Прикованная к постели девушка получает от лучшей подруги горькое лекарство. Она кормила ложкой сладкой лжи, глупая, раскрывала рот, ела. Пока однажды не отравилась правдой, которую подали на холодном блюде равнодушия
Лучезарное зимнее солнце, казалось, нарочно играло бликами на бледно-голубых обоях, вырисовывая причудливые узоры, которые девушка, прикованная к постели, изучала уже который час. Дверь в комнату скрипнула, нарушив тишину, полную лишь мерным тиканьем часов на комоде.
— Всё лежишь? — раздался звонкий, знакомый до боли голос.
— Лежу, — тихо отозвалась Элина, не отрывая взгляда от солнечного зайчика на потолке. — Куда тут деться с этой гипсовой ловушкой.
— А у меня о Марке новости. Ты только не падай… ах, да, забыла, ты и не сможешь сейчас. В общем…
Вероника замерла на пороге, словно выигрывая паузу, её пальцы нервно перебирали складки плиссированной юбки изумрудного цвета. Элина медленно перевела на неё взгляд, ощущая, как в груди сжимается холодный комок предчувствия. Две недели в четырёх стенах, сломанное бедро после неудачного спуска с заснеженного склона — всё это сделало её мир маленьким и хрупким, а новости извне воспринимались как гром с ясного неба.
— В общем, можешь по нём больше не вздыхать. У него теперь есть девушка. И там, говорят, всё очень серьёзно. Настолько серьёзно, что даже… это самое было.
Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Элина почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по её кончикам пальцев, а лицо внезапно окатило ледяным потом, будто все тепло из неё вытянули в один миг.
— Откуда такие подробности? — её собственный голос прозвучал отчуждённо и глухо.
— О, знаешь, у нас в лицее ничего не остается в тайне. Шёпот по коридорам бежит быстрее ветра. Так что, Эль, хватит ставить сердечки под его снимками. Марку это… раздражает.
— Что… — девушка попыталась приподняться на локтях, но острая боль в бедре вернула её в прежнее положение.
— Ну, не то чтобы прямо раздражает, — поспешно поправилась Вероника, сделав шаг вглубь комнаты. — Просто он смеётся. Говорит, что ты наивная. Зовёт тебя… ну, неважно как. Ему, видишь ли, нравятся девушки с опытом, раскрепощённые. Так что у тебя, получается, шансов и не было.
Слова повисли в воздухе, колкие и невесомые, как осколки стекла. Элина уставилась в окно, где беззаботно порхали воробьи.
— Кто тебе всё это пересказал? И почему вообще его так интересует моя персона? Мы с ним ни разу даже не разговаривали!
— Моя двоюродная сестра — Лика, помнишь? — она учится в той же гимназии, что и его новая пассия. Так вот, Марк там в их компании болтает, что ты за ним следишь, как тень, и ночами дежуришь на его странице. Будто у тебя больше дел нет.
— Боже правый… — Элина закрыла лицо ладонями. Кожа на щеках горела огнём стыда. Он всё видел. Он всё знал. Каждый её вздох, тайком брошенный в цифровую бездну, каждый робкий лайк — всё это было известно ему и, выходит, обсуждалось за её спиной с пренебрежительным смешком.
Вероника наблюдала за ней пристальным, испытующим взглядом. Увидев, что слёз нет, она осторожно присела на край кровати, взяла неподвижную руку подруги и прикрыла её своими ладонями.
— Мне просто больно было видеть, как ты год за годом топишь себя в этом безответном чувстве. Я решила, что правда будет лучше. Ты… не сердишься на меня?
— Нет. Что ты. Спасибо, что глаза открыла. На то мы и подруги. Выброшу его из головы и из сердца. Все фотографии, все пересмотренные сто раз истории — всё в цифровой мусор. Какая же я была слепая и глупая!
Вероника явно повеселела, напряжение в её плечах растворилось, и взгляд снова стал открытым и лучистым, каким Элина помнила его с детства. Они попытались заговорить о чём-то постороннем — о предстоящих контрольных, о новых преподавателях, — но разговор не клеился, слова звучали фальшиво и натянуто. Вскоре Вероника посмотрела на часы и поднялась.
— Ладно, мне пора. Куча домашних заданий, а в шесть ещё репетиция в танцевальной студии. Ты тут не скучай, пиши, если что. Мы все тебя ждём, выздоравливай скорее.
— Обязательно, — Элина попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.
