За случайный танец в райцентре парня из города деревенские прижали к забору, чтобы «научить уму-разуму». Чтобы спасти его от жестокой расправы, хрупкой девушке придётся схватиться за отцовское ружьё
Летний воздух в доме культуры был густым и сладким, словно пропитанным пылью и давно не звучавшей музыкой. Владимир, прислонившись к косяку двери, ленивым взглядом скользил по полупустому залу, где под звуки устаревшего вальса медленно кружились две-три пары. Мерцающие гирлянды из бумажных цветов отбрасывали на стены причудливые тени, напоминая о недавно прошедшем празднике, чьё веселье уже успело выветриться, оставив после себя лишь ощущение утомительной пустоты.
— Даже потанцевать не с кем, — пронеслось в его мыслях, окрашенных тонкой, но назойливой ноткой сожаления. Тоска, тихая и беспричинная, медленно подступала к сердцу, рождая единственное желание — оказаться за сотни километров отсюда, в шумном и привычном городском многолюдьи. Но бежать было нельзя. Он дал слово отцу — продержаться, не ронять чести семьи, и в его голосе звучала железная уверенность, что вопрос о возвращении будет решён, причём скоро.
Владимир с горечью вспоминал, как после институтской скамьи, полной радужных надежд, судьба забросила его в этот тихий, забытый богом уголок. Лишь обещание родителя, твёрдое, как гранит, о достойном месте на одном из городских предприятий, согревало душу и позволяло смотреть вперёд с осторожным, но упрямым оптимизмом.
Его размышления прервало мелькнувшее в толпе светлое пятно. Это было платье — простое, из лёгкой ткани, и тонкий стан девушки, чьи волосы, подобные спелой пшенице, были собраны в небрежный узел. Память услужливо подсказала: он видел её прежде, неподалёку от своего казённого кабинета в строительном управлении. Она, кажется, жила где-то рядом, в одном из этих утопающих в зелени домов с резными наличниками.
Чтобы хоть как-то развеять скуку, он направился через зал, не спеша, измеряя шаги. Остановившись перед ней, он протянул руку — жест, скорее, вежливый, чем порывистый.
— Пойдём, потанцуем.
Девушка подняла на него глаза, и в них вспыхнули искорки живого интереса.
— Ангелина, — представилась она, и её улыбка была подобна летнему солнцу.
— Владимир.
— Я вас приметила… ещё месяц назад, кажется.
— Верно, — кивнул он, решая поддержать незатейливую беседу. — Приехал по распределению.
— И как вам в наших краях?
— Всё вполне сносно.
— Вы из большого города?
— Да.
— Понимаю, — в её голосе прозвучало тёплое, искреннее сочувствие. — Сама когда-то уезжала на курсы бухгалтеров. Так тосковала по родным местам, по этой тишине. И в вас эта тоска читается, она у вас в глазах.
Владимир с неожиданным любопытством всмотрелся в её лицо. Нельзя было назвать её красавицей с глянцевых страниц, но в её чертах была особая, трогательная правильность: светлые, чуть растрёпанные ветром волосы, прямой взгляд, веснушки, присыпавшие переносицу. Она казалась ему слишком простой, понятной до самой глубины, лишённой того загадочного флёра, той игривой сложности, которыми отличались городские его знакомые. Те были иными — в модных платьях, с острым умом и независимыми манерами.
Когда музыка смолкла, он неожиданно для себя предложил:
— А давай я тебя провожу.
Летний вечер уже давно перешёл в тёплую, бархатистую ночь. Воздух был густым и душным, пахнущим скошенной травой и предчувствием грозы. Они шли по пыльной дороге, и за время недолгой прогулки между ними незаметно установилось лёгкое, дружеское «ты».
— А на озере ты бывал? У нас оно особенное — большое, спокойное, вода в нём такая чистая, что каждый камушек на дне виден. А неподалёку лес — сосновый, смолистый… Там даже по утрам лоси приходят на водопой.
— Признаться, я ещё нигде не бывал, — с лёгким стыдом признался Владимир.
