Осень 1946 года. Её называли «бесплодной коровой» и «пустоцветом». Но эта бесплодная почва взрастила чужих детей, превратив свою одинокую избу в дом, где настоящая мать оказалась не та, что родила, а та, что не побоялась взять на себя чужой грех, чужую кровь и чужое дитя
Осень 1946 года пришла в деревню тихой и ласковой гостьей. Небо держалось высоким и прозрачным, как остывший самоварный поднос, а воздух, еще не тронутый утренниками, был густ и сладок от аромата спелых яблок и прелой листвы. Урожай, щедрый и плотный, уже перекочевал в закрома, оставив на полях лишь аккуратные скирды соломы, похожие на спящих золотистых зверей. После голодных и тревожных военных лет эта сытость и покой казались почти нереальными, дарованными свыше. И будто в подтверждение тому, в сентябре снова зазвучали под окнами гармошки — загудели, разлились счастливыми, немудреными мелодиями. Потянулись к венцу те, кто выстоял, уцелел и обрел в себе силы для новой жизни, для семьи.
Среди таких свадеб должна была случиться и одна, особенно обсуждаемая — свадьба завидного деревенского жениха и бедной девушки из большой семьи.
В доме Гордеевых после войны остались одни женщины. Глава семьи, Иван, не вернулся с фронта, сложив голову где-то под Сталинградом. Его супруга, Анфиса, одна поднимала ребят. Старшие дочери успели выйти замуж еще до войны, сыновья, едва отгремели залпы Победы, отправились в город на восстановление и строительство. В старом, почерневшем от времени доме теперь ютились сама Анфиса, младшая дочь Лизавета и старшая, Марина, овдовевшая с двумя малыми ребятишками на руках.
Лизавете, девятнадцатилетней, будто и неведомы были усталость и уныние. Она успевала всё, и любое дело в ее руках спорилось, обретая легкую, почти изящную простоту. Она доила корову звонкими струйками в подойник, готовила обед из скромных запасов семьи, превращая их в нечто удивительно вкусное и сытное, до самых сумерек пропадала в огороде, где под ее пальцами оживали грядки. А еще она нянчила племянников, Марининых детей, играла с ними, и те льнули к молодой тетке, как к родной матери, утопая в ее бездонной ласке.
Егор Степанов вернулся осенью сорок пятого. Но вернулся не тем беззаботным парнем с оглушительным смехом, что когда-то уходил на войну. Тот смех, что прежде был слышен на всю деревню, куда-то испарился. Исчезла и обаятельная, располагающая улыбка. Их место заняла тяжелая, задумчивая тишина. Он подолгу сидел на завалинке, курил самокрутку за самокруткой, невидящим взглядом уставясь в одну точку. На девичьи посиделки не ходил, под гармонь не пускался в пляс, избегал шумных вечерок. Родители его, Агафья и Степан, лишь переглядывались украдкой и шептались по вечерам, когда сын, отужинав, уходил на крыльцо.
— Совсем зачах наш сокол, — вздыхала Агафья как-то в сентябре сорок шестого, бесцельно вытирая уже сияющий чистотой стол. — Работу справляет исправно, нам улыбается, а душа-то не здесь. Совсем не здесь. Женить его надо, Степан. Год как отгулял, а покоя себе не находит.
— Война, она душу перепахивает, — нахмурился Степан, поправляя фитиль в керосиновой лампе. — Ищет он что-то, да не находит. А насчет женитьбы… Где мы ему невесту сыщем, коли он от всех девиц нос воротит? В колхозе на него заглядываются, а он и внимания не обращает. Нужна ему тихая, добрая, чтобы сердце отогреть смогла.
— А Гордеева младшая как раз под стать, — прищурилась Агафья, и в ее глазах мелькнула искорка надежды. — Лизавета. Скромница, работящая, безотказная. И, между прочим, замечала я — наш Егорушка на нее поглядывает, только подойти робеет.
