Бабка пьяная орала: „Мужик с работы — ему покой!“, а меня в десять лет учили стирать брату штаны вместо школы. Его жена швырнула немытые рубашки в лицо: „Я не твоя сиделка, калека!“ — и он наконец понял: в 1960-м „настоящий мужчина“ — это тот, кто жарит котлеты, а не спит, пока женщины шаркают тапками у его двери
Шёлковый ковёр судьбы
Ариадна Платоновна Вешнякова обладала редким даром — её воспоминания были подобны старинному шёлковому ковру, где каждая нить, каждый узор хранил отголосок минувших дней. Для внуков, Маргариты и мальчика Глеба, её голос становился порталом в иное время, где оживали лица, звуки и запахи далёких лет. Она мастерски меняла тембр, превращаясь то в озорного подростка, то в умудрённого сединами старца, и дети заслушивались, сидя на резном сундуке у её ног.
Но в тот вечер, когда за окном плакал осенний дождь, десятилетняя Рита не желала слушать. Ариадна Платоновна вернулась с прощания со старой соседкой не одна, а в сопровождении тяжёлого, терпкого запаха домашней браги. Её обычно ясные глаза были затуманены, а повествование, обычно светлое и полное жизни, на этот раз струилось мутным, горестным потоком.
— Бабуленька, может, отдохнёшь? — осторожно произнесла Маргарита. — День ведь тяжёлый, печальный.
— Не учи старших, недоросль! — резко отсекла бабушка, и её голос прозвучал неожиданно колко. — Лучше за братишком пригляди, вон уже к кадке с алоэ подбирается, землю пробует на вкус.
Девочка тут же бросилась к малышу, мягко увела его от горшка с колючим растением и повела в сени умываться. Наклонившись, она прошептала ему на ушко что-то тёплое и ласковое, и готовые пролиться слёзы моментально высохли на его ресницах. Он доверчиво уткнулся в её плечо, и весь мир для него снова сузился до безопасного круга, очерченного присутствием сестры.
— Вот, теперь ладно, — кивнула Ариадна Платоновна, и её одобрительный взгляд внезапно помутнел от глубокой икоты. — Ты ж, Ритуша, старшая, да ещё и девица. На тебе и ответ. Присматривать надобно.
— А на мальчиков разве ответа нет? — спросила девочка, уже зная изнутри, каким будет ответ. Её собственный мир с детства был очерчен кругом забот о маленьком Глебе, иных горизонтов она себе не представляла.
— Какой уж там спрос! — махнула рукой старуха. — Мужичок он, хоть и с ноготок. Взгляни на родителя твоего, на сынулю моего Савелия. Где уж ему самому управиться? Будь меня рядом — так и вовсе канул бы в пучину с твоей матушкой.
Маргарита невольно сморщилась. Отец, возвращаясь с ночной вахты, уходил в свою комнату спать. Туда был строжайший запрет входить, да и по квартире полагалось перемещаться беззвучно, на цыпочках, чтобы ни единым шорохом не нарушить его покой.
— Мать-то твоя, бестолковая, тапками шаркает! — с внезапной горечью воскликнула бабка. — Говорю ей: пришёл мужик, пусть почивает. А она глаза округлит, палец к губам прижмёт — тише, мол. Сама же еле ноги волочит, от шарканья того грохот на весь дом!
Рита промолчала. Она знала, что мать, Лидия, тоже замирала, едва переступала порог, если отец отдыхал. Готовила бесшумно, боясь звякнуть ложкой о тарелку. И сама никогда не ложилась до глубокой ночи, хотя приходила со своей конторы измотанной и бледной.
Девочка отлично понимала, что бабушка питает к невестке холодную неприязнь, находя в ней тысячи мелких недостатков. Вечно казалось Ариадне Платоновне, что та плохо печётся о муже, скупа на внимание и тепло.
— Ты, Риточка, не сумней, будто я строга оттого, что Савелий — кровинушка моя, а Лидия — чужая, — словно прочитав её мысли, протянула Ариадна Платоновна, и голос её стал вдруг устало-снисходительным.
