СССР, 1950, лютый мороз. Когда у вдовы сгорела хата в лютый мороз, вся деревня взяла топоры: они за два месяца зимой срубили ей новую избу, потому что после войны поняли одну вещь — надеяться можно только на своих
Стояла первая половина декабря 1950 года. В деревне Верхние Балки река уже крепко схватилась льдом, природа погрузилась в глубокий, белоснежный сон, но жизнь в аккуратных избах, выстроенных вдоль двух немощеных улиц, не замирала ни на миг. Из печных труб вились в неподвижный морозный воздух прозрачные, сизые дымки, пахнувшие ольховой древесиной и теплом. Повсюду витал густой, хлебный дух, а из приземистых теплых хлевов доносилось сонное, утробное мычание коров. После великой и страшной войны жизнь людей медленно, но неуклонно восстанавливалась, обретая утраченную простоту и полноту. В домах появился настоящий хлеб из ржаной муки, а не из горьких отрубей и лебеды. Горячий картофель дымился на застеленных домоткаными скатертями столах, разваристый, вкусный, тающий во рту, а не мерзлый и синеватый, каким его приходилось есть несколько долгих лет назад.
Все дела, что по обычаю следовало завершить до прихода зимы, все то, что не успели сделать в короткую, дождливую осеннюю пору, доделывали теперь всем селом, как любили говорить в деревне — всем миром. Это было не просто слово, а сама суть здешней жизни, ее стержень и опора.
— Завтра к Алевтине Петровне собираемся, — произнесла Варвара, жена бригадира. Она сидела на низкой лавке у печи, штопала шерстяную варежку, поставив ногу на полог люльки, где сладко посапывал самый младший ребенок, и время от времени легонько подкачивала её. — Печь у неё коптить начала, а в стене сарая доски подгнили от сырости. Пока Тихон и Мирон сарай да печь чинят, мы ей поможем пряжу размотать, да чердак перебрать, а то летом и осенью все руки не доходили. Ты пойдешь?
— Я завтра в райцентр еду с председателем, но как освобожусь, так сразу приду, — ответил её муж, не отрываясь от чтения газеты при свете керосиновой лампы.
На следующий день, в тихое, безветренное утро, во дворе Алевтины Петровны собрались люди. Женщина, потерявшая на войне мужа и троих сыновей, всегда с тихой, светлой грустью принимала помощь односельчан, сама же готова была поделиться последним. Мужики во главе с бывшим фронтовиком, плотником Тихоном, принесли свой зачехленный инструмент и неспешно приступили к работе. День был хоть и зимний, но не холодным, безветренным и удивительно тихим; солнце, висящее низко над лесом, заливало двор бледным, медовым светом.
— У вас, дядя Тихон, как на фронте было? — спросил молодой парень Мирон, крепко держа покатую сосновую доску. — Тоже всем миром?
— На фронте всё было по приказу, — не глядя на парня, произнес Тихон, точным, выверенным ударом топора выравнивая паз. — Приказ есть идти вперёд — идешь, даже если страх душу леденит. А здесь, в мирной жизни, всё не по приказу, а по совести. Тихо в душе, когда так делаешь. Хватит глупые вопросы задавать, держи доску крепче, чтобы не елозила под рукой.
К вечеру управились. Женщины, которые принесли с собой по горстке муки да кое-чего из скромных запасов, вместе с Алевтиной Петровной замесили тесто и испекли пироги с капустой и вяленой рыбой после того, как привели в порядок захламленный чердак. Варвара и жена Тихона, Матрена, с восхищением наблюдали за ловкими движениями пожилой хозяйки, мечтая перенять её умение делать такую же воздушную, тающую во рту выпечку. И казалось, что лютый мороз за стенами старенькой избы отступает, растаяв перед этим тихим, неуловимым, но таким прочным человеческим теплом.
Большая беда пришла в деревню за неделю до Нового года, в самую лютую стужу, когда столбик в самодельном градуснике за окном школы опустился ниже отметки, которую когда-то нанесли фиолетовым чернильным карандашом. Тишину ночи разорвал треск и яростный гул.
Пожар начался в доме Клавдии Семеновны, матери троих детей, вдовы участника великой войны.
Крики «Пожар! Семеновы горят!» пронеслись по спящей деревне, будто раскаты грома. Люди выскакивали из тёмных изб, на ходу натягивая валенки и тяжелые полушубки, накидывая на головы платки и шапки. Все бежали к дому Семеновых, где уже вовсю полыхало и трещало, освещая окрестности зловещим, танцующим заревом.
