матерью разошлись по своим дворам. В опустевшей хате Варвара сидела у окна, смотря на причудливые морозные узоры.
— Завтра в сельсовет вызовут, — тихо сказала она. — Анна, меня, наверное, за мужнины дела… А ты живи здесь, вещи мои бери.
— Что ты говоришь! — Анна опустилась перед ней на колени. — Я пойду с тобой! Все расскажу! Как ты нас спасла, как сама от него страдала!
Варвара лишь грустно улыбнулась такой наивности.
— Все будет, — успокоила ее Анна. — Давай печь истопим, согреемся, смоем всю эту скверну. А завтра — новый день.
Она взяла корзинку для дров и вышла в сени. Варвара, помолчав, тоже поднялась и направилась в сарай. Набирая полено к полену, она вдруг услышала слабый, прерывивый шепот из темноты:
— Варюша… это ты?
От неожиданности она выронила охапку. Голос был знакомым до боли. Потянув за железное кольцо, она приподняла тяжелую крышку погреба. Внизу, в черной яме, стоял Илья. Его лицо, испачканное сажей и землей, было искажено страхом и отчаянием.
— Одна? — хрипло спросил он. Варвара кивнула.
Он быстро вскарабкался по скрипучей лестнице, опасливо озираясь.
— Что ты тут делаешь?
— Прятался. Сперва от них, когда отступать стали. Потом от наших… Охота за мной. Я должен был по списку еще трех сдать: Анну, твоих сестер. Тебя и тещу велели не трогать, я сказал, что мать твоя больна… А за других спросили бы. Когда не нашел вас, понял, что ты все угадала.
— Почему не пришел за нами? Не догадался, где мы?
— Догадался… Не пошел. Если бы с отрядом пошел, тебя бы тоже забрали. Вот и сам зарылся. А как наши пришли, сидел тут. Паша, есть что? Дышать есть не могу, — он пошатнулся.
Едва он повернулся к двери, Варвара, движимая внезапной ясной решимостью, схватила с верстака пустой, пыльный глиняный кувшин и со всей силы опустила его ему на голову. Пока он был без сознания, стащила с гвоздя крепкую веревку и связала ему руки и ноги. Она делала это, рыдая в голос, и слезы текли ручьями по ее лицу, падая на черную суконную шинель. В ней боролись воспоминания о прошлом счастье и жгучее сознание настоящего горя, которое этот человек принес многим.
Она вбежала в хату, крикнула Анне бежать в сельсовет и привести красноармейцев. Илья очнулся, стал умолять, клялся, вспоминал былые дни, но Варвара зажала уши руками и сидела так, не шевелясь, пока в сенях не раздались твердые, чужые шаги.
— Значит, вы от мужа отрекаетесь? — спросил ее следователь, капитан с усталым, но внимательным лицом.
— Отрекаюсь, — тихо, но четко ответила Варвара. — Он мне не муж уже давно.
— Но жили вместе, — прищурился капитан.
— А куда мне было деваться? Боялась за детей. Если бы что против него сделала, за нами бы сразу пришли. Они никого не щадят. Что теперь со мной будет?
Офицер долго смотрел на нее, изучая ее лицо, испуганное и вымученно-спокойное.
— Ступайте домой, гражданка.
Варвара встала и пошла к выходу, не веря своим ушам. И уже на пороге услышала вслед:
— Спасибо за сознательность.
Она лишь кивнула, не оборачиваясь, и вышла на крыльцо, где яркий зимний свет ударил ей в глаза, заставив снова смочить их слезами. Вернувшись, она спустилась в погреб. Среди узелков, приготовленных Ильей для бегства, она нашла ту самую тряпицу с бабушкиным кулоном и обручальным кольцом Анны.
Шло время. Наступила весна 1944 года. Варвару не трогали, хотя первые месяцы вызывали, задавали вопросы. Потом пришел приговор ее мужу. И хотя формально ее ни в чем не обвиняли, она чувствовала на себе тяжелый, неотвязный взгляд чужих и когда-то близких людей.
— Мы в Ленинград уезжаем, — объявила однажды Анна, вернувшись с почты. — Город освобожден, надо возвращаться, восстанавливать.
— Сильно хочешь уехать? — спросила Варвара.
— Да, — просто ответила Анна. — Здесь я словно на краю чужого гнезда. А там… если дом уцелел, есть две комнаты. Вернусь в ателье, к своей швейной машинке.
— Мне будет тебя очень не хватать, — грустно сказала Варвара. — Ты одна у меня и осталась. Сестры… далеки стали.
— А почему бы тебе не поехать со мной? — вдруг спросила Анна. — Что тебя здесь держит? Колхоз?
— Его, родимого, — слабо улыбнулась Варвара.
— Это мы уладим! — решительно сказала Анна.
Через несколько дней Варвара, Анна и мальчики покидали станицу, уезжая в райцентр, чтобы сесть на поезд.
— Как ты уговорила председателя? — не унималась Варвара. — Он ведь и слышать не хотел.
— Ну, уговорила, — уклончиво ответила Анна. — Сказала, что в Ленинграде руки нужны.
— Не верю я, что просто так, — покачала головой Варвара.
Анна лишь пожала плечами.
В вагоне, под мерный стук колес, они тихо разговаривали. Стемнело.
— Придержи простыню, переоденусь, — попросила Анна. — Спать хочется.
Варвара встала, держа перед подругой ткань как ширму. И вдруг ее взгляд упал на шею Анны.
— Где твой кулон? И кольцо? Ты же не снимала их с тех пор, как я вернула.
— Потеряла, — быстро ответила Анна, застегивая воротник.
Варвара опустила простыню и пристально посмотрела на нее.
— Не могла ты оба сразу потерять. Говори правду.
Анна вздохнула и села на полку.
— Председателю отдала. Откупилась, можно сказать.
— Ты с ума сошла! — ахнула Варвара. — Это же память!
— Память у меня здесь, — Анна приложила руку к сердцу. — А это — просто вещи. Давай спать, Варя. Устала я.
Эпилог
Дом Анны в Ленинграде оказался разрушен, но им выделили комнаты в коммунальной квартире на Петроградской стороне. Женщины работали на стройке, расчищая завалы, а Савва и Лев пошли в школу. В 1947 году Варвара устроилась на хлебозавод, а Анна — в ателье. Варвара откладывала с каждой получки понемногу и когда в 1948 году Анна выходила замуж за фронтовика Савелия, она подарила ей на свадьбу скромное колечко с бирюзой и ажурный кулончик. Анна отнекивалась, но Варвара настояла: «Это не возврат долга. Это подарок на счастье». Через полгода и Варвара связала свою жизнь с пекарем Сергеем, добрым и спокойным человеком, который подарил ей двух дочек.
Они жили в разных концах большого города, но их дружба, закаленная в горниле страшных лет, лишь крепла. Они были друг для друга тихой гаванью, опорой и самым верным свидетельством прожитой жизни. Каждое воскресенье, в любую погоду, они встречались: сначала у Анны, потом у Варвары, пили чай с вареньем, вспоминали станицу, теплые кубанские ночи и ту самую березовую рощу, что когда-то укрыла их от беды. Они видели, как растут их дети, потом внуки. И до самых седин, пока их не разлучила безжалостная река времени, они шли по жизни бок о бок, как две березы из той самой рощи — разные, но сплетенные корнями в одну, нерушимую, вечную память о том, что даже в самую густую тьму человек способен нести свой собственный, маленький, но неугасимый свет.
