Он наивно полагал, что удалил СМС. Мечтал о наследнике, но судьба подсунула ему вечный больничный и бывшую жену, которая уже загорает на море. Его новая сказка закончилась диагнозом, а её — только началась
Ариадна долго смотрела на экран мобильного телефона, который лежал в её ладони, холодный и безмолвный. Слова, что вспыхнули на нём несколько минут назад, продолжали плясать в её сознании яркими, безжалостными искрами, даже когда дисплей окончательно потемнел. «Поздравляю, любимый, у нас будет сынок!». Каждая буква врезалась в память с болезненной чёткостью.
Она машинально потянулась к устройству, но рука замерла в воздухе. Мысль, острая и леденящая, пронзила её: а что, если это послание адресовано вовсе не ей? Что если телефон принадлежал мужу, а она, по роковой случайности или по воле какого-то сбоя, заглянула в чужую тайну? Нет, этого не могло быть. Её Артемий, отец их двух прелестных дочерей, не способен на такое. Они строили общий дом, растили детей, делили радости и печали. Эта мысль казалась абсурдной, немыслимой, словно трещина в самом прочном хрустале.
Она, не снимая лёгких балеток, прошла на кухню. Руки слегка дрожали, и чтобы унять это предательское волнение, она налила себе стакан холодной воды. Жидкость обожгла горло, но внутренняя дрожь не утихала; казалось, холод проник глубже, в самую душу.
— Ты что-то забыла? — раздался спокойный голос из прихожей.
Артемий вышел из ванной, вытирая влажные волосы полотенцем. Его взгляд был ясным, без тени беспокойства.
— Да. На улице дождь начинается, вернулась за зонтиками для девочек. Кажется, у тебя телефон звонил, — проговорила Ариадна, и её собственный голос показался ей чужим, отстранённым.
— Правда? — он с лёгким, почти детским любопытством взял аппарат со столика, разблокировал его. — Нет, пропущенных вызовов нет.
— Может, сообщение какое? — не отступала она, чувствуя, как сердце замирает в груди.
— Ничего важного, — ответил он после секундной паузы. Его пальцы скользнули по стеклянному экрану быстрым, отточенным жестом — стирая, удаляя, уничтожая улики. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой для неё улыбке облегчения, даже радости.
— Как ты думаешь назвать сына? — внезапно спросила Ариадна, снова поднося стакан к губам и делая несколько торопливых, жадных глотков.
Артемий медленно вошёл на кухню. Он засунул руки в карманы домашних брюк, и его поза, обычно такая уверенная, вдруг стала неустойчивой, скованной.
— Раз уж ты всё видела… Давай без сцен. Я соберу свои вещи и уйду.
— Я не собираюсь устраивать сцены. Я спросила тебя, как ты назовёшь сына?
— Я… я не задумывался об этом.
— А о чём же ты задумывался все эти месяцы? — голос её окреп, в нём зазвучали стальные нотки, которых она сама в себе не слышала давно.
— О том, что наконец-то буду рядом с любимой женщиной. И у меня будет сын.
— Мне ты когда-то говорил те же слова. И я предлагала родить третьего ребёнка. Ты отказывался.
— А если бы снова родилась девочка? — его ответ прозвучал тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень.
— Неужели дочь — это что-то меньшее? Разве она не твой ребёнок? Не наша кровь? — вырвалось у неё, и в голосе впервые задрожала обида.
— Я не брошу девочек. Просто… я разлюбил тебя. Всё очень просто.
— Понятно. Ты мастерски это скрывал. Или, может, ждал, пока УЗИ подтвердит пол? Если бы снова была девочка — остался бы тут, в безопасности и комфорте? — её вопросы висели в воздухе, острые и безжалостные.
Он на мгновение сощурился, будто вглядываясь в невидимую точку на стене, затем коротко кивнул:
— Мы с ней… мы планировали это.