Горело яростно, с каким-то жадным бешенством. Огонь пожирал потемневшие от времени бревна, выбивался длинными языками из оконных проёмов и лизал почерневшую кровлю. Клавдия с детьми, закутанными в то, что успели схватить в кромешном дыму, стояла на снегу, и лицо её было бледным, как мел, от немого ужаса. Рядом валялись выброшенные из окна папка с пожелтевшими семейными бумагами и фотографиями, одно одеяло, да какие-то скудные пожитки — всё, что удалось спасти. Старший сын Клавдии и её дочь вместе с другими односельчанами таскали воду из проруби, но тушить было уже бесполезно, главное — чтобы огонь не перекинулся на сарай и соседний дом. Стояло мертвое затишье, и это было маленьким чудом.
— Воду на сарай! Спасаем хлев! — хрипло кричал Тихон, выводя задымленную, испуганную корову на свежий воздух.
Женщины обступили Клавдию, закутывали дрожащих, молчаливых детей в свои тёплые платки и овчинные полушубки, а потом уводили в ближайшую тёплую избу к старой Акулине.
От дома Семеновых осталась лишь груда чёрных, дымящихся головешек, да обгоревший, но чудом уцелевший сруб сарая. Стоя над пепелищем, мужики молча курили, глядя, как Клавдия, уже не плача, с каменным, отрешенным лицом пытается кочергой найти в остывающей золе хоть что-то уцелевшее, хоть какой-то осколок прежней жизни.
Собрался сход в тот же вечер в низкой, натопленной комнате сельского совета. Воздух был густым от махорочного дыма и тяжёлых раздумий.
— Жить негде нам теперь, — тихо, без слез, говорила Клавдия, глядя в потрескавшийся стол. — Без дома остались, прямо перед самым Новым годом. Как праздник-то встречать?
— У меня уголок найдется, — первым нарушил тягостную паузу Тихон, положив на стол свои мозолистые, в свежих ожогах руки. — У нас в избе тесно, но двух пацанов Семеновых мы к себе примем, правда, Матрена?
Жена его, сидевшая рядом, лишь закивала, и в её глазах читалось тихое согласие:
— Конечно, какие могут быть возражения? Места всем хватит.
— А Клавдия пусть с дочкой Верой ко мне идут, — тут же сказала Варвара, — с моей старшей, с Дуней, будут спать. Ничего, в тесноте, да не в обиде, как говорится.
— А корова пусть у меня в стойле останется, — заявила Акулина, поглаживая ладонью край фартука. — Ты только приходи доить её, Клавдия, а то у меня на свою еле сил хватает, старые кости ноют.
— Конечно, конечно, — машинально ответила Клавдия. — Я и вашу подою, мне не сложно.
— Всем миром мы поможем, конечно, но дом надо ставить в ближайшее время. Негоже вдове фронтовика и её детям по чужим углам ютиться! — покачав седой головой, произнёс из тёмного угла старик Никифор.
— Вот всем миром и поставим, а что делать? — глубоко вздохнул председатель колхоза, сидевший рядом с главой сельского совета. — Да ведь не раньше весны. Только где весной время взять? В это время день год кормит, каждый час на счету.
— Значит, зимой будем ставить, коли уж нет у нас сейчас свободных изб и выделить новое жилье не можем, — решительно заявил председатель сельского совета. — Пока поле под снегом, пока работы мало. Надо использовать эту пору.
Наступила тягостная, долгая тишина. Строить зимой дом — дело немыслимое, почти безумное! Мёрзлая земля, короткий хмурый день, мороз, сковывающий руки и душу. Но смотреть, как соседка с малыми детьми по чужим углам ютится, было еще невыносимее.
— Была у меня мысля, — снова нарушил молчание Тихон, подняв голову. — Помните, за клубом сруб стоит? Его еще сын покойного Савелия ставил, да не успел достроить… — он замолчал, и все невольно опустили взгляд — на сына Савелия в сорок втором пришла похоронка, а через год и старика не стало, сгорел от тоски.
— А что, лес там хороший, добрый, чудом уцелевший за эти годы, никто не разобрал. Так давайте и станем там строить! Молодец, Тихон, дельную мысль в голове держал.
Так началось строительство, растянувшееся на два долгих, снежных зимних месяца. Денег в деревне почти не водилось. Со всего села несли кто что мог, что сбереглось за годы лихолетья. У кого-то нашлись лишние гвозди, припасённые ещё с довоенных времён и тщательно смазанные салом от ржавчины. Из города удалось выписать толь для крыши. Кто-то принёс пару добротных, уже стёсанных косяков для дверей. Кто-то дом ставил, кто-то, уединившись в своей мастерской, тайком делал мебель — лавки, стол, прочную колыбель. Мужиков хоть и мало было после войны, но все были на редкость рукастые, привыкшие надеяться только на свои силы.
Работа шла по воскресеньям и в те редкие дни, когда не было срочных колхозных дел. Топоры выскальзывали из окоченевших пальцев, железные скобы жгли кожу сквозь рукавицы. Тихон был прорабом и душой всего этого невероятного предприятия. Он не спешил, делал всё основательно, с присущей ему фронтовой педантичностью: «Лучше семь раз примерь, один отруби. И тогда дом много лет простоит, и внукам твоим хватит!»
