СССР 1957 год. Главный механик выгнал жену-фронтовичку ради доярки с накрашенными губами, а та ему тут же рога наставила — история, от которой сгорело всё село и задумался райком!
Весна 1957 года пришла в деревню тихо и неспешно, обновив небо чистой лазурью, а землю – нежной изумрудной щетинкой молодой травы. Воздух, напоенный запахом тающего снега и прошлогодней листвы, звенел предвкушением тепла. И будто в противовес этой ясной, обновляющейся природе, в человеческом мирке кипели свои, мутные и беспокойные, страсти. На собраниях говорили о планах и посевах, но шепотом, за порогом клуба, обсуждали историю, превратившую два дома, стоящие через двор друг от друга, в два непримиримых лагеря. А главный виновник этих пересудов, казалось, парил над суетой, будто поднятый той самой весенней легкостью, и ни на что не обращал внимания, упиваясь близостью молодой возлюбленной. Люди украдкой поглядывали на эти жилища, и в их взглядах читалось не только осуждение, но и жгучее любопытство: чем же закончится эта драма, разворачивающаяся под кронами старых лип?
О том, что у мужа седина в бороде, а пыл в крови, Вера узнала из его же уст в один из тех вечеров, когда сумерки, словно синий пепел, медленно оседали на подоконник. Георгий Ильич, главный механик на МТС, вернувшись домой, долго и молча пил чай из гранёного стакана, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, мимо жены и мимо матери, задремавшей в кресле с клубком шерсти на коленях. Тишина в горнице становилась густой и тяжёлой, как холстина. Первой не выдержала Вера.
— Георгий, что с тобой? Ты словно в воду опущенный. Неужто на станции неприятности?
— Всё в порядке, ничего особенного, — пробурчал он, а затем, резко повернувшись к матери, произнёс громко, вырывая её из дремоты. — Завтра, мама, я переберусь в родительский дом. Ты и так здесь днями проводишь, ночуешь часто после смерти отца. Живёшь, по сути, тут.
— Как так? — Матрена Степановна встрепенулась, и сонные, удивлённые глаза её широко раскрылись.
Испуганно ахнула и Вера.
— В родительский дом? Зачем? Это твой кров, твоё место.
— Решение принято. Сейчас соберу нехитрый скарб и перейду. Мама, ты останешься или тоже вернёшься в свою избу?
Матрена Степановна с недоумением посмотрела на сына, затем выпрямила спину, и её ладонь легла на натруженные колени.
— Объясни сперва, голубчик, отчего ты вздумал из своего гнезда вылететь, да в опустевшее вернуться?
— Хочу пожить отдельно.
Сердце Веры болезненно сжалось. А может, не зря ветер приносит обрывки разговоров про него да про Лидию?
— Один? Или не один? — выдохнула она, почувствовав, как дрожь пробежала по всему телу, словно от внезапного стужи.
Георгий тяжело вздохнул, и звук этот был похож на скрип старого дерева.
— Не один. Со мной Лидия Брусникина жить будет.
— Значит, правда всё, что шепчут за спиной. А я отгоняла от себя эти мысли. Георгий… — Вера поднялась и подошла к мужу, упершись ладонями в столешницу, чувствуя под пальцами шероховатость некрашеного дерева. — Ты с ума сошёл? Восемнадцать лет бок о бок, я тебя с войны ждала, не зная сна, и губы мои только молитвы шептали. Я сына тебе родила, а ты… ты с дояркой Лидкой связался! Ты думаешь, я на неё управу не найду? Я в райком обращусь!