— И я примечал. Что ж, мать, может, и впрямь свести их? Пусть за ней приданого и нет — не беда. Лишь бы сын наш ожил, в себя пришел.
— Верно говоришь, Степан. Верно.
На следующее утро, за нехитрым завтраком, родители решились завести разговор.
— Егор, — начала осторожно Агафья, наливая сыну молока. — Тяжеловато мне одной-то управляться. Дочка замуж ушла, в своем доме теперь хозяйка, а я тут ворочаюсь, как белка в колесе.
— Разве мы с батей плохо помогаем? — удивился Егор, отрываясь от краюхи хлеба.
— Помогаете, да не о том речь. Вот вернусь с покоса, думаю: и щи сварить надо, и полы помыть, и рубахи ваши починить. А будь в доме еще одна хозяйка, полегче бы жилось.
— Намекаешь, мать, что жениться мне пора? — прищурился Егор, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.
— Пора, сынок. Тебе уж двадцать седьмой пошел. Многое повидал, хоть ложкой черпай. И войну прошел, целым и невредимым вернулся, а душа твоя, видать, там и осталась, заледенела. А жена, детишки — они такую стужу из сердца выгонят.
— Да я, мать, той самой еще не встретил, с кем жизнь делить захочется.
— А Лизавета Гордеева? — вступил Степан, отложив ложку. — Разве не по сердцу она тебе?
— Зоркий у тебя глаз, батя, — тихо усмехнулся Егор. Помолчал, разглядывая узоры на деревянном столе. — Нравится она мне. Шустрая, светлая какая-то. А вот в жены… Как-то не задумывался.
— А ты задумайся, сын. С малыми детьми управится, в работе спора, и дом у нее всегда будет полная чаша. Чего робеть-то? Ты мужчина, бери инициативу в свои руки.
Егор послушался родителей. Стал искать встреч с Лизаветой, заговаривал с ней о пустяках, помогал донести тяжелую корзину или ведро с водой. И вскоре с изумлением обнаружил, что тянет его к этой хрупкой, но удивительно сильной девушке, как к теплому очагу в стужу.
— Лизавета, выходи за меня, — произнес он как-то раз, недели через три, встретив ее на тропинке с покоса и снимая с ее плеч тяжелую косу.
— Егорушка… — она захлопала ресницами, и на щеках выступил румянец. — Ты что это?
— Разве не по нраву я тебе? — в голосе его прозвучала тревожная нота.
— По нраву, — прошептала она, опустив глаза. — Очень даже по нраву. Только как же я в твой дом войду? Ничего же за мной нет. Дом у вас крепкий, хозяйство большое, батя твой уважаемый человек, ты сам с войны героем вернулся… А я что? Галоши — вот и вся обувь, да Маринино платье перешитое. Приданого — ни сундука, ни одежки.
— Вздор это все, Лиза. Раньше приданое ценили, а теперь времена другие. Выходи. Я тебе и платья новые сошью, и обувь в городе справим, и платков натворим самых разных.
Лизавета не нашлась что ответить. Она лишь кивнула, сжав его большую, шершавую ладонь в своей маленькой руке. Он давно уже занимал ее мысли, а с тех пор как стал подходить, приглашать на тихие прогулки к реке, ее сердце пело от счастья. Но даже в самых смелых грезах она не смела надеяться на такое скорое предложение.
На следующий день Степан надел праздничную рубаху, Агафья повязала новый, голубой платок, позвали соседку Василису, известную в округе сваху, и отправились в дом Гордеевых.
Мать, Анфиса, едва увидев гостей, все поняла. Засуетилась, стала самовар на стол ставить, доставать заветное варенье. Лизавета, вся алая от смущения, вышла из-за ситцевой занавески, поклонилась и замерла у печки, не зная, куда девать руки.
— Здравствуй, Анфиса, — начала Агафья, степенно усаживаясь на лавку под образами. — Пришли мы к тебе с добрым словом да с важным делом.
— Гости желанные всегда милы, — ответила Анфиса, садясь напротив. Сердце ее забилось часто-часто — неужели за Лизаветой?