— А разве не так?
— Не так. А оттого, что долг женский — мужа беречь, удобства ему создавать. Основа это, краеугольный камень.
— Но почему именно так, бабуля?
— Да как же иначе-то, глупышка? Не внемлешь, что ли? Мужик ведь с трудов, с заводской грохотухи. Взгляни на родителя — из сил выбивается.
— Но мама тоже трудится. Целый день.
— Э, какая там работа! Бумажки да цифири. Не чета тяжкому задовому труду!
И поплыли воспоминания, густые, как деготь, о тех днях, когда её Савелий женился на Лидии. Сыграли скромную свадьбу, и вскоре на свет появилась Маргарита.
— Савелий-то сына ждал, — неосторожно вырвалось у нетрезвой старухи, не думавшей в тот миг о чувствах внучки. — Опечалился тогда изрядно.
— С чего же печалиться, бабулень? — удивилась девочка, и в груди у неё что-то неприятно сжалось.
— Всяк мужчина наследника хочет. Подрастёшь, замуж пойдёшь — познаешь. Две недели его тогда дома не было, как весть о дочери получил. Лидия, едва на ноги встала, по всем знакомым его искала. Отыскала же… Я тогда за неё вступилась, шепнула сыну: сперва няньку расти, потом ляльку жди — так в народе ведётся. Усмирился Савелий, снова о сыне задумался, а там и Глебушка наш явился.
— И отец обрадовался?
— Ох, и радость-то была! Не описать. Снова на две недели в загул ударил.
— Но как же так? Сам же хотел…
— Хотел, страсть как хотел! А что в загул — так от избытка чувств! Всю округу поил, друзей-приятелей. Так ликовал, что вся улица ведала — у Савелия сын родился, Глебом нарекли. Чуть с места работы не согнали за такие вольности.
Слова эти упали в тишину комнаты тяжёлыми каплями. Маргарите стало не по себе, но острого горя не случилось — ведь с появлением Глеба она обрела смысл и роль. Рассказ бабки будто давал ключ к пониманию устройства их вселенной. И она не печалилась глубоко, ибо брата любила безмерно, а он отвечал ей сияющей, безоговорочной привязанностью. Что за беда, что с подружками не погуляешь? Рядом — родная душа, тёплая, доверчивая, тянущаяся к ней всем своим существом.
Шли годы, а Маргарита и Глеб оставались неразлучными тенями. Порой девочку посещало смутное удивление: если отец так ждал сына, почему он так мало с ним говорит? Но бабушка находила простое объяснение:
— Вот подрастёт Глеб, потянется к отцу. С малым-то ребёнком о чём взрослому мужу толковать?
— Да как же не толковать? Ему играть хочется, его и пожалеть порой нужно.
— Нужно, спору нет. Для того у него и мать есть, и сестра, и я, старая.
Так и взрослела Маргарита с незыблемой истиной в сердце: главное её предназначение — забота о младшем брате. И Глеб впитывал это как данность. Сестру он любил искренне, но её опеку принимал как нечто само собой разумеющееся. Не наденет он шапку, простудится — виновата Рита, не доглядела за «дитятей», которому уже стукнуло десять.
В старших классах у Маргариты и вовсе времени не оставалось. Порой она возвращалась из школы позже Глеба. Увидев его голодные глаза, она сначала бежала на кухню, разогревала еду и кормила его. Родители не видели в этом ничего странного — таков был естественный порядок вещей: женщины создают уют для мужчин. Глава семьи тоже никогда не подошёл бы к плите — для этого существовали жена и дочь. И, приходя с работы, он по-прежнему требовал абсолютной тишины, неприкосновенности своего отдыха.
Много лет этот негласный закон — не тревожить отца — царил в доме. Ни жена, ни дети не смели нарушить его границы. Именно эта вековая традиция и сыграла со Савелием роковую шутку.
