Сентябрь 1933-го. Донос на мужа в НКВД. Как соседский стукач из-за моей дочки воровать зерно начал, а потом спалил весь колхозный склад
Золотистая и терпкая, как перебродивший яблочный сок, осень опустилась на деревню, окутав её прохладным воздухом, пахнущим дымком, прелой листвой и тихой грустью. Афанасий Крутов, седой и крепкий, будто старый дуб, сидел на завалинке своего бревенчатого дома, устремив взгляд в пустоту. В руках его, привычных к труду, покоилась коса; скольжение бруска по стали рождало монотонный, успокаивающий шелест, заглушавший тяжкий гул мыслей. Из раскрытого окна доносился сдавленный плач — то всхлипывал его трёхлетний внук Елисей. Ему вторил ласковый, убаюкивающий шёпот дочери Лидии. Афанасий тяжело вздохнул, и звук этот потонул в безбрежной тишине двора. Судьба дочки вышла крутая, несправедливая. Всего полгода было отмеряно ей с мужем, Леонидом, пока неумолимая хворь не забрала молодого зятя в сырую землю, оставив Лидию одну с ещё не рождённым дитём. Теперь ей предстояло нести двойную ношу — быть для мальчика и отцом, и матерью.
В этот миг его размышления прервала знакомая фигура на пыльной дороге. Матвей Селезнёв, прежде служивший в комитете, а ныне возглавлявший колхозное звено, шагал размеренно, его тень, худая и длинная, стелилась по земле. По деревне ходили негромкие, но упрямые разговоры о том, что именно его рука выводила в списках фамилии, решавшие судьбы — кому оставаться в середняках, а кому носить клеймо кулака.
— Афанасий Игнатьич, здравствуйте, — кивнул Матвей, останавливаясь у плетня. — Заточку затеяли? Вчера вроде все колхозные инструменты были приведены в порядок.
— То были общественные, а это — своя, — не поднимая глаз, ответил Афанасий, проводя пальцем по холодному лезвию. — На погост надо сходить, у Марфы, жены покойной, да у зятя Леонида траву поубрать. Запустело там, сердцу больно смотреть.
Взгляд Матвея, быстрый и острый, скользнул к оконцу, где мелькнул тёплый отсвет платка Лидии.
— Как дочка-то ваша? Как внучок? Слышал, Елисей приболел.
— А кто из малых не хворает? Живы будем — не помрём, коли на то есть высшая воля. А ты, Матвей, чего интересуешься? Думалось, не до нас тебе, забот у тебя нынче — хоть отбавляй. Вон, говорят, из района тебе благодарность объявили. За планы хлебозаготовок.
В голосе Афанасия звенела невысказанная горечь. Тот самый выполненный план оставил закрома пустыми, а желудки — подведёнными. И так уже второй год подряд.
— Планы спускают свыше, Афанасий Игнатьич, — Матвей отвел глаза, уставившись на покосившийся тын. — Не нам их сочинять, не нам и отменять. Кому охота на «Черную доску» попасть? Слыхали про такие? Нынче порядки иные…
— Вестимо, слыхал, — Афанасий медленно, с трудом поднялся, и старые кости его жалобно хрустнули. — Слыхал я эти речи, когда у Семёна Бегункова дом и амбар отбирали. И когда Григория-сапожника в северные края этапом отправили. Я-то с тобой, Матвей, из одного колодца воду черпал, помню. Помню и то, как ты за его сапоги две мерки картошки отсчитывал. Ничего не забыл. Так почто же ты с людьми так обходишься? Разве по-божески — забирать всё подчистую, без остатка?
Лицо Матвея, обычно сдержанное, потемнело, словно сгустившаяся перед грозой туча.
— Времена другие, Афанасий Игнатьевич. И приноравливаться к ним приходится. И решают не я, а те, кто надо мною.
— Что ж, ступай тогда, не задерживайся. Как раз, небось, новые поручения ждут, вдруг не достанутся тебе.
Матвей лишь беззвучно выдохнул, и снова его взгляд потянулся к окну, где теплился огонёк домашнего очага.
— Если нужда какая прижмёт — обращайтесь. Не побрезгуйте.