— Как водится, — подмигнула Василиса, — у вас цветочек, у нас садочек. За дочкой твоей пришли, руки ее просить. Всё по чести, по совести.
— Я бы и рада таким сватам, — робко промолвила Анфиса, — только знаешь сама, за душой у нее пусто. Одно доброе сердце в приданое дать могу.
— Знаем, Анфиса, знаем, — махнул рукой Степан. — Война всех потрепала, а тебе и вовсе нелегко пришлось. Одна детей поднимала. За Лизавету не тревожься — примем как родную кровинушку. Лишь бы наш Егор счастье обрел.
— Лиза, согласна ты? — мать вопросительно взглянула на дочь.
Та лишь кивнула, стараясь скрыть дрожь в коленях.
— Вот и прекрасно! — радостно хлопнула в ладоши Василиса. — Значит, сговор! Теперь и о свадебке подумать можно! На Покров, что ли, сыграем?
Агафья согласно кивнула. Дело сладилось куда быстрее и проще, чем она ожидала. Она взглянула на будущую сноху: тоненькая, неброская, в свои девятнадцать выглядела почти подростком. «Откормим, — подумала женщина с теплой уверенностью. — И краше ее во всей округе не сыскать».
Свадьбу сыграли скромно, в октябре, без лишней пышности — времена еще не позволяли широких пиршеств. На столе красовалась пареная картошка, грибы соленые, квашеная капуста с клюквой, домашний самогон. Платье невесте сшили из ткани, что Агафья много лет хранила в сундуке, жених был в отглаженной военной форме.
Переехав в дом Степановых, Лизавета с головой погрузилась в заботы, став полноправной хозяйкой. Она вставала затемно, чтобы истопить печь, замесить тесто, сбегать за водой к колодцу. Агафья наблюдала за ее ловкими движениями и внутренне радовалась: не прогадали, хорошую, работящую невестку в дом взяли. И Егор будто ожил — стал чаще улыбаться, с людьми общаться, в глазах появился давно утраченный свет. Как они и надеялись с мужем — женитьба душу его отогрела.
Первые два года Егор был нежен и внимателен с женой. Его забота, простые знаки внимания были для нее дороже любых богатств. Лишь одна тень омрачала их союз — за все это время Лизавете не удалось понести. Даже Агафья стала поглядывать на нее с немым укором, а Егор каждый месяц в определенные дни хмурился и уходил в себя.
А мать его все ворчала, что сын вокруг жены, как шмель весенний, вьется, а толку нет, «не опыляется» она.
Так и прилепилось к ней в семье это тягостное прозвище — «неопыленная»…
Как-то летом, когда Лизавета полола грядки с морковью, к плетню подошла Арина, сестра Егора. Женщина она была бойкая, словоохотливая, замужем за Григорием, что вместе с Егором с войны вернулся. Жили они в своей избе, но Арина в родительском доме бывала едва ли не чаще, чем в своем.
— Ох, Лизонька, — вздохнула она, опершись на забор. — Измаялась я совсем. Скоро рожать, а жду не дождусь, спина ноет, будто на ней мешки таскала.
— Вижу, что нелегко тебе, Ариша. Понимаю.
— Эх, что ты понимать-то можешь? — фыркнула та. — Ты-то пустая ходишь. Неопыленная, как матушка говорит.
Лизавета выпрямила затекшую спину, вытерла ладонью пот со лба и, подавляя подступивший ком обиды, тихо ответила:
— Ты, Аринушка, потерпи. Родишь — полегчает. Больше бы отдыхала, а то всё в движении.
— Родить-то я рожу, — усмехнулась Арина. — А там, глядишь, и не последний. Мне повезло, не то что тебе. Ты как пустоцвет на яблоне: цветешь-цветешь, аромат вокруг, а завязи нет. Жаль мне тебя, право слово.