— Обязательно нужно посмотреть! — воскликнула она с такой горячей убеждённостью, что он невольно улыбнулся. — Тогда, глядишь, и по дому скучать перестанешь. Эти места душу лечат.
Она говорила с такой открытой, бесхитростной заботой, что было невозможно остаться холодным. Владимир почувствовал, как его самолюбие, уязвлённое несправедливым, как ему казалось, изгнанием, согревалось её участием. Ангелина тонко чувствовала его неприкаянность, его отчуждённость от этого мира, и всем сердцем стремилась его рассеять, показать ему ту красоту, которую сама так любила.
— А работа тебе по душе? — осторожно спросила она.
— Работа есть работа, — пожал он плечами. — Специальность не подводит. Вот только коллектив… некоторые личности, особенно из рабочих, требуют особого подхода.
— Это кто же? Может, я знаю…
— Два молодца — Глеб и Родион. Лоботрясы, каких свет не видывал.
— Про Глеба не слышала, а Родиона знаю… — лицо Ангелины стало серьёзным. — Ты будь с ним осторожен. Нрав у него вспыльчивый, и злопамятный он страшно.
— Ничего, — махнул рукой Владимир, в котором заговорила гордость. — Справлюсь. Заставлю их по струнке ходить.
Они расстались у калитки её дома, и Владимир, возвращаясь в свою унылую общежительскую комнату, с удивлением поймал себя на мысли, что это общение было самым лёгким и приятным за всё время его вынужденной ссылки. В нём не было тягостной необходимости казаться тем, кем он не был.
В один из субботних вечеров, когда солнце уже скрылось за линией горизонта, окрасив небо в багровые и лиловые тона, Ангелина вышла за ворота подышать предгрозовой прохладой. Совсем рядом светилось окнами здание строительного управления.
— Кто-то засиделся допоздна, — мелькнуло у неё в голове. И тут же до неё донеслись приглушённые, но гневные голоса — мужские, грубые, перебивающие друг друга. Спор разгорался где-то за высоким дощатым забором, огораживающим пустырь.
Их дом стоял на самом краю улицы, и, обогнув огородный забор, можно было сразу выйти на этот пустынный клочок земли. Вспомнив, что отца ещё нет, а он должен был скоро вернуться, Ангелина насторожилась. Мало ли что? Решила подойти ближе.
Завернув за угол сарая, она замерла. В центре небольшой полянки, освещённой тусклым светом из далёкого окна, стоял Владимир. А напротив него, сжимая кулаки, — двое, и один из них был тот самый Родион. Они что-то выкрикивали, наступая на молодого специалиста.
— Молокосос ещё зелёный, чтобы мне указания раздавать! Думаешь, корочку получил, так теперь можешь мне тыкать да премии резать?!
— Заткнись и научись сначала нормально разговаривать, — резко, сквозь зубы бросил Владимир. — Деревенщина неотёсанная…
— Что-о?! — взревел Родион. — Эй, ты, столичная шпана! — Он грубо толкнул Владимира в плечо, и его товарищ тут же поддержал его. Владимир попытался ответить ударом, но противников было двое. Они быстро взяли верх, оттесняя его к покосившемуся забору.
— Эй, прекратите! Сейчас же прекратите, или милицию вызову! — крикнула Ангелина, выходя из тени.
Нападавшие на мгновение обернулись на её голос, но, увидев одну лишь девушку, лишь фыркнули и продолжили своё дело, уже сбив Владимира с ног.
— Оставьте его! Немедленно! Вы что, двое на одного — это по-вашему честно?!
— Катись отсюда, пока цела! — рявкнул Родион, даже не поворачиваясь.
Сердце Ангелины бешено заколотилось. Кругом ни души, только далёкий лай собак. Она метнулась к дому — родители ещё не вернулись, соседние дома погрузились в тишину. И тогда она, не раздумывая, распахнула дверь кладовки. В углу, за старым тулупом, на большом медном гвозде висело отцовское охотничье ружьё. Руки сами вспомнили, как отец когда-то показывал, как обращаться с ним. Мелькнула мысль о патронах — она знала, где они лежат.