— Свою беду мы сами переживём, — резко оборвал его Афанасий. — Без посторонней подмоги. Иди, Матвей. Дела у тебя, чай, колхозные, государственные. А мы уж тут как-нибудь, по-простому.
Матвей постоял ещё мгновение, сжав губы в тонкую ниточку, развернулся и зашагал прочь, в сторону конторы, утопая в рыжей пыли дороги.
Из сеней вышла Лидия, легкой тенью присев рядом с отцом на ступеньку крыльца, обвила его сухую, жилистую руку своими мягкими ладонями.
— Батенька, не пререкайся ты с ним. Какая польза, коли он нашу правду слышать не хочет?
— Польза? — Афанасий горько усмехнулся, и морщины у глаз его углубились. — Верно говоришь — никакой. И он правду сказал — времена нынче иные. Только вот правда его какая-то… покривившаяся. Сколько ещё душ он ею сгубит…
— Батюшка, а нам-то что? Мы в колхоз вступили, работаем честно. За душой лишь эта изба, коза в хлеву да десяток пеструшек.
— Верно, дочка, верно. Только всё равно этот Матвей… Эх, а ведь каким славным парнишкой был! А ты, Лидуня, подальше от него держись. Не нравится мне, как поглядывает он на тебя в последнее время.
Лидия лишь тихо улыбнулась, прижавшись щекой к отцовскому плечу. Спорить с ним было делом напрасным — он стоял на своём крепко, как старый дуб на краю оврага.
А на самом краю деревни, у скелета старой, заброшенной мельницы, рвала жухлую траву Капитолина, сестра того самого Григория-сапожника. Её пальцы, грубые от работы, сжимали краюху пресной лепёшки с лебедой — скудный обед. Она проводила взглядом удаляющуюся фигуру Матвея, и в её глазах, глубоких и тёмных, тлела не просто ненависть, а холодная, выстраданная ярость. Он отнял у неё брата, отобрал их общий дом, вытолкнув в покосившуюся родительскую избушку. И она найдёт способ заплатить ему той же монетой. Не один Афанасий замечал особый, нежный блеск в глазах Матвея, когда тот смотрел на Лидию.
Зима пришла суровая, беспощадная, закутав землю в ледяной саван. Но в избе Афанасия тепло очага не угасало, а в котелке на плите всегда находилась какая-никакая снедь. Старый охотник, он по-прежнему выходил в лес — ставил силки на зайца-беляка, просиживал долгие часы у проруби с удочкой, а изредка и дичину добывал.
Лидия трудилась на колхозной ферме, ухаживая за коровами, чьи рёбра проступали под тонкой шкурой. Она вместе с другими женщинами шептала молитвы, чтобы дотянуть до весны, чтобы сохранить каждую бурёнку — последнюю надежду на выживание. Туда же часто наведывался Матвей, то подменяя её у тяжелых ведер с водой, то помогая доить упрямых коров. Он провожал её до калитки, несмотря на тихие, но настойчивые просьбы Лидии не делать этого.
В один из лютых вечеров, когда ветер выл в трубе, а Елисей плакал от слабости и холода, в дверь их дома раздался глухой стук. На пороге, запорошенный снегом, стоял Матвей. В его руках, посиневших от стужи, сжимался небольшой холщовый мешочек.
— Лида, возьми. Муки немного. Что смог — то принес.
— Матвей, а как же ты? Родители твои… Разве вам самим не нужно?
— У тебя дитя малое, ему нужнее.
— Уходи, — прозвучал из глубины сеней твёрдый голос Афанасия. Он мягко, но решительно отодвинул дочь в сторону и шагнул вперёд, заполнив собой весь дверной проём. — И это забери с собой. Не нужна нам твоя милостыня. Она поперёк горла встанет.
Отказ был подобен удару камня. Матвей постоял, переминаясь с ноги на ногу, его взгляд скользнул по суровому лицу Афанасия, потом утонул в тёмной глубине избы. Молча спустившись со скрипящего крыльца, он оставил мешочек на жердочке для полотенец.