Слова, произнесенные с напускной, слащавой жалостью, вонзились в самое сердце. Лизавета побледнела и, ничего не ответив, снова наклонилась над зеленой порослью. Не сложились у них с Ариной отношения с самого начала, и причина была известна: у сестры Егора была подруга, Варя, на которой она мечтала женить брата. Но Егор и взгляда в сторону той девушки не бросал. А теперь, когда Лизавета не могла забеременеть, Арина то и дело шептала брату, что ошибся он с выбором, «пустоцвет» в дом привел.
Вечером за ужином Агафья, разливая по мискам постные щи, бросила не глядя:
— Лизавета, а не сходить ли тебе к тетке Дарье, что у околицы живет? Может, травку какую даст, заговор прошепчет. А то и впрямь, гляжу я — пустая ты. Неопыленная. Земля-кормилица и то каждое зернышко бережно принимает, а ты…
Егор, сидевший во главе стола, резко стукнул ложкой о деревянный край.
— Бросьте вы! Надоели! Всему свое время!
Но в голосе его слышалась уже не защита, а раздражение и подспудное, гложущее сомнение.
Арина родила сына, нареченного Артемом. Лизавета, когда могла, бегала к ним в избу, по велению свекрови принося то крынку молока, то связанные ею же теплые носочки для младенца. Она садилась на краешек лавки, брала Артема на руки, и он, ухватившись крохотной ручонкой за ее палец, затихал и беззубо улыбался. Лизавета смотрела на него, и в ее глазах стояла такая тихая, бездонная печаль, что Григорий, бывало, отворачивался, смущенно покашливая, а Арина отпускала колкости:
— Другая бы на твоем месте уж второго под сердцем носила. Вот мы с Гришей со вторым не станем медлить. Так ведь, Гриш?
— Как Бог даст, — уклончиво отвечал муж. — Может, к следующей осени и прибавление будет.
Однако судьба распорядилась иначе. Ни через год, ни через два Арина снова не забеременела. Но это не мешало ей продолжать отпускать обидные, язвительные замечания в адрес Лизаветы, которая уже четыре года была женой Егора, а детей Бог не давал.
Той студеной зимой Артем гостил у бабушки с дедушкой, а ночью в доме Арины и Григория случилось несчастье — пожар.
Деревня сбежалась на крики, но спасти молодых не удалось. Их вынесли уже бездыханными. Причина так и осталась загадкой — то ли лучина непотушенная, то ли угар от печи. Степан, словно подкошенный, опустился на обгорелое бревно и не мог сдвинуться с места. Агафья голосила, захлебываясь слезами, а Егор стоял неподвижно, лишь слегка раскачиваясь, будто от порывов ледяного ветра.
А Лизавета в ту страшную, сумбурную ночь не вспомнила ни обид, ни злых слов. Она бросилась назад, в дом, где от шума и суеты проснулся двухлетний Артемушка, чудом оставшийся ночевать у бабушки. Он плакал, испуганный и одинокий, а она, прижав его к себе, мелко дрожащими руками укачивала, шепча утешительные слова, с ужасом думая о том, что мальчик теперь сирота.
С того дня она его не отпускала от себя. Кормила с ложечки, чинила одежонку, пела те самые колыбельные, что когда-то слышала от его родной матери. Агафья, убитая горем, сначала не замечала ничего вокруг, потом пыталась вернуть всё, как было:
— Не балуй его! Не приучай к излишней ласке!
Но однажды ночью Артем, проснувшись, закричал сквозь сон:
— Лиза! Лиза!
И потянулся из бабушкиных объятий к Лизавете. Агафья сдалась, отступила. Степан лишь вздыхал, глядя на них:
— Раз уж сама неопыленная, пусть хоть чужого дитя пестует. Бабье сердце без этого тоскует.
А Егор… Горе обрушилось на него странным образом. Сначала была лихорадочная активность, потом — глухое, каменное оцепенение, а потом будто последняя внутренняя опора надломилась. Он стал уходить из дому все чаще, пропадая в компании таких же, как он, прошедших сквозь ад войны мужчин. Выпивка, горькие, бесконечные разговоры у сельпо, возвращение под утро. А затем поползли слухи, что захаживает он в избу к молодой вдове Ксении.