— Отойдите от него, а то стрелять буду! — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Но мужчины, увлечённые расправой, не обратили на неё внимания. И тогда Ангелина, сжав рукоять, подняла ружьё и выстрелила в темнеющее небо. Грохот выстрела оглушительно разорвал вечернюю тишину.
Теперь они замерли, и на их лицах, повёрнутых к ней, отразился животный, первобытный испуг. Ангелина опустила ствол, направляя его в сторону нападавших.
— Отойдите. Сейчас же. Иначе следующая пуля будет не в воздухе.
Они, спотыкаясь и бормоча что-то невнятное, начали отступать. Вид хрупкой девушки с серьёзным, решительным лицом и ружьём в руках был настолько неожиданным и грозным, что вся их бравада испарилась в один миг.
— Караул! Помогите! Убивают! — пронзительный женский крик раздался с другой стороны улицы. Это была Евдокия Карповна, соседка, возвращавшаяся со своей коровой.
Родион и его приятель, бросив последний взгляд на распростёртого на земле Владимира и на Ангелину с ружьём, пустились наутёк, быстро растворившись в сумерках.
— Что они с тобой наделали? — шептала Ангелина, опускаясь на колени рядом с Владимиром и помогая ему приподняться. Его лицо было в ссадинах, рубашка порвана.
— Пустяки… заживёт. Сам виноват — не надо было связываться. Не время сейчас для геройств…
— Пойдём к нам. Умоешься, я тебе раны обработаю.
— Нет, — он резко, почти грубо отстранил её руку. — Я в общежитие.
— Да хотя бы дай мне помочь! Ты же весь в крови!
— Я сказал — нет! — в его голосе прорвалась накопившаяся злость, обращённая на весь этот мир: на захолустный посёлок, на бестолковую работу, на этих тупых мужланов, и даже на эту назойливую, слишком простую заботу. Он, шатаясь, поднялся на ноги и, не оглядываясь, заковылял в сторону огней общежития.
Следователь Святослав Корнеев, молодой ещё человек, чья неопытность, по мнению старших коллег, с лихвой компенсировалась врождённой въедливостью и чувством справедливости, внимательно смотрел на сидевшую напротив девушку. Ангелина Самсонова выглядела потерянной и глубоко несчастной. Казалось, она до конца не осознавала, как оказалась в этой жёсткой, пахнущей табаком и пылью комнате.
— Я же ничего плохого не сделала, — тихо, но настойчиво повторяла она.
— Но вы стреляли?
— Стреляла. Один раз.
— Ружьё принадлежит вам?
— Нет… то есть да, оно наше. Вернее, отцовское. Он раньше охотился.
— На вас поступило заявление от граждан Глеба Михеева и Родиона Клюева.
— За что? — в её глазах вспыхнуло недоумение. — Я только защищала…
— Вы стреляли из огнестрельного оружия, — спокойно констатировал Корнеев. — А пострадавшие утверждают, что вы целенаправленно в них стреляли, промахнулись, а затем продолжали угрожать, держа их на мушке.
— Это неправда! — голос Ангелины дрогнул. — Я выстрелила в воздух, чтобы они отстали от Владимира!
— А вот свидетель, гражданка Евдокия Занозина, подтверждает, что вы едва не застрелили молодых людей. Она всё видела своими глазами.
— Она не могла всего видеть! Никого вокруг не было, мне пришлось их отогнать, иначе они бы его избили!
— Кого избили?
— Владимира Струцкого.
— Я беседовал с Владимиром Львовичем, — сказал Корнеев, перебирая бумаги. — Он утверждает, что никакой драки не было. Была, по его словам, лишь горячая словесная перепалка.
— Как это не было? — Ангелина побледнела, будто от удара. — Они же его били… Я кричала, пыталась остановить…
Святослав тихо вздохнул. Картина вырисовывалась мутная и неприглядная.
— Вот такие показания есть на сегодня. Знаете, не стоит в порыве браться за оружие, особенно чужое.