Однажды, боясь потревожить сон супруга, Лидия уснула в детской на скрипучей тахте. Утром же, не услышав привычных шагов, она с нарастающей тревогой осознала, что муж не выходил из спальни. Собрав всю волю, она наконец заглянула туда и застыла в ужасе: Савелий лежал бездыханный. Остановилось сердце.
Мать ненадолго пережила сына — лишь полгода протянула. Она горевала по своему Сашеньке, ушедшему так безвременно. Даже пыталась в сердцах винить невестку, мол, недосмотрела, недолюбила.
Похоронив мужа, а затем и свекровь, Лидия словно сломалась. Казалось бы, жизнь должна была стать проще — не нужно больше ходить по струнке. Можно свободно вздохнуть в собственной спальне. Но женщина, не знавшая иного уклада, не смогла принять эту свободу. Она по привычке боялась громко ступить, шаркнуть тапком, возвращаясь с работы.
Оставшись одна, Лидия всю свою нерастраченную заботу перенесла на младшего ребёнка. О Глебе и так печется Маргарита, а теперь и мать подключилась к его обслуживанию. Никаких обязанностей по дому, кроме школьных уроков, у мальчика не водилось.
— Наработается ещё, — говорила мать, начищая до блеска его ботинки или срезая корочку с хлеба для бутерброда. — Будет, как отец, в поте лица трудиться. Вот тогда познает, что есть жизнь без передышки.
Маргарита не возражала, ибо не знала иных примеров. Лишь однажды, забежав к однокласснице Катерине за конспектами, она стала свидетельницей удивительной сцены. Братья Кати, оба — и старший, и младший, — мыли пол в прихожей, протирали пыль с полок и ожесточённо спорили, кому сегодня чистить картошку на ужин.
— Твои братья… уборкой занимаются? — изумлённо выдохнула Рита.
— Ну да, сегодня их черёд, — пожала плечами Катя. — В прошлый раз мы с сестрой дежурили. А что тут такого?
Маргарита не могла даже вообразить, чтобы поручить Глебу вытереть пыль или помыть за собой тарелку. Увиденное в доме подруги смутило и даже возмутило её. Она не почувствовала зависти, напротив — в ней зашевелилось желание заявить, что это неправильно. Не мужское это дело — тряпку в руки брать! Так говорили бабушка и мать.
Порядок в семье Вешняковых оставался незыблемым, даже когда дети выросли. Лидия слегла, и весь груз ухода за ней лег на плечи Маргариты. Девушка окончила медицинское училище и трудилась медсестрой. Проведя целый день на ногах, она возвращалась домой, чтобы приготовить ужин для всех, даже если брат уже приходил с работы. Иногда она прорывалась жалобой среди коллег, что Георгий (как стал звать себя повзрослевший Глеб) и разогреть суп не способен, но тут же корила себя за это.
— Избаловали вы парня, как же он в жизни устроится? — сокрушалась Анна, самая близкая подруга Риты. — Кому такой несуразный нужен?
— Да он же видный, обходительный, за такого любая пойдёт, — защищала брата Маргарита.
— Да на что он сдался, красавец, если сам себя обслужить не может? Хотя… Может, найдётся девушка с характером, сумеет его к рукам прибрать, — усмехалась Анна.
— А что же за женщиной она будет, если Георгий начнёт по дому хлопотать?
— Ну, значит, тебе до седых волос за ним приглядывать! Вторую такую сердобольную он с огнём не сыщет, хоть и красавец! Эх, Маргарита, кто же вам такие нелепые мысли в головы посеял? Парня с малых лет к жизни готовить надо, растить не комнатный цветок, а опору.
Георгий работал шофёром в городском отделе образования, и девушкам он и правда нравился. Ходил всегда в ослепительно белых, идеально отглаженных рубашках, аккуратно подстриженный, пахнущий нежным одеколоном. Да ещё и с тихой, внимательной улыбкой — завидный жених!
— Чего не женишься, Георгий? — допытывалась бойкая сослуживица Светлана. — Наши девчата по тебе сохнут. И все — одна краше другой.