Родителей у нее не было, жила она одна, зарабатывая шитьем да вышивкой. Шептались, что из города к ней иногда наведывается какой-то ответственный работник, но Ксения отмалчивалась, лишь опуская длинные ресницы.
Егор же нашел в ее обществе забвение. Он уходил от жены, которая сумела стать матерью чужому ребенку, но не подарила ему родного.
Однажды поздней осенью, когда первые заморозки уже посеребрили крыши, Егор вернулся под самое утро. Лизавета не спала, дошивая Артему рубашонку при тусклом свете лучины, пока мальчик посапывал в своей колыбельке.
Егор сел на лавку у двери и долго молчал, уставясь в трещины на полу. Наконец проговорил тихо, с усилием выталкивая каждое слово.
— Лиза, не выходит у нас с тобой настоящей семьи.
— О чем ты, Егор?
— Семья — это с детьми. А без них… что это за семья? Артема я люблю, но своих хочу. А ты дать их мне не можешь.
— И что же теперь? К чему этот разговор? — спросила она, и сердце ее сжалось в ледяной ком.
— У Ксении от меня дитя будет.
— Значит, не пустые пересуды. Ты и вправду с ней? — слеза, горячая и несправедливая, скатилась по щеке Лизаветы.
— Пойми ты меня. Думаю, нам не стоит больше жить вместе.
— А Артем? — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Он же мне как сын, он ко мне привык.
— Артем — моя кровь. Фамилия у него наша, Степанов. Он тут с бабкой и дедом останется, не с чужими людьми. А ты ему никто.
Она не стала спорить. Понимала — даже если свекор со свекровью вступятся за нее, жить с Егором, как мужу с женой, больше не выйдет. На потеху всей деревне будет он к Ксении ходить, а может, и вовсе ее в дом приведет, раз общее дитя у них есть.
— Полагаю, тебе лучше вернуться в отчий дом, — произнес он последний приговор, похоронивший ее любовь, надежды и всё, что она считала семьей.
Словно все чувства, вся боль и тепло разом вымерзли из нее, оставив лишь пустую, звонкую скорлупу. Утром, пока дом еще спал, она свернула в скромный узелок свои небогатые пожитки и подошла к спящему Артему. Он спал, уткнувшись курносым носиком в подушку, светлые ресницы лежали на щеках. Она наклонилась, поцеловала его в теплый, бархатистый лобик, и слезы текли беззвучно, солеными ручьями, оставляя на детской коже лишь невидимые следы.
Накинув старенькую фуфайку, она вышла на крыльцо. Холодный осенний ветер, пахнущий дымом и прелыми листьями, ударил в лицо. Она не почувствовала ни сырости, ни холода, шагнула в серый предрассветный сумрак и пошла в сторону родного дома.
Ее углом снова стала материнская изба, а точнее — узкая железная кровать за ситцевой занавеской, отгораживавшей ее от остального мира. Каждое утро она вставала затемно, пока все спали, чтобы растопить печь, поставить чугунок с кашей, потом — работа в колхозе, а по возвращении — бесконечные домашние заботы, которые она теперь делила с постаревшей, больной матерью и вечно занятой детьми сестрой.
Не успела она оправиться от удара, нанесенного Егором, как в дом пожаловал старший брат, Павел. И не один, а с молодой женой, Галиной.
С Лизаветой и Мариной новые хозяева не сошлись характерами с первого дня.
Галина сразу принялась хозяйничать, что категорически не нравилось гордой и независимой Марине, и в возникающих ссорах Лизавета неизменно вставала на сторону сестры, не желая поддерживать высокомерную и крикливую невестку.
А по вечерам, когда в доме наконец стихали детские возгласы и приглушенные перешептывания, она садилась на свою жесткую кровать и смотрела в маленькое, постоянно запотевшее окошко. За ним темнела деревенская улица, и в этой темноте ей чудился звонкий Артемин смех, по которому она изнывала душой.