Но пришла весна, а с ней случилось событие, заставившее Афанасия взглянуть на Матвея иными глазами. Возле колхозного амбара, где хранился драгоценный семенной материал, загорелся старый сарай. Мальчишки, балуясь с огнём, не уследили за искрами, подхваченными резким ветром. В мгновение ока сухие стены вспыхнули, как факел, и угроза перекинуться на соседнее строение нависла реальной бедой. Первым, кто бросился в пекло, был Матвей. Он, не раздумывая, ринулся спасать мешки с зерном, не останавливаясь даже тогда, когда огонь, лижущий языками стропила, начал осыпать его головешками. Вскоре подоспели и другие мужики, образовали живую цепь, передавая из рук в руки драгоценную ношу. Матвей, охваченный одной мыслью, не успокоился, пока не вытащил на снежную крупу последний, уже тлеющий мешок. И в этот миг подгнившая балка, с треском рухнув, придавила его к земле. Вытащили его уже другие, полуобгоревшего, с неестественно вывернутой рукой.
— Тащите его в избу! — скомандовал Афанасий, сам хватая ведро и продолжая заливать тлеющие угли. Когда огонь был окончательно побеждён, а семена, спасённые общими усилиями, перевезены на колхозный двор, Афанасий тяжёлыми шагами направился в дом Матвея. Там уже хозяйничала его мать, а Лидия, склонившись над окровавленным мужчиной, осторожно протирала его лицо влажной тряпицей.
Матвей пришёл в себя, морщась от пронзительной боли.
— Зачем полез, Матвей? — тихо выговорила она, и в её голосе звучал не упрёк, а тревога. — Ты же начальник, тебе бы командовать.
Стиснув зубы, он покачал головой, и взгляд его, обычно такой собранный, сейчас был мутным от страданий.
— Семена… Их надо было спасти. Ещё одного голодного года мы не переживём. Да и под суд бы угодили… Не уберегли — головы бы полетели. А жить потом как? Снова впустую землю пахать?
— Верно говоришь… — вздохнула Лидия, невольно приложив ладонь к слегка округлившемуся животу.
— Лидуня… Посиди со мной немного, — он слабой, но цепкой здоровой рукой нашёл её пальцы. — Так легче…
Именно в этот миг в горницу вошёл Афанасий. Увидев дочь, сидящую на краешке кровати рядом с Матвеем, он не стал говорить ни слова. Что-то перевернулось в его душе. Он увидел теперь не просто исполнителя чужих воль, а человека, готового броситься в огонь ради общего блага. Ради будущего, которое виделось им всем смутно, но которое надо было отстоять.
Рана Матвея заживала медленно, долгими неделями, и Лидия проводила с ним вечера, читая вслух потрёпанные книги или просто сидя в тишине, пока Афанасий занимался с Елисеем. Старик понимал, что сердце его дочери, заледеневшее от горя, начало оттаивать. Имел ли он право мешать этому теплу? Разве мало выпало на её долю страданий? А то, что душа его не сразу принимала Матвея, так это была его, Афанасия, борьба. И он знал, что у каждого своя правда, свой извилистый путь к ней, и лишь время рассудит, чья дорога была прямой, а чья — окольной.
Свадьбу сыграли следующей осенью, скромно, без лишней помпы, но с той искренней теплотой, что идёт от самого сердца. Афанасий, хоть и вздыхал порой в тишине, благословил их союз. Матвей переступил порог его дома уже не как гость, а как член семьи — такова была воля Афанасия, пожелавшего, чтобы молодые жили с ним. У Матвея был брат, собиравшийся жениться, и старик не хотел, чтобы Лидии пришлось делить кров с чужой хозяйкой, когда есть свой, родной очаг.
Прошёл год, и Лидия ощутила внутри себя новую, трепетную жизнь. Радость, тихая и светлая, наполнила старые стены. Елисей, которому шёл уже пятый год, смутно понимая происходящее, то неотступно следовал за матерью, то пропадал во дворе с соседскими мальчишками.
Именно в один из таких дней, когда ребёнок убежал на улицу, а Матвей собрался в райцентр по колхозным нуждам, решив заночевать у дальнего родственника, и случилась беда. Лидия, проводив мужа, погрузилась в домашние хлопоты. Осознание пришло не сразу — странная, звенящая тишина во дворе. Она вышла, позвала сына. Ответа не было. Сперва тревога была лёгкой, будничной, но с каждым пустым углом, с каждым отрицательным ответом соседей она сгущалась, превращаясь в ледяной ужас. Она металась от дома к дому, голос её срывался на крик. К поискам подключилась вся деревня — обыскали берега реки, старые полуразвалившиеся сараи, заглянули в колодцы, углубились в опушку леса.