Постепенно работа обрела свой особый, неспешный ритм, свою душу. Женщины в это время стряпали на всех в просторной избе Акулины, варили в большом чугунке картошку с тмином, пекли на сковородах ржаные лепёшки. Дети, и среди них мальчишки Семеновы, таскали щепу, бегали греться к костру, где в подвешенном ведре тлели угли для согрева озябших рук, и их звонкие голоса, словно птичьи трели, разносились над стройкой.
Два месяца пролетели в этом тяжёлом, размеренном, почти священном труде. Это были два месяца совместной работы на лютом морозе, когда после трудового дня все собирались в какой-нибудь просторной избе, чтобы обсушить промокшие портянки, выпить кружку горячего компота из сушёных ягод и тихо, обстоятельно обсудить планы на следующие выходные.
К концу января вставили окна, которые с большим трудом удалось получить через райпотребсоюз. В начале февраля подняли и покрыли толью крепкую крышу, настелили ровные, пахнущие смолой и лесом полы. Дом был ещё сырым, неконопаченным до конца, но он уже был Домом. А в марте, когда солнце стало пригревать по-весеннему, Тихон торжественно, с неожиданной для всех степенностью, объявил Клавдии, стоя на новом, добротном крыльце:
— Заходи, хозяйка! Владей добром.
Она не могла сдержать нахлынувших слез, переступая порог своей новой обители. Внутри пахло свежей древесиной, смолой и воском. На столе стоял самовар, подаренный односельчанами.
— Не плачь, — ласково сказала Варвара, обнимая её за плечи. — Сдюжили. Всё смогли, всем миром сплотившись. Теперь у тебя изба лучше прежнего, просторная и светлая.
Клавдия зарыдала, но это были слёзы облегчения и тихой, немыслимой радости. Она обнимала всех по очереди, бормоча сбивчивые, идущие от самого сердца слова благодарности.
— Ну, ну, брось, — смущённо произнес Тихон, отводя взгляд. — А как же иначе-то могло быть? Мы же не чужие.
Следующий Новый год встречали уже с той чистой, безоблачной радостью, которая не омрачалась никакой бедой, а лишь оттенялась памятью о пережитом и преодоленном. В деревенском клубе поставили большую, пушистую ель, срубленную в ближнем лесу Мироном и Петром Семеновым. Украшений почти не было, но дети под чутким руководством молодой учительницы нарезали из газет и цветной бумаги длинные гирлянды и ажурные снежинки, раскрашивали шишки свекольным и луковым соком, лепили из ваты забавных снегирей и зайцев.
Вечером последнего дня уходящего года в клубе собралось всё село. На сцене, завешенной самодельным занавесом из старых, но накрахмаленных и выбеленных простыней, появились Дед Мороз — его играл неуклюжий, смущённо улыбающийся Мирон в тулупе нараспашку — и Снегурочка — дочка председателя колхоза в белом платочке, расшитом серебряными нитями. Вместо мешка с подарками у Деда Мороза была плетёная корзинка с маленькими кулёчками: каждому ребёнку досталось по леденцу-петушку да по три шоколадных конфеты, привезённых из района как особое новогоднее чудо.
После представления и долгих танцев под переборы балалайки и старенькой, поцарапанной, но такой душевной гармошки, народ начал неспешно расходиться по своим тёплым, уютным домам. В свой новый дом вернулась и Клавдия с детьми, где в красном углу стояла наряженная бумажными цветами елка. Она пригласила соседей, и они до самого утра весело и шумно отмечали праздник, и смех их был самым лучшим свидетельством того, что жизнь продолжается.
В этом доме, срубленном любовью и согретом общей надеждой, многие последующие Новые годы было шумно и радостно — выросли дети Клавдии, обзавелись своими семьями, но эта просторная светлица оставалась местом притяжения для всех родных, где самой главной, нерушимой традицией стало встречать первый зимний праздник всем вместе, вспоминая тот далекий год, когда из пепла и отчаянья всем миром было воздвигнуто не просто строение из брёвен, а твердыня человеческого духа, сострадания и веры.
И даже когда много лет спустя, уже в другую эпоху, этот дом уступил место новому строению из бетона и кирпича, сама память о нём не исчезла. Она осталась жить в степенном шелесте вековых лип, посаженных когда-то у крыльца, в тёплом свете окон нового дома, где по-прежнему собиралась большая семья, и в тихих рассказах стариков, которые, глядя на играющих правнуков, повторяли: «Всё в этой жизни можно пережить, коли мы вместе, коли — всем миром». А звёзды над деревней Верхние Балки, как и тогда, в далеком пятидесятом, светили ровно и спокойно, будто подмигивая с небесной выси тому самому, первому новогоднему огоньку, что зажгли в избе, построенной зимой, и с тех пор никогда не угасавшему.