— И что, в райкоме мне её разлюбить прикажут? Или ты сможешь дальше жить рядом, зная, что сердце моё принадлежит другой? Взгляни на себя — распустилась, волосы вечно из-под платка выбиваются, будто и гребня в доме нет, фартук этот поношенный не снимаешь, — он дёрнул за грубый край ткани. — А Лидия за собой следит, даже в хлеву причёска аккуратная, губы всегда подведены…
— Губы подведены? — Вера вскрикнула, и её крик был похож на звук рвущейся струны. Она схватила со стола глиняную солонку-уточку, когда-то вылепленную и обожжённую руками самого Георгия, и швырнула её на пол. Фигурка разлетелась на коричневые осколки, а женщина посмотрела на мужа с такой яростью, что, казалось, воздух затрепетал. — Ты думаешь, твоя Лидия навек такой куколкой останется? Посмотри на меня! Всё так же: родит дитя, погрязнет в пелёнках да варке, и будет ничем не отлична. Пока я за родителями своими хожу, матери твоей помогаю и тебе угождаю, откуда у меня время на себя взяться? Лидия… Да над тобой весь колхоз смеяться будет! С должности снимут за такой срам, по миру пойдёшь!
— Не снимут, — отрезал Георгий. — Начальству дело до моих рабочих рук, а не до того, чьи руки мне рубаху стирают. Лучше меня с техникой никто не управляется, это ты знаешь… А личная моя жизнь — моя территория.
Матрена Степановна с бездонной тоской посмотрела на сына.
— Сыночек, опомнись. Что за наваждение на тебя нашло?
— Мама, хватит! Всё решено. Не люблю я тебя, Вера, — произнёс Георгий, глядя жене прямо в глаза, но взгляд его скользил мимо, куда-то в пустоту. — Любил когда-то, как мне казалось. А сын наш уже вырос. Когда сам полюбит, тогда и отца поймёт.
Он поднялся, натянул сапоги и вышел в сени, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в старых рамах.
Вера не заплакала. Она сидела на лавке, сжимая виски пальцами, и в ушах у неё стоял нарастающий гул, похожий на шум далёкого водопада. Восемнадцать лет… Войну она пережила здесь, в этой избе, ожидая его с фронта, с маленьким Артёмкой на руках, да с его престарелыми родителями. Отца Георгия выхаживала, как родного, хотя и о своих стариках не забывала. Выживала как могла: пахала на корове, собирала лебеду, ночами вязала носки на продажу, и глаза её слезились от усталости и дыма в лучине. И вот вся благодарность? За все прожитые вместе годы? Лидия… Ей всего-то лет двадцать пять. Жила в доме со сводным братом Григорием да младшим Егоркой. Заглядывались на неё мужики, но дальше вздохов да шуток дело не заходило. А Георгий… Чтоб ему пусто было!
Но на следующее утро, когда Георгий привёл в отчий дом Лидию с узлом в руках, на пороге их уже поджидала Матрена Степановна. Увидев пару, она поднялась, опираясь на резную трость, и голос её прозвучал твёрдо и сурово.
— Не будет в этом доме греха и срама! Георгий, образумись! Жену, мать твоего сына, позоришь! А ты, Лидка, стыда в глазах не имеешь?
Лидия вздрогнула и замерла, будто превратившись в соляной столп. Георгий же шагнул вперёд, заслоняя её собой.
— Этот дом отец строил, он и моя доля.
— Твоя? — Матрена Степановна закашлялась, и кашель был сухим и надрывным. — Покуда я жива — он мой. Уходи отсюда!
— Что ж, тогда нам с Лидой дорога в избу, что я своими руками для семьи ставил.
Матрена Степановна прошептала, не отводя от сына взгляда, в котором плескались боль и разочарование.
— Срам… Великий срам… Был бы отец жив, не стерпел бы такого. Знай, не сын ты мне отныне, видеть тебя не желаю, покуда в семью не вернёшься с повинной головой.
Георгий, не удостоив мать ответом, взял Лидию под локоть и повёл в дом, грубо отодвинув дверь.
Спустя час Матрена Степановна, собрав в ситцевый узел свои скромные пожитки, пересекла двор и постучала в дверь к невестке.
— Примешь, доченька?
— Заходите, мама, — тихо отозвалась Вера, с покрасневшими от слёз глазами, принимая из рук свекрови узелок.
— Чтоб им пусто было, окаянным. Как могло такое случиться? Как же гордилась я сыном, а теперь и имя его произнести язык не поворачивается.