Она видела его иногда — бредущего рядом с Агафьей, которая держала его за запястье так крепко, словно боялась, что он упорхнет, как птичка. Однажды, когда Лизавета ходила за водой к колодцу напротив их дома и увидела их на другой стороне улицы, сердце ее екнуло с такой силой, что она не смогла сдержаться.
— Артемушка! — окликнула она, махнув рукой.
Мальчик обернулся. И лицо его озарилось знакомой, солнечной улыбкой.
— Тетя Лиза! — крикнул он и рванулся к ней через пыльную дорогу.
Но Агафья среагировала мгновенно. Ее цепкая, жилистая рука вцепилась ему в плечо.
— Нельзя! — прошипела она, и голос ее прозвучал зло и резко. — Чужой ты ей! Иди домой, к деду.
Артем попытался вырваться, заплакал от обиды и бессилия. Но старуха была неумолима. Она почти потащила его за собой, бросив через плечо Лизавете взгляд, полный неприкрытой ненависти и торжества.
Лизавета стояла как вкопанная, провожая глазами удаляющуюся детскую спинку, как он, уже смирившись, покорно бредет рядом. И тогда ее тихие, работящие руки впервые в жизни сами собой сжались в тугые, белые кулаки. Она почувствовала не просто обиду, а жгучую, всепоглощающую ненависть. А еще — ледяную, беспощадную несправедливость всего мироустройства. Ее участь — вечно быть теткой, нянькой при чужих детях, и от этой мысли стало невыразимо страшно. Казалось, стены родного дома, всегда бывшие защитой и утешением, теперь медленно, неотвратимо сдвигаются, чтобы раздавить ее. Она чувствовала себя чужой под этой кровлей.
Но, набрав два тяжелых ведра воды, она молча пошла обратно, в дом, где вечный спор между Галиной и Мариной был единственной музыкой.
Прошло несколько месяцев. Сельское начальство пыталось образумить Егора, примирить супругов — развод в те годы был делом сложным и осуждаемым. Но будучи еще официально женатым на Лизавете, Егор в один из весенних вечеров в страшной спешке бежал к повитухе — у Ксении начинались роды.
А на следующее утро новость облетела деревню быстрее весеннего ветра. И обсуждали не имя, не здоровье младенца, а цвет его волос.
— Рыженькая! Прямо огонек на голове, — шептались женщины у колодца.
— В кого бы это? У Егора-то волосы темные, воронье крыло, у Ксении — русые. Диковинка.
— А помнишь, тот городской, что по отчетам приезжал? Весь рыжий, будто медный. Он возле Ксенькиного дома частенько кружил.
— Точно, помню! — ахнула собеседница. — Вот оно как!
Егор поначалу отмахивался от сплетен, уверяя, что волосы у ребенка потом потемнеют. Но с каждым днем он приглядывался к дочери, названной Надеждой, все пристальнее. Рыжие, как маков цвет, волосенки, ямочка на подбородке… она будто и не их с Ксенией дитя. Сомнения точили его душу, и он запил горькой. Ссоры в доме Степановых стали обыденностью.
И в один пьяный, беспросветный вечер, вцепившись в волосы Ксении, он припер ее к бревенчатой стене:
— Признавайся, чья она? Говори правду, проклятая! Чья! — он орал, дергая ее за косу, и Ксения, доведенная до предела отчаянием и страхом, выкрикнула:
— Не твоя! Не твоя дочь! Леонида она, только женат он!
Егор отпустил ее и, шатаясь, побрел к соседу за самогоном. Не было его долго, и Ксения, и его родители, измученные скандалом, улеглись спать.
Наутро Степан, выйдя в сени, окаменел от ужаса. Ксения лежала на полу в неестественной позе. Егор сидел рядом на лавке, тупо уставившись в стену, в его зажатой руке был обычный кухонный нож.
Агафья вскрикнула, такой грех было не скрыть — соседи уже сбежались на шум, позвали милицию.