Дома Ангелину ждали заплаканная мать и мрачный, озабоченный отец.
— Всё из-за этого ружья! Сколько раз говорила — сдай его, Петрович, зачем оно в доме болтается! — причитала Людмила Фёдоровна, обнимая дочь.
— Нютка, — ласково, но строго спросил отец, Пётр Самсонов, — а зарядить-то ты как успела?
— Успела, — прошептала она, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз.
— Ну, полно, не реви, — обнял её отец, и в его голосе зазвучала твёрдая, мужская решимость. — Не посадят тебя. Пусть меня привлекают, если на то пошло. Рука у меня заявлением дрогнет — моё ружьё, я за него в ответе.
Святослав Корнеев провёл в кабинете начальника районного отдела почти полчаса. Сам Николай Никандрович Егоров, человек старой закалки, пытался добиться от молодого следователя быстрого и, с его точки зрения, очевидного решения.
— Ну, что там у нас с этой «амазонкой»? Заявление есть, свидетель есть. Чего тебе ещё для полного счастья надо? Они ж к ней в дом не вламывались, чтобы она отстреливалась. Да и Занозина ясно говорит — стреляла и целилась.
— Дело, на первый взгляд, простое, Николай Никандрович, но вода-то мутная, — осторожно возразил Корнеев. — Те двое изрядно потрепали Струцкого…
— А где его заявление? Нету заявления! Значит, нечего тут домыслы разводить. Нечего нянчиться!
— Мне жаль девчонку. Биографию замарать — дело нехитрое. А Струцкий не заявляет, потому что не хочет лишнего шума. Уезжает он скоро, отец ему в городе место выхлопотал. Ему эта история на новом поприще — как нож острый. Вот и молчит, говорит, поспорили и разошлись.
— Ну, а свидетель-то?
— Евдокия Карповна — родная тётка Родиону Клюеву. Своя кровь, понятное дело, дороже. Да и вид ружья в руках у девушки мог её с толку сбить. Так что вины настоящей на Ангелине Петровне нет.
— Выходит, три молодых дурака подрались, а девчонка за них отвечай? — начальник почесал затылок.
— Выходит, так, — кивнул Корнеев. — Николай Никандрович, дайте мне ещё немного времени. Пару дней.
— Сутки! — буркнул Егоров, но в его глазах мелькнуло понимание. — И чтобы всё было чисто.
Святослав вышел из кабинета, ощущая лёгкое головокружение от удачи. Сутки — это очень мало, но это был шанс.
— Владимир Львович, давайте ещё раз, — настойчиво говорил Корнеев, встретившись со Струцким у него в общежитии. — Почему вы отказались писать заявление на Клюева и Михеева? Они же вас избили.
— Мы просто разговор имели неприятный и разошлись. Никакой драки не было. И прошу вас, не впутывайте меня в эту историю.
— Придётся впутать. Я знаю причину вашего молчания. Вы уезжаете, минуя отработку. Не знаю, кто там за вас ходатайствовал, кроме отца, но факт остаётся фактом.
Владимир усмехнулся, но в усмешке сквозила неуверенность.
— Откуда вам такие сведения?
— У меня свои каналы. Но дело не в этом. Девушка за вас вступилась, а теперь на неё заявление. Ваши обидчики написали. Вы отмалчиваетесь, а невинный человек пострадает. Ну как, будем писать заявление?
Владимир вспомнил отцовские наставления: «Уезжай тихо, без скандалов». И эту девушку с ружьём, её испуганные, но твёрдые глаза…
— Вы же человек взрослый, образованный, — мягко, но настойчиво продолжал Корнеев. — Понимаете, если дело возбудят против Ангелины Самсоновой, ваша фамилия всё равно всплывёт в материалах. Избежать этого не получится.
— Хорошо, — сдавшись, выдохнул Владимир. — Напишу. Только… можно как-то уладить всё потише?
— Постараемся, — пообещал Святослав.