Весть об этом проступке разнеслась по селу быстрее, чем весенний паводок. К вечеру того же дня в сельсовете уже шло строгое разбирательство. Председатель, суровый фронтовик Тихон Игнатьевич, вызвал Георгия «на ковёр». В кабинете, помимо них, присутствовали Матрена Степановна и Вера; Лидия на зов не явилась, хотя повестка была и ей. За столом рядом с председателем сидели двое активистов, и взгляды их были твёрдыми и неодобрительными.
— Георгий Ильич, — начал Тихон Игнатьевич, откашлявшись, — ты у нас человек уважаемый, орденоносец, механик от Бога, с доски почёта не сходишь. Так что ж ты задумал? Семью покинул ради молоденькой. Не по-советски это, не по-людски.
— Личная жизнь на то и личная, к работе она отношения не имеет, — упрямо твердил Георгий, стоя посредине кабинета, ощущая на себе тяжёлые взгляды. — С Верой чувств не осталось. А с Лидией у меня всё иначе. Я развода хочу.
— Какой ещё развод! — не выдержала Анна Петровна, бригадир фермы. — Совсем рассудок потерял? Я её на третью ферму, самую дальнюю, отправлю, будет она по полдня в дороге трястись!
Парторг, щуплый и всегда озабоченный Иван Михайлович, зачитал пространную речь о моральном облике строителя коммунизма. Предлагали «проработать» Георгия на парткомиссии в районе, но он, стиснув зубы, стоял на своём:
— С Верой жить не буду. Что угодно делайте.
Его не сломили. Даже когда на пороге дома появился их сын, студент Артём, примчавшийся из города на попутках.
Семнадцатилетний юноша, широкоплечий, с материнскими, тёмными и глубокими глазами, не говоря ни слова, подошёл к отцу и, сжав кулаки, потребовал объяснений.
— А ты попробуй только руку на меня поднять, — усмехнулся Георгий, но усмешка вышла кривой. — Потом не жалей.
— Ты мне больше не отец, слышишь? И своей Лидке передай, чтоб ходила да оглядывалась.
Артём уехал обратно на учёбу, и Вера осталась со свекровью в доме, где каждая вещь, каждая тень на стене напоминала о предательстве Георгия.
Прошло два месяца. Как-то поздно вечером, когда за окном уже густела бархатная тьма, раздался тихий стук — не в дверь, а в оконное стекло, словно ветка по нему провела.
Она вздрогнула и подошла к окну. На улице, сливаясь с темнотой, стояла какая-то небольшая, съёжившаяся тень. Приоткрыв форточку, Вера спросила:
— Кто там?
— Тётя Вера… — донёсся тонкий, испуганный детский голосок. — Пустите, ради Бога…
Сердце её болезненно сжалось. Она подошла, отодвинула тяжёлый засов и открыла дверь. На пороге, мелко дрожа, стоял мальчишка лет десяти. Лицо его было бледным и перепачканным, а в огромных глазах стоял немой ужас.
— Егор, ты как здесь оказался? — она узнала младшего брата Лидии. — Сестра твоя в другом доме теперь. Ступай к ней.
— Не могу я туда! — вырвалось у мальчика, и слёзы, словно горошины, покатились по его грязным щекам. — Они… Они опять в детдом меня отправят, я им не нужен. А я оттуда снова убегу.
Он был на пределе. Вера, стиснув зубы, взяла его за руку и повела в горницу. Усадила на табурет, покачала головой и произнесла мягко:
— Сейчас чаю горячего налью, хлеба с мёдом дам. Голодный, поди?
— Очень, — простонал мальчик.
Несмотря на то, что Егор был братом Лидии, женщина испытывала к нему глубокую жалость, ибо судьба его была горькой и несправедливой.
Отец Лидии, деревенский пастух, сложил голову на войне. Мать же, в конце сорок пятого, сошлась с угрюмым и пьющим мужчиной, у которого был свой сын, Григорий, тогда ещё подросток. Через год родился Егорка, а потом оба взрослых пустились во все тяжкие, оставляя мальчонку на попечение Гришки и Лидии.
Вместе они и сгорели от зелёного змия, невзирая на осуждение односельчан. Исход был предсказуем: года два назад они отправились на тот свет один за другим.
Григорий, парень грубый и озлобленный, начал открыто тиранить младшего брата.