— А что мне до красот тех, — вздыхал он, — коли сердце лишь об одной тоскует?
— И о ком же?
— Всё тебе знать охота, Светлана, больно ты любопытна.
— Да скажи уж, не жалко, что ли?
— Не жалко. Просто неловко. Антонина мне Цветкова страсть как нравится.
— Наша машинистка? А что? Девушка что надо. Правда, с норовом, пальца в рот не клади.
— Вот потому и смелости не хватает подойти.
— Эх ты, Георгий, а ещё мужчина зовёшься. Цветов купи, в кино пригласи, разговор заведи. Она и оттает.
— А вдруг нет?
— Будешь в сторонке вздыхать — так точно нет!
Вернулся Георгий с работы сам не свой, даже от ужина отказался. Маргарита стала расспрашивать, в чём дело. Брат сначала смущался, но потом выложил всё как на духу.
— И чего же ты медлишь? — воскликнула Рита. — Парень ты взрослый, пора и семью заводить.
— Да я, сестра, и сам не знаю, — растерянно пожал он плечами.
— Чего не знать-то? Ни я, ни мать не вечны! А кто о тебе печься будет? Кто борщ варить станет, рубашки гладить?
— А я, признаться, как-то и не думал об этом.
— Вот то-то и оно! Давай-ка зови свою Антонину на свидание, а я помогу.
Не была искушена Маргарита в сердечных делах. Все её подруги уже обзавелись семьями, а у неё не было и времени подумать о личном. Свидания — это ведь время, а её вечера заняты: нужно Георгия накормить, бельё постирать, брюки выгладить.
И всё же она знала, что делать. На следующий день выбрала самые пышные гвоздики, купила билеты на новый фильм и вручила брату.
— Вот, держи, неси своей Антонине! — торжественно объявила она. — От таких цветов ни одна не устоит!
— Сестрёнка, да ты просто волшебница! Я б сам никогда не сообразил, какие выбрать.
— Конечно, не сообразил бы. И билеты бы не те купил. Кстати, я тебе рубашку новую припасла. Самую белую.
— Да есть у меня белые.
— А эта — с особым воротничком. К утру выглажу — загляденье будешь, а не жених!
Обнял Георгий сестру — не столько от благодарности, сколько от предвкушения встречи с Тоней. В том, что свидание состоится, он теперь не сомневался — Маргарита ведь всё устроила и наказала, как себя вести.
Как же дрожали его колени, когда он приглашал Антонину! Но задорный, живой блеск в её карих глазах стал лучшей наградой. Девушка улыбнулась, приняла цветы и охотно согласилась пойти в кино.
Стали молодые люди встречаться, и всё складывалось как по нотам. Маргарита отправляла брата на свидания в безупречном виде — подбирала галстуки, следила, чтобы обувь сияла, а брюки были с идеальными стрелками. А когда ей показалось, что волосы у брата отросли, то едва ли не за руку отвела его в парикмахерскую.
Головокружительный роман завершился свадьбой. Таким Георгий был галантным, остроумным и внимательным, что Антонина не устояла. Были у неё разные поклонники, но такого щеголя, шутника и красавца среди них не было. Потому и дала согласие.
Радовалась Маргарита за брата, да и за себя, чего уж таить. Понимала она, что часть забот с её плеч спадёт, когда брат обзаведётся собственной семьей. Тем более молодые решили жить у матери Антонины — у Цветковых квартира была просторнее. Появится, наконец, шанс подумать и о себе.
— Ох, Риточка, не завидую я этой Антонине, — покачала головой Анна, узнав о свадьбе.
— С чего бы? — удивилась Маргарита. — Георгий парень завидный, любовь у них. Всё будет прекрасно.
— Посмотрю я, как молодая жена будет взрослому младенцу слюнявчики гладить, — насмешливо произнесла подруга.
— А это её прямая обязанность! — пожала плечами Маргарита. — Живут они с матерью, мужских рук в доме не хватает. Вот и будут моего Георгия холять и лелеять.