Дверь закрылась, и комната вновь погрузилась в тишину, теперь отягощённую горечью и унижением. Оставшись наедине со своими мыслями, Элина позволила боли вырваться наружу. Она не плакала. Она просто смотрела в потолок, пока воспоминания, непрошеные и яркие, накатывали волной.
Первое сентября. Одиннадцатый класс. Он стоял в ряду параллельного потока, под высоким кленом, уже начинающим ронять багряные листья. Марк. Его имя тогда впервые отозвалось в её сознании не как просто имя одноклассника, а как отдельная вселенная. Широкие плечи, осанка, полная беззаботной уверенности, тёмные волосы, откинутые со лба. И этот взгляд — спокойный, слегка насмешливый, будто видевший всё насквозь. Когда его глаза скользнули по их классу, Элине показалось, что он задержал взгляд именно на ней. Сердце ёкнуло, в висках застучало, а в груди вспыхнуло странное, щемящее и сладкое тепло. Он что-то сказал своему другу, они оба рассмеялись. Потом он, не стесняясь, поправил воротник рубашки, и даже в этой простой, будничной жесте ей почудилась невероятная, захватывающая дух грация.
С того дня началось её тихое, всепоглощающее обожание. Его появление в школьном коридоре заставляло мир сужаться до точки: только его шаги, его смех, едва уловимый шлейф свежего одеколона, от которого кружилась голова. Единственной, кому она открыла свою тайну, была Вероника. Их дружба, казалось, была выкована ещё в песочнице детсада: Вероника — яркая, дерзкая, всегда в центре внимания; Элина — тихая, мечтательная, довольствующаяся ролью верного спутника. И это равновесие их устраивало.
— Он просто неотразим, ты понимаешь?
— Кто? — переспросила тогда Вероника, поднимая тонко очерченную бровь.
— Марк. Я, кажется, влюбилась. По-настоящему.
— Интересно, — протянула подруга, и в её глазах мелькнула быстрая, как вспышка, тень. — Он свободен? Давай посмотрим его страницу.
— Я уже всё изучила. Вроде, никого нет.
Вероника взяла телефон и долго, с пристрастием, рассматривала каждое фото, каждую отметку.
— Ты же понимаешь, что он из той лиги, куда… — она запнулась, поймав взгляд Элины.
— Куда мне не войти? Договори.
— Собираешься ему признаться? — губы Вероники искривила странная, вымученная улыбка.
— Боже упаси! Я никогда не найду для этого смелости. Просто… люблю. И всё.
Год пролетел в этих разговорах, в украдкой брошенных взглядах, в смутной надежде. Марк, конечно, замечал внимание. Иногда ему даже казалось, что он ловит на себе чей-то настойчивый, полный обожания взгляд. Но поклонниц всегда хватало, и он не придавал этому значения. Пока однажды, уже в выпускном классе, Элина не стала невольной свидетельницей сцены в школьном фойе: Вероника, её Вероника, стояла, непринуждённо опершись о шкафчик, и вела оживлённую беседу с Марком. Она смеялась, запрокидывая голову, и её руки то и дело поправляли уже идеально лежащие локоны. В груди Элины кольнула острая, ревнивая боль. Но подруга потом легко всё объяснила:
— Он первый заговорил! Не всем же быть невидимками, как ты. Я умею общаться, и в этом нет ничего плохого.
Тот разговор заставил Элину сделать шаг. Шаг, который так и не был сделан.
— Я напишу ему. После новогодних праздников. Соберусь с духом и… будь что будет!
— А если он проигнорирует? — холодно поинтересовалась Вероника.
— Тогда… тогда я начну жить дальше. Но мне кажется, я ему небезразлична. Иногда наши взгляды встречаются.
— Ни разу не замечала, — сухо парировала подруга, опуская глаза.
Во время долгого выздоровления Элины Вероника навещала её всё реже. Их переписка в мессенджерах становилась краткой, почти формальной. Мир за стенами комнаты, казалось, уходил вперёд, оставляя её позади. Когда она смогла, хромая, передвигаться по квартире, на связь неожиданно вышла Юлия, одноклассница, с которой они когда-то общались втроём, пока Вероника не оттеснила её, утверждая своё исключительное право на дружбу.
— Как самочувствие? Скучаем по тебе в лицее, — написала Юлия.
Элина, изголодавшаяся по простому человеческому участию, не удержалась и пожаловалась на одиночество, на то, что чувствует себя забытой.
«Запомни мои слова, Эля: у тебя нет подруг», — пришел лаконичный, как удар, ответ.
«Как так? У меня же есть Вероника».