Родион Клюев копался под капотом своего старенького «Москвича», доставшегося ему от отца. Он так увлёкся, что не заметил подошедшего Корнеева, на этот раз в простой гражданской одежде.
— Стартер, похоже, клинит, — произнёс Святослав спокойно.
Родион вздрогнул и выпрямился.
— О! Товарищ следователь… в штатском.
— Гражданин, — поправил его Корнеев. — Товарищи сейчас не здесь. — Он кивнул на покосившуюся лавочку у забора. — Присядем?
— Что ж, присесть всегда можно, — нехотя буркнул Родион.
— Вот какая история вырисовывается, Родион. Избили вы Струцкого. Отвечать придётся.
— Да мы и не дрались вовсе! Просто поговорили, и он сам, глядишь, не в обиде.
— Очень даже в обиде. Поэтому дело такое: заявление вы на Ангелину написали, но и против вас теперь заявление имеется. Так что отвечать придётся по полной.
— Вот это да! — возмутился Клюев. — Она в нас чуть не стреляла, а нам отвечать?!
— Она вас отогнала, чтобы вы от человека отстали. А вы с Михеевым этого простить не можете. Может, ещё и потому, что она вам когда-то отказала, когда вы за ней ухаживать пытались? Это что, месть?
— Какая месть?! Проучить хотели, чтобы с ружьём не бегала!
— Так, может, стоит подумать хорошенько? — спросил Корнеев, глядя ему прямо в глаза.
— Понял я… Заявление заберём. Хотя свидетель у меня есть…
— Ваша тётка, Евдокия Карповна. Я с ней беседовал. Она, по сути, ничего и не видела, только выстрел слышала.
Родион криво усмехнулся.
— Но Анька-то стреляла! В нас стреляла! Ты что, её покрываешь?
— Если бы она хотела попасть, она бы попала, — тихо сказал Святослав. — Самсонова с детства на районных соревнованиях по стрельбе первые места брала. Не спортсменка, но меткая. И ты это прекрасно знаешь.
— Ладно, ладно, — сдался Родион, почесав затылок. — Значит, столичный наш франт на попятную пошёл… пожалел девчонку.
— Родион, а зачем тебе всё это надо? — вдруг спросил Корнеев по-человечески, без формальностей.
— Сказал же — заберу свою бумажку!
Пётр Самсонов, крепко пожимая руку Святославу, не мог сдержать эмоций.
— Спасибо вам, родной человек! Выручили, а то ведь уже все уши прожужжали, сплетни пошли самые нехорошие. Ружьё я завтра же сдам, к чему оно мне теперь — давно не охочусь.
Ангелина стояла в дверях, не решаясь войти. Стыд и облегчение смешивались в ней воедино.
— Спасибо вам, — выговорила она, и щёки её залил румянец.
Ей было неловко и страшно от пережитого, и в то же время переполняла глубокая благодарность к этому спокойному, настойчивому человеку, которого она до этого дня почти не знала.
— Не за что, — смутился и сам Корнеев, чувствуя себя не героем, а просто человеком, сделавшим свою работу.
Много слов благодарности вертелось у неё на языке, но она не посмела их выговорить, боясь быть непонятой или показаться навязчивой.
Владимир Струцкий вскоре уехал. В управлении с ним попрощались сухо и быстро, без сожалений, выдавая документы с явным облегчением.
А Святослав Корнеев, аккуратно закрыв все дела, пришёл к Егорову с неожиданной просьбой.
— Николай Никандрович, ухожу я от вас. Прошу принять рапорт об увольнении.
— Это ещё что за новости? — начальник откровенно опешил. — Обиделся на что?
— Да нет, какие обиды? Просто чувствую — не моё это. Решил я ещё месяц назад, да задержался из-за той истории с ружьём.
— Да ты меня расстроил, Костя, — Егоров покачал головой. — Только порадовался, что у меня следователь с головой и совестью, а он — на тебе… А как же отец твой? Он всю жизнь в органах.
— Отец — отец, а я — я. Мне техника всегда больше нравилась, руки чешутся что-нибудь починить, а не бумаги составлять.