— Думаешь, они только об этом и мечтали — заполучить в доме большого ребёнка?
Анна смотрела на подругу с немым сожалением, но спорить не стала. Лишь с грустью подумала, что гладко в той семье не будет. Возможно, даже развод не за горами.
— Тоня! Тонечка! — Георгий в панике метался по комнате, сжимая в руках две мятые, с пятнами на воротниках, белые рубашки.
— Чего кричишь? — нахмурилась Антонина, выходя из кухни. — Мама ещё спит, у неё вечерняя смена.
— У меня ни одной приличной рубашки нет! — почти плача произнёс он.
— Так ты же их не стирал, вот и нет! — вспыхнула Тоня. — Я давно хотела сказать — кидаешь в корзину, будто само собой постирается.
Георгий отступил на шаг, ошеломлённый. Что это с Анной? Совсем заработалась? Дни напролёт стучит по машинке, видно, усталость сказывается. Ведь первые недели после свадьбы, в её отпуск, всё было в полном порядке. А теперь?
— Чего уставился? — шикнула она. — Нечего тут склад грязного белья разводить!
— Так ты и не разводи! — возмутился он. — Постирала бы да выгладила, как положено.
— Ты мне с утра цирк решил устроить? — прищурилась Антонина. — Шутки у тебя такие? А мне, между прочим, не до смеха. Хватит уже, займись наконец своей стиркой сам.
— По-твоему, мужчина должен в корыте бельё полоскать? Ты в своём уме? — с недоверием спросил Георгий.
— А кто же ещё? — фыркнула она. — Я работаю, мне бы со своими юбками да блузками управиться!
— Тогда мать твоя, вместо того чтобы отсыпаться, могла бы помочь!
— А она обязана? — холодно отрезала жена.
Первое время Георгий терпел. Он любил свою молодую, огненную Тоню и не хотел ссор. Да и надеялся, что всё как-нибудь само уладится. Не может же женщина долго смотреть, как её муж ходит в мятом! Перед людьми стыдно станет. Но Антонина «держала оборону», а ещё и ворчала, что он, видите ли, картошку к жарке не почистил, хотя сам её просил.
Как-то раз, когда на душе скребли кошки, пришёл Георгий к сестре. Мать тогда сильно хворала, и Маргарита всё время после работы проводила у её постели. Но, увидев брата, тут же собрала на стол — картошечка пареная, огурчик хрустящий, яичница с лучком.
— Мама уснула, — вздохнула Рита, наливая чай. — Ну, рассказывай, как дела в молодой семье.
— Да ничего хорошего, — мрачно ответил брат. — И не думает она обо мне заботиться. Рубашки горами лежат. Если и постирает, то гладить не станет. Приду с работы — есть нечего, да ещё и нотации читает, что самому надо было позаботиться.
— А сама-то чем занимается? И мать её?
— Тёща до обеда отсыпается, если с ночи. И голоса не повысь — отдых ей нужен.
— А я смотрю на тебя, и видно — не следят за тобой, — озабоченно промолвила Маргарита. — Раньше ты хоть на картинку сходил, а сейчас? Видно невооружённым глазом — хозяйской руки нет.
Сильно расстроилась Маргарита, выслушав брата. Стала она наставлять Георгия, что надо в новом доме свои порядки устанавливать. Мужчина ведь! Глава, пусть и пока только в потенциале.
В глубине души Георгий, конечно, соглашался с сестрой. Хоть и маленьким он был при живом отце, но хорошо помнил, как все женщины в доме трепетали перед главой семьи. Попробовали бы они оставить его без чистого белья!
Да и сам он вырос в атмосфере безраздельной женской опеки. Правильно его растили — настоящим мужчиной. А в новой семье что? Беспорядок и неуважение.
Твёрдо решил Георгий положить конец этому безобразию. Но чем ближе он подходил к дому Цветковых, тем больше таяла его решимость. Страшно было даже представить, как он начнёт высказывать претензии родной жене и её матери. Потому завернул он к холостому приятелю за «духом». Тот с готовностью разделил горе товарища, угостил крепким самодельным напитком и отправил домой — наводить порядок.