Лидия же не вступалась за Егорку, не было в её сердце к нему ни капли сестринской нежности; она думала лишь о себе. Не любила она его с младенчества, когда её заставляли с ним нянчиться, пока мать пила. А потом случилась эта «любовь» с Георгием, в котором она, видимо, узрела защитника и «настоящего мужчину». Ушла из дома, даже не вспомнив о брате. А недели две назад Гришка в пьяном угаре жестоко избил Егорку. Лидия с Георгием отвезли мальчика в детский дом, но, как видно, он оттуда сбежал.
— Не прогоняйте, тётя Вера. Я в сарае могу жить, в сенях… Я работать буду, воду носить, дрова колоть… Обратно не пойду. Гришка когда-нибудь до смерти зашибёт… — взмолился мальчонка.
— А из детдома-то зачем бежал? Почему ко мне пришёл?
— Там старшие обижают, а позавчера Санька у Васьки отцовскую медаль стянул, да на меня свалил. Вот, — мальчик задрал рубаху, показав сине-багровый синяк на ребре и скуле. — Ни за что получил. А к вам пришёл, потому что вы добрые. Помните, вы мне раньше то яблочко из сада давали, то пирожок с капустой? Пока моя сестра с дядей Георгием жить не начала…
Он опустил голову, и тихие всхлипывания сотрясали его худые плечи.
Вера смотрела на это искалеченное детство и чувствовала, как в груди поднимается волна гнева. Как могла Лидия такое допустить? Ни стыда, ни совести, ни капли доброты. Вот какую себе Георгий избрал спутницу. Зато молодая… С подведёнными губами.
— Ладно, — тяжело вздохнула она. — Оставайся. А там видно будет.
Матрена Степановна сперва ворчала, но уже на следующий день сама сварила мальчишке овсяный кисель, щедро сдобрив его душистым мёдом, и гладила его по вихрастой, неопрятной голове, беззвучно шевеля губами.
Мальчонка боялся выйти на улицу, чтобы ни Гришка, ни сестра не узнали о его убежище. Но через пару дней утром, когда Вера, сидя на солнышке у окна, перебирала шерсть для пряжи, Егор подошёл к ней и спросил задумчиво:
— Тётя Вера, а если дядя Георгий вернётся, можно я хоть в сарае останусь?
Рука женщины замерла, и она удивлённо подняла на него глаза.
— С чего ты взял, что он вернётся? У сестры твоей и коса заплетена, и губы накрашены, и молода она. С чего бы ему возвращаться?
— Она его не любит, — вдруг выпалил Егор.
— Тебе-то откуда знать?
Мальчик опустил голову и прошептал так тихо, что Вера едва расслышала:
— Я ночью по нужде вышел, да тихонько к их дому подкрался. Слышал, как Лидка за сиреневым кустом с кем-то разговаривала. Говорила, что завтра дядя Георгий в город уедет, и он может днём к ней зайти. Просила, чтоб потише, а то дядя услышит. А кто-то ей и ответил, что к обеду будет.
— Егор, может, тебе померещилось? И что ты там вообще делал?
— Не померещилось. А делал я… Хотел у них из сарая лопату забрать, вы же говорили, что дядя Георгий вашу лопату хорошую взял и не вернул. Я её, кстати, принёс, — он кивнул в угол, где действительно стояла знакомая лопата с темным черенком.
Вера невольно усмехнулась.
— Ты на сестру обижен, вот и наговариваешь, может?
— Хотите — сами завтра придёте и увидите.
— Мама, — обратилась она к Матрене Степановне, когда Егор, накормленный и уложенный на тёплой лежанке, заснул сном невинности. — Завтра Георгий в город уезжает. Мы должны это сделать. Не из моей обиды, а чтобы он прозрел. Чтобы понял, на какую пустоту променял свой дом. Зачем она ему, как не ради крыши над головой?
Мать Георгия выслушала всё, долго молча смотрела на узоры деревянной столешницы, будто читая в них судьбу, и наконец произнесла:
— Ладно, дочка. Только не нам ему глаза открывать. Мы последние, кого он захочет слушать. Ещё скажет, что клевещем на его паву. Нужен свидетель со стороны, но такой, чтоб Георгий не посмел ему перечить.