Суд был скорым и суровым. Четырнадцать лет лишения свободы. Ни фронтовые заслуги, ни положительные характеристики из колхоза не смягчили приговор. Судьи сочли важным то, что грудной ребенок остался сиротой, а сама связь с Ксенией — аморальным поведением, подрывающим устои советской семьи.
В доме Степановых воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь плачем рыжеволосой младенца да испуганным шепотом Артема. Агафья лишь качала головой, глядя на Надю:
— И куда ее теперь? В детский дом, видно, сдавать. Нам, старикам да немощным, не поднять. И на кой она нам, коли кровь чужая?
Степан молчал. Казалось, в нем не осталось ничего — ни мыслей, ни чувств, одна выжженная пустота.
Лизавета узнала о решении свекров от все той же болтливой Василисы. И странное дело — никакого злорадства или торжества она не ощутила. Сердце сжалось острой болью, будто речь шла о ее родном ребенке. Она увидела перед собой не дочь соперницы, а просто крошечное, беззащитное существо, которое в этом огромном, холодном мире никто не ждет и не любит.
Не раздумывая, она отправилась к председателю сельсовета, Леониду Игнатьевичу.
— Правда, что Наденьку в детдом собираетесь отправить? — спросила она прямо, без предисловий.
— Так, документы готовим. А тебе-то что, Лизавета?
— Я хочу ее взять. К себе.
Леонид Игнатьевич удивленно, почти испуганно посмотрел на нее.
— С ума сошла? На кой тебе дитя от той… от Ксении? От полюбовницы мужа?
— А разве могут быть у меня другие дети? — тихо спросила она. — Как говаривала свекровь — неопыленная я. Видно, судьба моя — сирот растить. Неужели ей в казенном доме лучше будет? Да и вам, наверное, статистику нехорошую портить…
Леонид Игнатьевич постучал костяшками пальцев по столу, задумался, потом тяжело вздохнул.
— Знаю я, как тебе пришлось. И если душа твоя к этому делу лежит — я помогу, чем смогу. И жилье отдельное могу предоставить. Как насчет того, чтобы в дом Ксении переехать?
— А разве он не отошел колхозу?
— С чего бы? — усмехнулся председатель. — Не расписаны они были, дом за ней и числился.
Вспомнив усталый, полный жалости взгляд матери, бесконечные склоки между Галиной и Мариной, груз забот, взваленный на ее плечи, Лизавета твердо кивнула.
В дом Степановых она вошла без стука.
Агафья удивленно подняла на нее глаза.
— Тебе чего?
— Отдайте мне девочку, — прозвучало тихо, но с несгибаемой твердостью. — Я за ней пришла.
Старуха даже поперхнулась от неожиданности.
— Тебе? Да ты рехнулась, Лизавета! Своего родить не сумела, так чужих по свету собирать? Пустоцвет! На кой тебе эта девчонка, неопыленная ты наша?
Прозвище, когда-то ранившее насмерть, теперь лишь слегка дрогнуло где-то глубоко внутри, не вызывая прежней боли.
— Своего ребенка у меня нет. И не будет. Замуж я больше не пойду — не верю я больше ни одному мужчине после Егора. А так хоть не одной век коротать. Хоть матерью побывать. Девочка-то чем провинилась? В детдоме зачахнет, а я ее как родную воспитаю.
— А если не отдам?
— Куда вы денетесь? — впервые за все время Лизавета почувствовала, как в ней поднимается сила, спокойная и непреодолимая. — Леонид Игнатьевич сам будет ходатайствовать. Так сколько мне ждать?
— Да забирай! — махнула рукой Агафья в бессильной злобе. — Нам же обуза.
Так у Лизаветы появилась дочь Надя. Она оформила все необходимые бумаги. Несмотря на непонимание матери, сестры и брата, на пересуды всей деревни, она не слушала никого. Собрав свои нехитрые пожитки, она переступила порог дома Ксении и начала новую жизнь — жизнь матери, пусть и не по крови, но по зову сердца.