— Ты почему в таком виде? — всплеснула руками Антонина, увидев его на пороге.
— А в каком хочу, в таком и являюсь, — с напускной бравадой заявил Георгий, радуясь внезапной смелости. — Хватит мной помыкать.
— Ой, не смеши, — фыркнула Тоня и отвернулась.
— А ты не отворачивайся! Надо нам серьёзно поговорить, как жить дальше. Садись, будем решать.
— Говори, если есть что. Сидеть с тобой не хочу.
— Ну, тогда слушай. Когда я прихожу, ужин должен быть готов. С утра — завтрак на столе!
— И это всё?
— Нет! Чтоб все рубашки были выстираны и выглажены. Без напоминаний! А по воскресеньям — оладьи или блинчики. И тёща…
Удивляясь собственной храбрости, Георгий излагал требования. Антонина же стояла, скрестив руки, и хмуро смотрела на него. Когда речь зашла о тёще, он не заметил, как из спальни вышла сама Елена Гавриловна. Опомнился, лишь услышав её спокойный, насмешливый голос:
— Это мне, значит, теперь и спать нельзя, когда зятёк мой бодрствует и приказы раздаёт?
Вся бравада мгновенно испарилась. Теперь перед ним стояли две женщины, одинаково скрестив руки, и их взгляды буравили его насквозь.
— Что ещё изволите, драгоценный зятек? — протянула Елена Гавриловна.
— Да, да, продолжай, не стесняйся, — поддакнула дочь.
Георгий что-то бессвязно забормотал, покраснел, потом побледнел и отступил к двери. Путаясь в словах, он попытался повторить что-то про котлеты и утюг, но получалось лишь жалкое мычание.
— Знаешь, Георгий, — вдруг мягко произнесла Антонина, — не заслужила я такого мужа, как ты. Видишь, какая я неумеха. Ни брюки погладить, ни накормить как следует.
— Верно, — кивнула мать. — И тёща я никудышная. Сплю после смены, шуметь мужчине не даю.
— Другую тебе жену надо, — заключила Тоня. — Чтоб с ложки кормила, по струнке перед тобой ходила. И тёщу такую, чтоб носки штопала. Не по пути нам.
— Как не по пути? — испуганно выдохнул он.
— А так. Собирай свои вещи. Разводимся. Возвращайся к сестре с матерью, которые тебя до такого состояния довели.
— Да я не буду ничего собирать!
— Ну, конечно, не будешь. Ты же сам не способен. Что ж, я помогу. И мама подсобит. Непутевые мы, но не бессердечные.
— Иди, иди, зятёк, — говорила Елена Гавриловна, провожая его к двери. — У меня завтра смена, спать надо. Не хочу тебе покой нарушать.
Не таким видел Георгий конец этого вечера. Уже и жаль стало, что затеял этот разговор. Подумаешь, рубашки! Можно было сестре отнести. Но жена и тёща уже не желали его слушать. Собирали его нехитрый скарб, приговаривая обидные слова.
Медленно, нарочито тянул Георгий время, спускаясь по лестнице, в надежде, что Тоня выглянет и остановит его. Дверь наверху скрипнула — сердце ёкнуло. Но это была соседка выгуливать кота.
Пришёл он к сестре. Маргарита, хоть и удивилась, но выслушивать не стала. Сказала только, что матери хуже, и ушла в её комнату. А Георгий остался один в тишине старой квартиры. Горько и одиноко стало. Всегда сестра была его щитом, а теперь и ей не до него.
Несколько дней прожил Георгий в родительском доме. Но и здесь было теперь неуютно. Мать часто стонала во сне, мешая спать, а Маргарита готовила наскоро, и уже не накладывала ему порцию с особым тщанием. Пытался он надуться, но его обиду сестра даже не заметила.