На следующее утро Вера, вернувшись с утренней дойки, направилась к председателю и застала его за неторопливым завтраком.
— Тихон Игнатьевич, как к председателю обращаюсь, да и как к человеку справедливому! Георгий в город отбыл, нужно мне кое-какие вещи из дома свекрови забрать.
— Так сходи да забери. В чём трудность-то?
— Да как тебе сказать… Мать сама не пойдёт, на Лидку смотреть не может, а та ещё и грубит ей. Законной-то хозяйке! А меня и на порог не пустит. При Георгии и подавно… Глаза б мои его не видели.
— Так чего от меня требуется?
— Подсоби, а? Сходи со мной да с Матреной Степановной.
— Надоела мне уже ваша семейная эпопея, — он провёл рукой по шее. Но Вера лишь вздохнула и добавила:
— Тихон Игнатьевич, я ведь и наливочку свою малиновую, двойной перегонки, могу предложить, супруге твоей, Галине, она по нраву пришлась. Именины у неё, кажись, на днях…
— Наливка, говоришь? — председатель хмыкнул, но в глазах мелькнула искорка. — Ладно, ради наливки схожу, а то Галина проведает, что я отказал, уши мне оборвёт. Будь у своего дома в час пополудни, подъеду.
Георгий, как и планировал, укатил на рабочем грузовике затемно. Вера же, чувствуя себя немного нелепо, вышла со двора, спустилась к речной излучине и укрылась за мощным стволом старой плакучей ивы. Отсюда её не было видно, но если кто появится у дома, она заметит.
Ждать пришлось долго; она даже начала дремать под монотонное жужжание первых пчёл, но вдруг услышала осторожный хруст веток. Выглянув из-за дерева, она увидела парня, который, крадучись, пробирался к задворкам со стороны родительского дома. Он явно держал путь к огороду и, приоткрыв заднюю калитку, ловко скользнул внутрь.
Вера узнала его — это был шофёр из соседнего совхоза, Андрей, холостяк известный и любитель приударить.
Сердце её забилось часто-часто. Значит, Егор не соврал!
А спустя полчаса она услышала рокот мотора председательского «газика» и вышла ему навстречу вместе со свекровью. Таким необычным трио они и приблизились к отчему дому Георгия.
— Кто там? — донесся из-за двери испуганный, срывающийся голос Лидии.
— Тихон Игнатьевич, — прогремел председатель. — С законными хозяйками пожаловал.
— Чего надо? — спросила она, не открывая.
— Вещи забрать требуется. А ну-ка, Лидия, открывай! Не заставляй дверь ломать, — произнёс Тихон Игнатьевич уже строже.
За дверью послышалась hurried суета, шарканье. Наконец щёлкнул крючок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла Лидия, бледная, но пытающаяся сохранить надменность. Однако Вера сразу уловила лёгкий запах дешёвого табака и заметила на столе не одну, а две чашки, возле одной из которых лежала недокуренная папироса.
— Вам чего? Георгия нет, и вещей ваших тут нет!
— Ошибаешься, — покачала головой Матрена Степановна, переступая порог без приглашения. — Вся утварь да мебель тут мои. Пойдём, дочка, — кивнула она Вере.
Лидия дрожала, её взгляд метался от одного непрошеного гостя к другому, но тут Матрена Степановна наступила на что-то мягкое, наклонилась и подняла с пола у печки помятую кепку. Очевидно, не Георгиеву. Не говоря ни слова, она прошаркала в горницу и дёрнула за ситцевую занавеску, отгораживающую спальный угол. Там, прижавшись в угол между стеной и массивным шкафом, стоял тот самый шофёр Андрей, судорожно застёгивая пуговицы на расстёгнутой рубахе.
— А это кто такой? — громко спросила старуха. — Неужто Георгий мой из города воротился, да в личину чужую обернулся?
Лидия остолбенела на мгновение, затем вскрикнула:
— Это… это брат мой двоюродный, в гости зашёл!