В тот миг ей отчаянно не хватало в руках чего-то тяжёлого и увесистого, какой-нибудь чугунной сковороды, висевшей обычно на стене. Она этого не планировала, в отличие от него. Но она сжимала стакан так, что пальцы побелели, и держалась из последних сил, не позволяя боли вырваться наружу, не давая ему увидеть, как рушится её мир. Вся ситуация была банальна до слёз, до зубной боли: муж, другая женщина, ожидаемый ребёнок и уход. Готовая декорация для дешёвой мелодрамы, в которой она неожиданно оказалась главной героиней.
Она взглянула на настенные часы, и будничная реальность грубо напомнила о себе — она опаздывала в детский сад. Механические действия — куртка, сумка, ключи — спасали, не давая сознанию погрузиться в пучину отчаяния.
По дороге, ведя за руки двух щебетущих, беззаботных дочерей, она вдруг набрала номер матери.
— Можно мы ненадолго зайдём? — спросила она, и в голосе её прозвучала та самая нота, которую любящее материнское сердце не могло не узнать.
На просторной кухне в родительском доме пахло свежей выпечкой и яблочным вареньем. Девочки, Элеонора и Милана, весело причмокивали, стаскивая с тарелок пухлые, кружевные по краям блинчики, которые их бабушка, Вероника Петровна, только что сняла со сковороды.
— Может, мёду принести? Или сметаны? — хлопотала бабушка, сияя от счастья видеть внучек.
— А сгущёнка есть, бабуля? — спросила Милана, размазывая по щеке клубничное варенье.
— Конечно, есть, солнышко моё, сейчас найду. Ешьте на здоровье.
Вероника Петровна поставила на стол маленькие розетки с густым, сладким молоком, затем встретилась глазами с дочерью и едва заметным движением головы показала на дверь в гостиную.
— Пойдём, пусть они тут пируют, — тихо сказала она.
В уютной гостиной, где пахло старыми книгами и воском от полированной мебели, царила тишина, нарушаемая лишь доносящимся с кухни весёлым смехом.
— Их в садике хорошо кормят? — первым делом спросила Вероника Петровна, усаживая дочь рядом с собой на диван.
— Очень хорошо, мам.
— Это прекрасно. А теперь скажи, что стряслось? Ты выглядишь так, будто увидела призрак.
— Артемий уходит. Оставляет нас. У него будет сын от другой женщины. Я случайно увидела сообщение… а он даже не стал отрицать, — слова вылетали ровно, монотонно, будто она зачитывала протокол чужой жизни.
— Что?! — воскликнула Вероника Петровна, и её тонкие брови взметнулись так высоко, что почти скрылись под седыми прядями волос.
Даже отец, Степан Игнатьевич, обычно невозмутимо смотревший вечерние новости, выключил телевизор и повернулся к дочери, всем своим видом выражая суровое внимание.
— Да, вот так всё просто. У него будет наследник, а мы с девочками стали ему в тягость.
— Негодяй… А причину назвал? Что-то говорил? — спросила мать, сжимая тонкие, исчерченные прожилками руки.
— Разлюбил. И хочет сына. Вот и вся причина.
— Подлец… — прошептал Степан Игнатьевич, и в его спокойных, мудрых глазах вспыхнул редкий для него гнев.
— Мама, я не хочу сейчас о нём. Лучше скажите, как жить дальше? Ипотека, дети, одна…
— А что советовать, детка? — мягко вмешался отец. — Квартира оформлена на тебя, кредит ты брала ещё до свадьбы, на свои средства и с нашей помощью. Закон на твоей стороне — никакого раздела не будет. Это твоё жильё, твоя крепость.
Вероника Петровна откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза, а потом твёрдо произнесла:
— И слушать не смей о разделе. Ушёл — и бог с ним. Дверь за ним закрывается навсегда. Запомни это.
— Не бойся, дочка, — сказал Степан Игнатьевич. — Мы с матерь кое-что отложили на чёрный день. Если понадобится помощь — только скажи. А жить надо. Страницу переверни. Новую главу начни.
— И знай, — добавила мать, открыв глаза, в которых стояли непролитые слёзы, — назад дороги нет. Как бы он ни умолял, ни каялся — не верь. Сердце своё береги, оно теперь только для тебя и девочек.
— Завтра суббота, — перевёл тему отец, — может, оставишь девочек у нас? Тебе надо время, чтобы прийти в себя, всё обдумать в тишине.