И тогда Лидия увидела Капитолину. Та приблизилась к ней, когда Лидия, обессилевшая, опустилась у колодца, закрыв лицо дрожащими руками.
— Лидка, а чего село на уши подняла? Елисей-то ведь с Матвеем уехал. Или ты не знала? Видела я, как твой муж мальчонку в колхозную полуторку усадил.
— Что ты городишь, Капа? — выдохнула Лидия, не веря своим ушам.
— Говорю то, что видела. Это Матвей твоего сына увез.
— Зачем? С какой стати?
— Ну как зачем? — Губы Капитолины искривила кривая, безрадостная усмешка. — У вас ведь свой, общий ребёнок скоро будет. Зачем ему чужой-то?
Лидия отшатнулась, будто от удара. Эти слова, острые и отравленные, впивались в сознание.
— Что, не веришь? — продолжала Капитолина, и каждый её слог был будто отточенный нож. — Считаешь своего Матвеюшку человеком хорошим? А не он ли брата моего, Гришку, в лагеря отправил?
— Ты же знаешь, не он один решал! Списки из города приходили!
— А разве не он первые списки в город отсылал? — глаза Капитолины сверкнули холодным торжеством.
Лидия смотрела на неё сквозь пелену слёз. Да, в словах её была своя, страшная логика. Брат её, Григорий, был мастером на все руки, держал своё дело, в колхоз идти наотрез отказывался. А ещё взял в помощники сироту, что во дворе у него подметал. И это стало формальным поводом. Что оставалось делать Матвею? Выполнять инструкции.
— Он не мог, — шептала Лидия, отчаянно цепляясь за эту мысль. — Он не мог такого сделать.
— А ты спроси у него, когда вернётся. Только вот как выходит — сынок твой пропал именно тогда, когда муж в город уехал. Нет ребёнка — нет лишнего рта. Он, поди, так и рассудил. Ой, насмотришься ты ещё с ним, Лидка! Он ведь волк, прикинувшийся овцой!
Словно оглушённая, Лидия бросилась прочь. Ноги несли её сами по пыльной дороге, ведущей из деревни, в ушах гудели отравленные слова. Она не верила и верила одновременно, и эта внутренняя борьба рвала её на части. Она должна найти сына, должна, даже если для этого придётся перевернуть весь белый свет. А виновный понесёт кару, самую страшную.
В райцентре она металась по улицам, вглядываясь в каждое детское лицо, потом, обезумев от горя, ворвалась в отделение милиции. Речь её была бессвязной, сбивчивой, глаза — огромными от ужаса. Милиционеры, сначала раздражённые, под её взглядом смягчились, достали бланки.
— Утверждаете, что супруг увез ребёнка?
— Свидетельница есть, односельчанка Капитолина. Она говорила, что Матвей уехал утром, и с ним был Елисей.
— Может, вы договаривались, что он сына возьмёт, а вы забыли? — с участием спросил молодой милиционер, бросая взгляд на её округлившийся живот. — Вы ведь в положении… Бывает, память подводит.
— Не было такого! Сын во дворе играл и пропал! Товарищ, вы должны поехать со мной, к родственнику Матвея, он здесь, на Зелёной, живёт! Я одна не могу, я боюсь! — Она рыдала, обхватив голову руками.
Милиционер, щуплый паренёк с ещё не загрубевшим лицом, кивнул, взял фуражку и жестом пригласил её следовать за собой.
Матвей стоял на пороге съёмной комнаты и с немым изумлением взирал на жену, рядом с которой был человек в форме.
— Лида? Что случилось? Почему ты здесь?
— Где мой сын? Куда ты дел Елисея? — вырвалось у неё, и голос звучал хрипло, чуждо.
Он шагнул к ней, пытаясь обнять, приглушить эту бурю отчаяния.
— Лидуня, успокойся, родная… Я ничего не понимаю. Елисей должен быть дома, с тобой. Зачем бы мне его увозить?
— Затем, что он мешать тебе будет! Теперь, когда наш общий ребёнок появится!