«У тебя нет подруг. Выздоравливай. Ждём тебя».
И вот она снова в лицее, опираясь на костыль. Ожидала неловкости, отчуждения, но одноклассники встретили её тепло: помогали донести сумку, придержали дверь, уступали место. Мир оказался добрее, чем ей представлялось в её добровольной изоляции. Лишь Вероника была холодна и раздражена. Они сидели, как обычно, за одной партой, но между ними выросла невидимая стена.
— Что случилось? Ты будто туча хмурая.
— Всё нормально. Просто устала от всего этого. Скорей бы уже выпуск.
— Нет, ты что-то скрываешь.
С задней парты прилетела бумажная пуля, метко угодив Веронике в плечо. Одноклассник, широко ухмыляясь, прокричал:
— Чего нос воротнишь, Пичугина? Марк из 11-Б тебя кинул, вот и грустишь?
— Так он своего добился, зачем она ему теперь сдалась? — вторил ему другой.
Хохот прокатился по задним рядам. Вероника резко покраснела, будто её ошпарили кипятком, и отвернулась к окну.
— Марк?.. — тихо прошептала Элина, и кусочки пазла в её голове с ужасающей ясностью сложились в целую картину. — Вероника…
Та обернулась, и в её глазах, всегда таких ясных, бушевала настоящая буря злобы и обиды.
— А с чего это он вдруг твой? Он был свободен. Или ничей. Он мне нравился, ясно? Пока ты вздыхала и строила воздушные замки, я действовала! Я добилась его внимания! Имела право!
Элина перестала дышать. Всё встало на свои места: и таинственные новости, и кокетливая беседа в фойе, и внезапная холодность, и злорадные усмешки мальчишек. Она молча, с достоинством, которое внезапно откуда-то взялось, собрала учебники и пенал. Подошла к парте, где одна сидела Юлия.
— Можно к тебе?
— Конечно, — та удивлённо подняла глаза. — Что-то не так?
— Вероника для меня больше не существует, — тихо, но очень чётко сказала Элина, садясь на свободный стул.
— А… — в глазах Юлии мелькнуло понимание. — Значит, ты наконец узнала, какие слухи она плела о тебе, пока ты болела.
— Слухи? — Элина замерла. — Какие слухи?
И стена, за которой она жила все эти годы, окончательно рухнула, открывая вид на новый, незнакомый, но свой собственный мир. Боль от предательства была острой и жгучей, но вместе с ней пришло и странное облегчение — как будто с души сняли тяжёлый, невидимый плащ, под которым она так долго и старательно пряталась.
—
Весна в тот год пришла неожиданно ранняя и настойчивая. Снег сошёл, обнажив промёрзшую, но уже жаждущую жизни землю. Элина, уже без костыля, лишь с едва заметной лёгкой хромотой, шла по аллее лицея, вдыхая воздух, пахнущий талым снегом и обещанием. Она больше не искала в толпе знакомый силуэт. Её взгляд, когда-то потухший и устремлённый внутрь себя, теперь с интересом скользил по просыпающимся ветвям деревьев, по лицам одноклассников, которые улыбались ей в ответ.
Она нашла неожиданную поддержку в Юлии и в тех, кого раньше считала просто «ребятами из класса». Обнаружила, что мир не делится на чёрное и белое, на «его» и «всех остальных». Он оказался полон оттенков, звуков и возможностей. История с Марком и Вероникой растворилась в прошлом, как странный, немного грустный сон от первого лица. Она не испытывала ни ненависти, ни желания мести. Была лишь лёгкая грусть — не по тому юноше, который так и остался миражом, а по той наивной девочке, что когда-то подарила свой первый восторг не тому, кто был этого достоин.
На последнем звонке, стоя в кругу смеющихся одноклассников, Элина поймала на себе взгляд. Вероника стояла в стороне, одинокая и как-то по-новому хрупкая. Их глаза встретились всего на секунду. И в этой секунде не было ни злобы, ни упрёка — лишь молчаливое прощание с тем, что когда-то называли дружбой, и тихое, обоюдное понимание, что пути их разошлись навсегда.
Элина обернулась к широко распахнутым настежь дверям лицея, за которыми шумела зелёная, полная света и ветра жизнь. Она сделала шаг вперёд — твёрдый, уверенный, свой. Впереди было лето, наполненное ароматом цветущей липы и шелестом страниц новых книг, а потом — целая жизнь, которая только начиналась. И впервые за долгое время она чувствовала себя не зрителем, а автором собственной, ещё не написанной, но такой многообещающей истории.