— Да, папа. И я… я сегодня останусь с вами. Если можно.
К полудню следующего дня Ариадна вернулась в свою квартиру. Тишина в ней была звенящей, абсолютной. Артемий не ночевал дома, и его отсутствие витало в каждом углу — не как пустота, а как облегчение. «Так даже лучше», — подумала она, и впервые за долгое время её плечи сами собой расправились.
Ей дико захотелось сладкого — холодного, сливочного мороженого, которое таяло бы на языке, смывая горечь обмана. Но морозильная камера оказалась подозрительно пуста, будто кто-то поспешно прибрал все следы былого уюта. В хрустальной вазочке, стоявшей в серванте, нашлась одна-единственная шоколадная конфета, забытая и немного выцветшая.
Она сварила себе крепкий кофе в маленькой турке, взяла конфету и уже сделала первый, обжигающий глоток, когда в замке заскребётся ключ. Звук был знакомым до боли, но теперь он резанул слух, как сигнал тревоги. «Замки надо сменить. Первым делом», — молнией пронеслось в голове.
Артемий вошёл молча. Он бросил беглый взгляд в гостиную, пустую и наполненную солнечным светом.
— Девочки где?
— У моих родителей, — подчеркнула она. — Ты своим уже сообщил о нашем решении? — спросила Ариадна, откусывая кусочек шоколада.
— Нет. Не было времени. Да и пока не вижу в этом необходимости.
— Почему?
— Я был занят, — в его голосе прозвучало знакомое раздражение, та лёгкая шипящая нотка, которая раньше заставляла её замолкать и отступать. Она знала каждую его интонацию, каждое движение брови.
— Чем же? — продолжила она, сознательно нажимая на больное, наслаждаясь внезапно открывшейся свободой задавать неудобные вопросы.
— Тебе больше нечем заняться? — огрызнулся он. — Могла бы уже и вещи начать собирать.
— В каком смысле — собирать вещи? — Ариадна чуть не поперхнулась кофе.
— Квартира в ипотеке. Её придётся продавать, чтобы поделить средства пополам. Так справедливо.
Тут она не выдержала и улыбнулась — улыбкой усталой, но твёрдой.
— Квартира оформлена на меня. Кредитный договор подписала я, и все платежи все эти годы шли с моего счёта, даже когда я была в декрете. Ты, конечно, вкладывался в семью, не спорю. Но юридически здесь тебе не принадлежит ни сантиметра. Так что делить мы ничего не будем. И вещи собирать предстоит тебе.
Артемий застыл на месте, словно его ударили невидимым током. Его уверенность, его напускное спокойствие рассыпались в прах. А Ариадна тем временем медленно допила кофе. На дне маленькой чашки чётко проступила тёмная точка из гущи — одинокая, идеально круглая. Как финальная точка в длинном, запутанном предложении их совместной жизни.
Он молчал, собирая свои вещи в спортивную сумку. Было видно, как в его голове проносятся мысли, расчёты, но вслух он не произнёс ни слова. Ариадна наблюдала за ним с холодным, почти посторонним интересом. И когда дверь наконец закрылась за его спиной с тихим щелчком, она дала себе обещание: «Плакать не буду. Ни единой слезинки».
Дни, сначала тягучие и серые, как ноябрьская слякоть, постепенно набрали скорость, превратившись в стремительный поток. Девочки часто спрашивали об отце. Старшая, Элеонора, с её вдумчивыми глазами, всё понимала без слов, лишь плотнее сжимала губы и прижималась к матери. Младшая, Милана, с её бездонным доверием к миру, не могла взять в толк, почему папа больше не читает сказки на ночь. Как объяснить ребёнку, что любовь может закончиться, а отец — выбрать другую жизнь?
Ариадна тянула всё: работу, ипотечные платежи, хлопоты по дому, детские утренники и неизбежные простуды. Она искала подработки, рассылала резюме, по ночам штудировала профессиональные форумы. Мир, который когда-то казался таким прочным и надёжным, теперь держался только на её хрупких плечах. Но в этой ноше была и странная гордость, и ощущение, что она заново узнаёт себя — сильную, решительную, несгибаемую.