— Неужто? Что-то не припоминаю я у тебя родни по имени Андрей, — тихо, но чётко произнесла Вера. — А вот любовные связи, видать, имеются. Ты платье-то поправь да помаду подотри, размазалась по щеке.
Шофёр Андрей, белый как мел, выскочил из-за занавески и, не глядя ни на кого, ринулся к выходу, на ходу натягивая ту самую кепку, даже не отряхнув её.
— Стой! — рявкнул Тихон Игнатьевич, но парень уже юркнул в сени, и через секунду за дверью послышался быстрый, удаляющийся топот.
Лидия осталась стоять посреди горницы, словно побитая, потерянная собака. Вся её напускная спесь испарилась, губы беззвучно дрожали, а глаза наполнились слезами стыда и страха.
— Ну что, Лидия? — председатель медленно подошёл к столу и опустился на лавку. — Давно у вас с ним эти дела?
— Он… он просто зашёл… Ничего такого не было. К Георгию заходил, а его дома нет…
— Ну да, конечно. А рубаху застёгивал отчего? Да он и ширинку-то застегнуть не успел. И видок у тебя, Лидка, очень красноречивый…
Вера молчала. Она смотрела на эту размазанную краску губ, на смятое платье и не чувствовала ни злорадства, ни даже гнева. Лишь тяжёлую, холодную, как речная глубь, жалость к Георгию. Он, такой гордый и непреклонный, променял всё на это — на пошлую ложь, на дешёвый обман в стенах своего же родного дома. Вот тебе и молодая жена…
— Это всё она подстроила! — вдруг взвизгнула Лидия, тыча пальцем в Веру. — Она его сюда подослала! Я всё Георгию расскажу! А вам он ни за что не поверит.
Тихон Игнатьевич тяжело вздохнул.
— Поверит, Лидия. Мне поверит. Я ему всё и расскажу. И про вид твой, и про помаду, и про то, как ты дверь отпирала. Ты что думала, с рук сойдёт? Семью разрушила, человека с пути сбила, да ещё и вертихвосткой оказалась.
Он помолчал, смотря на неё поверх очков.
— На собрании будешь отвечать. И на дальнюю ферму, куда Анна Петровна грозилась отправить, точно поедешь. А сейчас собирай свои пожитки. Собирай и уходи отсюда. Пока я милицию не вызвал для разбирательства про самоуправство. Хватит уже всё село смущать, будто председатель порядка в семьях навести не может.
Лидия поняла, что игра проиграна. Судорожно всхлипнув, она бросилась к сундуку, начала сгребать в ситцевый мешок свои платья, туфли, безделушки. Дрожащими пальцами завязывала узел, не поднимая глаз.
Вера отвернулась и вышла на крыльцо. Воздух был чист, прозрачен и пьянящ, и она вдохнула его полной грудью, словно после долгого удушья. Свекровь вышла следом и положила свою жилистую, тёплую ладонь ей на плечо.
— Ну вот и всё, доченька. Гордыня, говорят, до добра не доводит. У Георгия хоть глаза откроются теперь.
Георгий вернулся под вечер, усталый, но довольный удачной поездкой, с ящиками запчастей в кузове. Однако дом встретил его не просто тишиной — пустотой, которая ощущалась физически. Не пахло щами, не слышалось привычного шороха или голоса.
— Лидия? — окликнул он, скидывая сапоги в сенях.
Ответа не последовало. Только его шаги гулко отдавались по половицам. Он прошёл в горницу. Всё было чисто, прибрано, но чего-то важного не хватало. В спальном углу кровать была разобрана, одеяло сложено стопкой, будто ею вовсе не пользовались. И тогда он заметил: исчезли вещи Лидии. На столе, прижатый солонкой, лежал сложенный вчетверо листок из школьной тетради.
Георгий подошёл, взял его. Почерк был неровный, торопливый. Лидия, с позволения председателя, оставила записку.