Чувствовал он себя покинутым и ненужным. Хотелось верить, что и Тоне без него тоскливо. Но, случайно увидев её на улице — весёлую, яркую, с искорками в глазах, — понял, как ошибался. С тоской вспоминал он первые месяцы брака. И когда стало совсем невмоготу, решился на последний разговор.
Он просил прощения, признавал свою неправоту. Говорил, как пусто без неё, признавался в любви, которая только окрепла.
— Нет, Георгий, — покачала головой Антонина. — Не бывать этому. Не могу я любить человека, который сам за собой ухаживать не умеет. Суп для жены сварить — и то не может.
— Тонечка, милая, я всему научусь, — взмолился он. — Обещаю.
— Не верю. Всю жизнь тебя обхаживали — сестра, мать. А я на эту роль не годна. И не проси.
— И не надо! Я сам буду всё делать! И тебе помогу, если что!
— Эх, как поверить, если ты о собственной больной матери позаботиться не в состоянии?
— За матерью Маргарита ухаживает. Справится.
— Уходи, Георгий. Видеть тебя не хочу. Пока мать на ноги не поставишь, даже не приходи. Увижу, что способен о близких позаботиться, — тогда и поговорим. Стыдоба — здоровый мужик, а всё на сестру взвалил! А если я заболею, ты тоже Маргариту позовёшь?
Как ни упрашивал Георгий жену, та оставалась непреклонной. На душе у него стало так тягостно, что слов не найти. Хотелось излить душу матери или сестре, но одна была при смерти, другая — в бесконечных хлопотах.
Однажды, вернувшись с работы, он увидел у Маргариты глубокие, синие тени под глазами от бессонных ночей. И сам себе удивился, когда сказал:
— Ложись отдохни. Я с мамой посижу.
— Ты? Да как же… А вдруг попить захочет.
— Чаю приготовлю, если что. Суп разогрею, не волнуйся.
— Да как не волноваться? Ты сроду себе суп не греть умел.
— Себе не умел, а для матери смогу. Иди, Ритуша, не спорь.
Как ни странно было это слышать, Маргарита не стала возражать. Усталость валила с ног, и единственной мечтой был хоть один полноценный сон. А Георгий неожиданно для всех и для себя самого провёл тихий вечер у материнской кровати. Лидии было приятно слышать его голос. А он, не зная, о чём говорить, стал читать ей вслух старый томик стихов. Мать слушала, кивала и незаметно уснула. Уснул, прикорнув в кресле, и он.
Стал Георгий, возвращаясь с работы, подменять сестру у постели больной. Порой требовался укол, и он звал Маргариту. Но в остальном справлялся сам — грел бульон, кормил мать с ложечки, давал лекарства, читал. В какой-то момент Лидии даже стало немного легче, но, увы, она прожила лишь два месяца после того, как сын взял на себя часть забот. После похорон брат с сестрой просидели в тишине кухни до самого утра.
— Я и представить не могла, что ты сможешь так ухаживать, — призналась Маргарита, глядя на потухающую зарю в окне.
— Я и сам не думал, — тихо ответил Георгий. — Теперь жалею, что не помогал раньше. Может, и поднялась бы она. Виноват я.
— Не ты один, — покачала головой сестра. — Мы все виноваты. И я больше всех. Сделали из тебя человека, который и о себе позаботиться не в силах. И в том, что семья твоя распалась, есть и моя вина. Антонина — девушка правильная, просто другого склада.
Маргарита призналась, что многое передумала за эти месяцы.
— Завидую я тем, кто живёт для себя, для радости, — с горечью сказала она. — А не только для того, чтобы мужчине было хорошо. Завидую, потому и злюсь на них порой. Но мне меняться поздно. С пелёнок растили нянькой.
— Теперь нянчить меня не надо, — возразил брат. — Можешь и замуж выйти, быть счастливой.
— Не смогу, — грустно улыбнулась она. — Я ж тогда о муже только и буду думать, меня так воспитали. Вся жизнь вокруг его быта. Так уж лучше одной пожить, для себя.