— Выйди, подумай хорошенько.
— Завтра приду с тем же, — твёрдо сказал Святослав.
И на следующий день он пришёл, и сумел убедить начальника отпустить его с миром.
Когда золотая осень раскрасила листья в багряные и охристые тона, Пётр Самсонов озаботился подготовкой своей машины к зиме.
— Надо заехать на станцию, масло поменять да антифриз залить, — сказал он дочери, которая как раз собиралась в магазин. — Подождёшь меня?
— Конечно, пап, подожду. Только потом меня в центре высади, мне кое-что нужно купить.
— Договорились!
Они подъехали к небольшой, но опрятной станции техобслуживания. Пётр вышел из машины и, посигналив, помахал рукой выходящему из гаража человеку в синем комбинезоне.
— Батюшки светы! — воскликнул Пётр, узнав в мастеровом Святослава Корнеева. — Константин Сергеевич! Да как же вы здесь оказались?
Тот, вытирая руки о ветошь, широко улыбнулся.
— Давайте без церемоний, просто Святослав. Из милиции ушёл, вот нашёл себя здесь. Нравится. — Он кивнул на машину. — Что, барахлит?
— Да вот, к холодам подготовиться надо.
— Загоняйте в бокс, посмотрим.
Ангелина, выйдя из машины, поздоровалась, и её сердце неожиданно и трепетно забилось. А он, взрослый, самостоятельный мужчина, вдруг смутился, увидев её, и в этом смущении сквозила неподдельная, тёплая радость. Он и тогда, после того дела, хотел с ней поговорить, но не решился — не время и не место было.
Пётр Самсонов, человек бывалый и проницательный, пока Святослав осматривал машину, быстро смекнул, в чём дело.
— Я, пожалуй, сбегаю в магазин запчастей, тут недалеко, — сказал он дочери. — Побудь тут, вдруг мастеру помощь потребуется.
И он ушёл, намеренно задержавшись в магазине подольше.
— Ангелина, не волнуйся, отец твой скоро вернётся, — сказал Святослав, закончив осмотр. — Может, знакомого встретил. — Он указал на скамейку у входа. — Присядем?
Они сидели молча, и тишина эта была удивительно комфортной. Потом Ангелина встала.
— Пойду, наверное, поищу его.
— Не надо, — он взял её за руку, мягко, но уверенно. — Пусть поболтает с мужиками. — И не отпускал её руку ещё долгие две минуты, а она не пыталась вырваться.
— Столько хлопот вам тогда из-за этого глупого ружья наделала, — прошептала она, глядя в землю.
— Никаких хлопот, — ответил он, и в его глазах зажглись весёлые искорки. — И знаешь, с такой, как ты, я бы хоть куда пошёл. Даже в самую сложную разведку.
Их свадьба была весной, когда всё вокруг пробуждалось к новой жизни. Скромное торжество в местной столовой собрало всех родных и близких. Пётр Самсонов, сияя, как медный пятак, подмигнул жене.
— А ведь это я их тогда свел, хоть и не знал, что Костя на станции работает! Но сердце чуяло! Чуяло, говорю!
— Полно тебе, Петрович, — с улыбкой шепнула ему жена. — И так все уже слышали твою байку.
— Да ты посмотри на них! — не унимался отец, с гордостью глядя на молодых. — И подумать только… из-за ружья всё и началось… Вот уж воистину — случайности не случайны.
— Смотри, твой отец опять всем рассказывает, как нас познакомил, — тихо сказал Святослав, поправляя галстук своей юной жене.
— Пусть рассказывает, — улыбнулась Ангелина, и в её глазах светилось безмятежное счастье. — Он ведь и правда верит, что это его заслуга.
— Пусть верит, — обнял он её за плечи. — Главное, что теперь мы вместе.
И когда раздался радостный возглас «Горько!», их поцелуй был таким же светлым и обещающим, как и вся грядущая весна — долгая, тёплая, полная надежд и тихой, глубокой радости, которая прорастала из самой глубины сердца, как первые подснежники сквозь прошлогоднюю листву.