— Лидия, ты в своём уме? — в голосе его впервые прозвучала растерянность и боль. — Что за чудовищные речи? Поедем домой, тебе нельзя в таком состоянии!
— Капитолина видела, как ты его увёз! Верни моего сына! А сам убирайся из нашей жизни!
— Товарищ Селезнёв, прошу вас проследовать со мной для дачи объяснений, — твёрдо вмешался милиционер.
Два долгих дня его продержали в районном отделении, задавая одни и те же вопросы, требуя признания.
— Признавайтесь, Селезнёв, куда дели мальчика? Какие у вас были мотивы?
— Я не увозил пасынка. Зачем мне это?
— А вот согласно показаниям гражданки Карповой Капитолины Ивановны, именно вы увезли ребёнка утром двадцать второго мая. Вот, письменные показания.
Он лишь мотал головой, уставше и глухо повторяя:
— Я ничего не знаю. Елисея я не брал. Не знаю, куда он делся.
Лидия, обыскав все уголки городка — от вокзала до приёмника-распределителя, — вернулась в деревню опустошённой, будто выжженной изнутри. Она заставляла себя есть, зная, что должна беречь новую жизнь внутри себя. Тишина в избе стала невыносимой, превратившись в навязчивый, высокий звон в ушах. На третью ночь, когда сон не шёл, она вышла во двор, а потом пошла дальше, куда вели ноги, уносясь на край села, к чёрной, бездонной пасти леса, серебрившейся в свете полной, холодной луны.
И тогда она увидела их.
Две фигуры, длинная и короткая, двигались по краю поля в сторону лесной чащи. Одна — женская, в тёмном платке, другая — маленькая, едва поспевавшая за крупными шагами.
Дыхание Лидии остановилось. В этой детской, семенящей походке она узнала своего сына.
Разум отступил, уступив место древнему, звериному инстинкту. Она прижалась к шершавому стволу старой ракиты, и в памяти всплыли отцовские уроки — как красться за осторожным зверем, чтобы ветер не выдал, чтобы сучок не хрустнул. Так же, неслышной тенью, она поползла за ними, и даже округлившийся живот не стал помехой, а лишь придавал её движениям какую-то особенную, хищную грацию.
Фигуры вышли на небольшую лужайку, залитую лунным светом. Теперь Лидия видела всё отчётливо: это была Капитолина. Она крепко, до белизны на костяшках, держала мальчика за запястье. Он не плакал, не вырывался, покорно опустив голову, будто маленький, сломленный птенец.
Капитолина что-то резко сказала ему, и тот вздрогнул.
И тогда ярость, тихая и всесокрушающая, накрыла Лидию с головой. Весь ужас этих дней, вся боль, всё отчаяние слились в единый порыв, наделив её неслыханной силой. Рука сама нащупала в траве увесистую, крепкую дубину-выворотень.
Она подкралась сзади, бесшумно, как призрак. Размах был не широким, но точным. Древесина со свистом рассекла воздух и обрушилась на затылок Капитолины. Та коротко вскрикнула и рухнула на землю, разжав пальцы.
Елисей вскрикнул от испуга, но, обернувшись и увидев мать, бросился к ней с рыдающим, захлёбывающимся воплем:
— Мамочка! — Он вцепился в её платье, дрожа мелкой дрожью. — Я не хотел… Она про птичек говорила, про гнёзда… В подполе меня держала, там темно, страшно!
— Тише, солнышко, тише… Всё, всё уже позади, сейчас домой пойдём, — бормотала Лидия, но и её тело била крупная дрожь. Она одной рукой прижимала к себе сына, а другую положила на живот, буд thanksgiving извините, продолжим.
…будто благодаря ребёнка внутри за стойкость. Взгляд её не отрывался от лежащей Капитолины. Быстрыми, уверенными движениями она сняла с себя платок, скрутила его в жгут и туго стянула им запястья женщины за спиной. Затем принялась шлёпать её по щекам, возвращая к сознанию.
Капитолина застонала, замотала головой. Придя в себя, она попыталась дернуться, но крепкий узел не поддался. Её взгляд встретился с взглядом Лидии, и в нём не было ни страха, лишь пустая, ледяная обречённость.