— А я, сестра, всё же к Тоне пойду, попытаю счастья ещё раз, — твёрдо произнёс Георгий. — Сложится или нет — не знаю. Но обузой тебе больше не стану. Если помощь понадобится — только позови.
Обнялись они крепко, по-взрослому, выплакав горечь утраты и старых обид. А на следующий день Георгий снова постучался в дверь квартиры Цветковых.
Едва переступив порог, он заявил, что жить они будут по-новому. Поклялся, что научится и стирать, и готовить.
— Заикнусь хоть раз, чтобы ты мне что-то сделала, — гони меня в шею! — сказал он, глядя жене прямо в глаза.
— Прямо так и гнать? — хитро прищурилась Антонина. Она уже слышала от общих знакомых, как он ухаживал за матерью. И потому в её сердце затеплилась надежда.
— Гони. Но не придётся. Я всё буду делать сам.
— И справишься? — в её голосе прозвучал уже не насмешливый, а испытующий оттенок.
— Если не справлюсь, — честно сказал Георгий, — то попрошу тебя научить. Придётся, видно, наверстывать упущенное.
Сказала тогда Антонина, что поможет ему стать настоящим хозяином в доме. Подключилась и Елена Гавриловна, пообещав передать все свои умения.
— И мебель переставим вместе, и на дачу весной съездим, — подмигнула она зятю.
— Мам, да у нас и дачи-то никогда не было! — укоризненно сказала Тоня.
— Значит, пора завести, — твёрдо заключила мать.
Эпилог
Удивительным образом Георгий сумел вплестись в непривычный для него узор семейной жизни. Он понял, что здесь его не будут носить на руках, но зато примут как равного. Не всё давалось сразу, порой утюг оставлял коричневые следы на рубашках, а суп превращался в кашу. Но любовь и терпение Антонины, её умение смеяться над неудачами, а не корить, творили чудеса. Их любовь, прошедшая через испытание беспомощностью, закалилась, как сталь, и стала ещё прочнее.
У Антонины и Георгия родились три дочери — Вероника, Милана и младший сын, названный в честь деда Савелием. Отец был их верным другом и помощником, менял пелёнки, качал на руках, а позже помогал делать уроки и мастерил скворечники. Девочек не сделали няньками для брата — все домашние заботы делились справедливо, по очереди. И сына растили с мыслью, что настоящий мужчина — это не тот, кого обслуживают, а тот, кто способен создать уют и защитить своих близких не только силой, но и заботливыми руками.
Спустя много лет, сидя на уютной веранде своего дома за городом, куда они переехали всем семейством, супруги редко вспоминали те первые бурные месяцы брака. Но Антонина, глядя на играющих во дворе внучек, иногда говорила им тихо, ласково: «Помните, милые, от сердца женщины зависит, какой узор сплетёт жизнь семьи. Даже самая запутанная нить, если взяться за неё с любовью и верой, может стать частью самого прекрасного ковра».
Маргарита же, вопреки своим ожиданиям, встретила тихого, вдумчивого мужчину, библиотекаря по имени Лев. С ним она научилась простому счастью — молчать вместе за чтением книги, варить варенье, смеясь над брызгами, и делить пополам все хлопоты. А когда у них родились двойняшки, мальчик и девочка, она с удивлением обнаружила, что её материнская забота не стала тяжким бременем, а легла на плечи естественно и радостно, потому что рядом был человек, готовый разделить каждую минуту этой новой, светлой жизни. И в её душе наконец отзвучало эхо давних бабушкиных сказок, уступив место тихой, собственной мелодии счастья.
И словно невидимая рука поправила старый, когда-то казавшийся таким незыблемым, шёлковый ковёр их общей судьбы. Грубые узоры бесправия и покорности постепенно выцвели, а на их месте, тонкой, искусной вышивкой, проступили новые — взаимного уважения, разделённой заботы и тихой, прочной радости от того, что каждый в этом узоре нашёл своё место и свой, неповторимый, светлый оттенок.