Шли годы. Надя росла смышленой, озорной девчушкой с медными, искрящимися на солнце кудрями. Подросший Артем стал частым гостем в их избе. Помогал то воду принести, то хворосту набрать, то играл с Надей, отвлекая ее, пока Лизавета была занята хозяйством.
Однажды осенью, когда они вместе убирали с огорода последнюю картошку, Артем сказал, не поднимая глаз:
— Тетя Лиза, я к вам жить хочу.
Лизавета выпрямила затекшую спину.
— Что ты, Артемушка, у тебя же бабушка с дедушкой. Они тебя любят.
— Не знаю… Бабка только ворчит, что много ем. Деда молчит целыми днями, словно он не здесь. А вы… вы другая. Вы добрая.
И он заплакал. Не по-детски, а тихо, сдержанно, кусая губы, чтобы не выдать себя. Лизавета бросила картофелину, подошла, обняла его и прижала к себе, как когда-то, много лет назад.
Он стал приходить все чаще, оставаться на ночь. А Агафья, не смирившаяся, приходила в плохом настроении и стучала костяшками пальцев в оконное стекло:
— Артем! Домой! Нечего по чужим дворам шляться!
Он покорно уходил, но на следующий день возвращался вновь. Так и установилось: дни — у Лизаветы, ночи — у бабушки с дедом. А когда ему исполнилось четырнадцать, после очередной горькой ссоры, где дед в сердцах назвал его «нахлебником», Артем пришел к Лизавете с небольшим узелком за плечами.
— Можно я с вами останусь? Навсегда. Помогать буду во всем. Не могу я больше там. Только и разговоров, что о дяде, да слезы бабкины о маме с папой, которых я и не помню… да обидные слова в ваш адрес.
Лизавета лишь широко распахнула дверь, впуская его внутрь. И он, уже высокий, нескладный подросток, на мгновение снова стал маленьким мальчиком, прижавшись щекой к ее плечу. А Надя, которой шел одиннадцатый год, радостно захлопала в ладоши:
— Артемка, как здорово! Теперь мы все вместе!
В положенный срок из мест заключения вернулся Егор. Он пришел к дому, где жила Лизавета с детьми, но она даже не вышла на порог. Пока он отбывал срок, она через суд оформила развод, и теперь их ничего не связывало. Она не была одинока — рядом с ней были двое уже почти взрослых детей, Артем и Надя, ее верные помощники и самые близкие люди на свете, которые называли ее мамой.
Эпилог
Лизавета, отвергнутая и осмеянная теми, кого когда-то считала семьей, прошла через горнило испытаний и на своем опыте постигла простую и вечную истину: самые прочные и живые связи рождаются не от крови, а от ежедневной, верной, самоотверженной любви. Именно такая любовь стирает само понятие «чужой» и делает родными тех, кого свела вместе не случайность, а само милосердное провидение.
Замуж она больше не вышла, считая, что ее женская судьба свернула на особую, неведомую другим тропу. Но она не чувствовала себя обделенной. Всю свою нерастраченную нежность, всю глубину материнского сердца она вложила в Артема и Надю, а позже — в их детей, которые звали ее бабушкой Лизаветой.
Она дожила до глубокой старости в том самом доме, куда когда-то пришла одна, с рыжеволосой девочкой на руках. Дом этот всегда был полон жизни, смеха, запаха свежеиспеченного хлеба и детских голосов. А по осени, когда воздух становился прозрачным и звонким, она любила сидеть на крылечке, завернувшись в теплый платок, и смотреть, как над полями, убранными и спокойными, кружат в прощальном танце журавли. Они улетали в дальние края, унося с собой печаль и усталость года, а она знала — ее сад, ее маленькая вселенная, останется здесь, переживет любые зимы и даст новые, сильные побеги. И в этом был высший, тихий смысл ее жизни, которую она, вопреки всему, сумела наполнить до краев счастьем быть просто… мамой.