«Георгий, я ушла. Не люблю я тебя, прости. Вернулась в дом отчима, как-нибудь уживусь с Гришкой. Лучше в скандалах, чем с нелюбимым. Не пара мы с тобой…»
Он долго смотрел на эти каракули, не в силах осознать. Не пара? Да она сама на него вешалась, сама твердила, что он — её судьба! В висках застучало, он скомкал листок в тугой шарик и с силой швырнул его в окно, но оно было закрыто; бумага отскочила и бесшумно упала на пол.
На следующий день на пороге мастерской МТС его поджидал Тихон Игнатьевич с лицом, высеченным из камня.
— Георгий Ильич, зайдём-ка, поговорим наедине.
Разговор был недолгим и безжалостно-чётким. Председатель не стал ходить вокруг да около. Рассказал о визите в дом с Верой и Матреной Степановной, про шофёра Андрея. Говорил сухо, по-деловому, глядя прямо в глаза.
— Ты, Георгий, не мальчик, сам всё поймёшь. На дальнюю ферму она уже отбыла, сегодня на рассвете. Будет там жить и работать. А тебе, дружок, пора думать, как семью назад возвращать. Если, конечно, Вера простит…
Георгий слушал, и мир вокруг него терял краски и смысл, рушась точно так же, как когда-то разбилась о пол глиняная уточка в руках его жены. Он стоял, опустив голову, и чувствовал, как жгучий, всепоглощающий стыд заполняет его с ног до головы, выжигая и злость, и обиду, и саму память о Лидии.
Вечером он не пошёл в опустевший дом. Брёл по деревенской улице, не разбирая пути. Но ноги, помнящие дорогу восемнадцати лет, сами принесли его к тому дому, где в окнах теплился золотой свет, а на стёклах рисовала узоры тень — Вера месила тесто для хлеба. Рядом с ней, на табурете, сидел Егорка и что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. И она улыбалась, кивала в ответ. Егор? Что он тут делает? Это удивление, смешанное с внезапной болью, пронзило Георгия. Он сделал шаг к крыльцу, рука потянулась к скобе… но замерла. Развернулся и побрёл прочь, в холодную, безжизненную пустоту родительского дома.
Георгий провёл в отчем доме почти сутки, не выходя наружу. Стыд и осознание собственного падения жгли его изнутри, не давая поднять глаза. Но нужда взяла своё — вода в кадке закончилась, идти к колодцу было необходимо.
Он вышел, опустив голову, и сразу же столкнулся взглядом с Верой. Она стояла у колодца, только что зачерпнув полное ведро. Увидев его, не отвернулась, не сделала вида, что не замечает. Просто остановилась, держа тяжёлую ношу, и смотрела на него молча. А потом, ровным, будничным голосом, словно говорила о предстоящем дожде, произнесла:
— Из райцентра приезжали, Егорку ищут. А он у меня пока. Может, посоветуешь, что делать? В детский дом заберут опять, а он снова убежит.
— Почему он вообще у тебя? Давно?
— Уж недели две. А куда ему было идти? В детдом, где обижают? Или к брату Григорию, который его тиранит? Лидии он не нужен, слыхала я, её на дальнюю ферму определили.
— А от меня-то чего хочешь?
— Мы ведь ещё женаты, если не забыл. Помоги мне опеку над ним оформить. Чтобы законно было.
Внутри у Георгия что-то дрогнуло — не столько от жалости к мальчишке, сколько от внезапного, ослепительно-яркого прозрения. Эта девчонка, Лидия, не только его предала. Она бросила на произвол судьбы родного брата, мальчишку, не задумываясь о его будущем. А его собственная жена, которую он презирал и покинул ради мимолётного увлечения, этого самого брошенного ребёнка приютила, согрела, дала кров.
— Неужели хочешь чужого ребёнка растить?
— А почему нет? Артём вырос, в городе живёт, сюда вряд ли вернётся. А так нам с матерью полегче будет, помощник в доме. Поможешь с документами?
Он молчал, опустив голову, а женщина вздохнула, перехватила ведро покрепче и пошла по тропинке к своему дому.
— Вера! — вдруг вырвалось у него, против его воли.
Она остановилась, но не обернулась.
— Я… Я помогу. Только через председателя надо, понимаешь? Ты ведь должна была сообщить, что сбежавший ребёнок у тебя, или самой отвезти его назад.