— Ну? — прозвучал тихий, но твёрдый голос Лидии. — Говори. За что? Чем провинились перед тобой я и мой сын?
И Капитолина выложила всё, понимая, что игра проиграна. Да, это она выманила мальчика сказкой о синичках. Спрятала в подпол своей заброшенной избы, куда уже много лет не ступала нога постороннего. После ареста брата все сторонятся её дома. Да, она пустила слух про Матвея, желая разрушить его жизнь так же, как была разрушена её собственная. А сейчас вела ребёнка на дальнюю железнодорожную станцию, чтобы сдать в приют под чужим именем.
— Хотела, чтобы его посадили. У нас ведь часто бывает — достаточно бумажки, чтобы поверили. Ты ж знаешь, брат мой сгинул там, на севере, похоронен под номером… Вот и я хотела, чтобы твой Матвей вкусил той же доли. Чтобы понял.
Лидия не стала слушать дальше. Не отпуская Елисея, она грубо дёрнула верёвку, заставив Капитолину подняться.
— Пошли. В село.
Так они и вышли из леса в предрассветной мгле — беременная женщина с сыном, прижимающимся к её коленям, и пленница с опущенной головой и связанными руками.
На следующий день Матвея освободили. Но он не сразу пошёл домой, а направился к родителям, и Лидия знала об этом.
Услышав о его возвращении, она, не раздумывая, бросилась в соседний двор. Матвей сидел на завалинке, ссутулившись, и смотрел в сторону огорода, невидящим, усталым взглядом. Он казался постаревшим на годы, и от этого в горле у Лидии встал тяжёлый, болезненный ком. Это она предала его, она навела на него подозрение. Простит ли он?
Не говоря ни слова, она подошла и опустилась перед ним на колени, обхватив его сапоги влажными от слёз руками.
— Прости… — вырывалось у неё сквозь рыдания. — Матвей, прости меня… Я в отчаянии была, разум помутился, не ведала, что творю… Капитолина, змея подколодная, столько наговорила, а я… я ей поверила. Прости, родной, прости…
Он наклонился, обнял её за плечи и поднял с земли, прижал к своей груди так крепко, что, казалось, хрустнули рёбра. Она чувствовала его запах — дым, дорожную пыль и что-то неуловимо родное.
— Тихо, — прошептал он хрипло. — Тихо, Лидуня. Всё кончилось. Ты просто запомни — мы с тобой одна семья. И верить надо друг другу, а не чужим речам. А Елисей… он мне как родной, я ж его растил, любил. Как могла ты так подумать?
— Матвей, я же… Она сказала… Я поверила… Прости!
— А куда я денусь, глупышка ты моя, — он тяжело вздохнул, и в уголках его глаз заблестели морщинки, похожие на лучики. — Утри слёзы, полно реветь-то. А то дитё наше плаксивое родится.
—
Капитолину осудили. Сухое слово приговора поставило точку в её истории ненависти.
Жизнь Лидии и Матвея, пройдя через жернова испытаний, обрела новую, глубокую гармонию. В положенный срок Лидия родила девочку, названную в честь бабушки Мирославой. Елисей, отогретый лаской и заботой, постепенно вернул себе детскую беззаботность и привязался к Матвею всей душой — тот стал для него не просто маминым мужем, а настоящим отцом, опорой и другом.
А сам Матвей, едва не сгоревший в пламени чужой мести, будто переродился. Он больше не был слепым орудием в чужих руках. Он научился видеть за бумажными циркулярами живых людей, искать и находить ту тонкую грань, где долг перед государством не перечёркивал милосердия к односельчанам. Он понял, наконец, что правда — не монолит, а сложная мозаика, и самый важный её фрагмент — человечность.
Когда грянула война, Матвей Селезнёв, к тому времени уже третий срок избранный председателем колхоза, ушёл на фронт, оставив хозяйство на Лидию, чьей мудрости и силе доверял не только он, но и всё село. Он вернулся в сорок третьем, комиссованный, с пустым рукавом, но с непогасшим светом в глазах. И снова взялся за работу, теперь уже не ради планов, а ради жизни — той самой, что теплилась в окнах его дома, в смехе детей, в крепком рукопожатии соседа. Он нашёл свою правду. И она была простой, как хлеб, и вечной, как земля под ногами.