— Ну не посадят же меня за доброту, — Вера слегка пожала плечами и пошла дальше.
Он зашёл в свой холодный, бездушный дом, опустился на лавку и уставился в потолок, где в углу плела паутину серая пряха-паучиха. В гнетущей тишине особенно громко звучали воспоминания. Не о Лидии — они казались теперь грязными и пошлыми, как замызганная бумажка. А о том, как он входил в свой дом после смены, и Вера говорила: «Сапоги снимай, Георгий, ужин стынет». Как вернулся с войны, и с какой тихой, светлой радостью встречала его жена, а маленький Артёмка лез к нему на колени, хвастаясь вырезанной из щепки лодочкой. Как мать, Матрена Степановна, ласково называла его сыночком.
Он сам всё разрушил. Своими руками.
А снаружи, через двор, из тёплого, освещённого окна его бывшего дома доносился смех. Звонкий, беззаботный смех Егорки. И, казалось, вторил ему тихий, грудной, забытый смех Веры.
Георгий закрыл лицо натруженными руками. Впервые за много-много лет по его обветренным щекам потекли слёзы. Не злые, не яростные, а горькие и беспомощные, как отвар полыни. Он понимал, что обратной дороги, скорее всего, нет. Мост был сожжён им самим дотла. И всё, что ему оставалось сейчас, — это попытаться помочь Вере сделать жизнь того мальчишки, которого он не заметил, хоть немного справедливее.
Он действительно взял на себя все хлопоты с документами. Вере оставалось лишь поставить подписи в нужных местах, и вот Егор стал полноправным членом их семьи. Матрена Степановна сердцем простила сына, но осталась жить с невесткой, где было светло, уютно и пахло свежим хлебом. Почти два года Георгий тихо, без напоминаний, пытался заслужить прощение: то дрова аккуратно нарубит и сложит под её окном, то забор подправит. Стал брать Егорку с собой на МТС, где мальчишка, затаив дыхание, наблюдал за магией оживающих моторов, и в его глазах загоралась та же искра, что когда-то горела в глазах самого Георгия.
Но Вера его не простила. Не простил и повзрослевший Артём, который приехал в село уже с молодой женой, чтобы сыграть скромную свадьбу. К Егорке он отнёсся по-братски, сказав, что всегда мечтал о младшем брате, и был рад, что матери есть с кем разделить заботы.
Поняв, что двери этого дома для него навсегда закрыты, Георгий отступил. Позже он сошёлся с тихой, одинокой женщиной, работавшей учётчицей на складе. Они жили рядышком, без особой радости, но в спокойствии. Порой, проходя мимо дома Веры, он останавливался на мгновение, слыша оттуда смех или видя сквозь окно, как она помогает Егорке с уроками, и в его душе шевелилось нечто тяжёлое и безответное — сожаление о невозвратном, о сломанном своей же гордыней.
Лидия в село не вернулась, отстроив свою жизнь где-то вдали. Григорий, её старший брат, окончательно спился и сгинул в городских окраинах. А Вера ни разу не пожалела о том весеннем вечере, когда впустила в свой дом испуганного мальчишку. Он вырос её настоящим сыном — преданным, сильным, с добрым сердцем. Он перенял любовь к земле и к технике, стал опорой и продолжением того, что когда-то могло бы быть большой и крепкой семьёй.
—
А в саду у Веры каждую весну зацветала старая яблоня, которую когда-то сажали вместе с Георгием. Сначала она стояла голой и печальной, но потом, год за годом, под ласковыми руками новой хозяйки, стала давать обильный цвет, а потом и налитые солнцем плоды. Егор, уже взрослый, приводя в дом своих детей, всегда подводил их к этому дереву и говорил тихо: «Смотрите, как оно живёт. Корни у него глубокие, в самой сердцевине земли. И сколько ни буря, ни мороз — оно каждую весну просыпается вновь. Потому что его любят». И Вера, стоя на крыльце, смотрела то на яблоню, усыпанную бело-розовой пеной, то на смеющихся внуков, и в её душе, прошедшей через столько зим, наконец воцарялась та самая, долгожданная и тихая весна.