Однажды её вызвал к себе руководитель фирмы, Маргарита Витальевна, женщина с репутацией строгой, но справедливой.
— Ариадна, до меня дошли слухи, что вы присматриваетесь к вакансиям в других компаниях? — спросила она прямо, глядя поверх очков.
Ариадна, не видя смысла лукавить, честно кивнула:
— Да, Маргарита Витальевна. Обстоятельства изменились, расходы выросли. Подработок не хватает.
— А почему вы сразу ко мне не обратились? Вы — один из самых ответственных и добросовестных специалистов в отделе. На вашей текущей позиции повысить оклад, увы, не могу. Но… я давно присматриваю кандидатуру на должность руководителя нового проектного направления. И считаю, что вы идеально подходите. Будут два условия: первый год — интенсивное погружение, с переработками, но они будут учтены в зарплате. И второе — вам срочно нужен отдых. Я оформляю вам отпуск на две недели. Поезжайте к морю, на солнце. Перезагрузитесь. Вернётесь — начнём. Согласны?
В глазах Ариадны вспыхнул давно забытый огонёк. Она улыбнулась, и улыбка эта была лёгкой и искренней.
— Согласна. Большое спасибо.
Море встретило их ласковым, тёплым дыханием. Солнце, щедрое и яркое, заливало золотым светом галечный пляж. Девочки, похожие на двух резвых дельфинчиков, смеялись и визжали, убегая от набегавших пенящихся волн. Ариадна лежала на полотенце и смотрела в бескрайнее синее небо, чувствуя, как солнечное тепло проникает в каждую клеточку её тела, вытапливая из души остатки зимнего холода и горечи.
Двенадцать дней стали живительным бальзамом. Солёный воздух, который хотелось пить большими глотками; шепот прибоя по ночам, убаюкивающий тревожные мысли; вкус спелых персиков и сладкого вина; даже пасмурные дни, когда они всей гурьбой бродили по узким улочкам старинного города, — всё слилось в единую симфонию покоя и обновления.
— Мамочка, нас в самолёте не пустят с таким богатством! — смеялась Элеонора, наблюдая, как Милана старательно складывает в пляжную сумку отборные, самые красивые камешки — белые, как сахар, и полосатые, как яшма.
Вероника Петровна, приехавшая с ними помочь, только качала головой, улыбаясь. Маленькие русалки были неутомимы.
Возвращение в город было резким, как удар. Самолёт приземлился под осенним моросящим дождём, небо было низким и свинцовым. Из летней сказки они шагнули в прохладную, влажную реальность.
Ариадна повернула ключ в знакомой скважине, и её сердце едва уловимо дрогнуло — в квартире чувствовалось чьё-то присутствие. Волнения, однако, не было: у родителей был запасной ключ. Но когда дверь открылась, она увидела его.
— Папа! Папочка! — пронзительно закричала Милана, бросив свой рюкзачок прямо на пороге и кинувшись навстречу.
Элеонора тоже заулыбалась, но осталась стоять рядом с матерью, её детская проницательность уже улавливала напряжённость в воздухе. Артемий вёл себя так естественно и радушно, словно просто вернулся с работы, а не исчезал из их жизни на долгие недели.
— Какие вы все загорелые, красивые! Настоящие южанки! — он подхватил Милану на руки, но его взгляд постоянно скользил к Ариадне, выискивая в её лице ответ.
— Девочки, идите, переоденьтесь в домашнее, — спокойно сказала Ариадна. — Нам с папой нужно поговорить.
Она прошла на кухню, опираясь ладонями о прохладную столешницу, обретая в этой твердости опору.
— Что ты здесь делаешь, Артемий? — спросила она тихо, и мысленно костерила себя за то, что всё откладывала смену замков.
— Я вернулся. Я всё осознал. Вы — моя семья. Я люблю вас. И тебя, Ариадна, — он сделал шаг вперёд, его руки потянулись к ней, желая прижать, заключить в объятия, вернуть всё назад.
Она отшатнулась, как от огня.
— Зачем теперь это? В чём смысл?
— Там… там ребёнок родился. И он… нездоров. Серьёзные проблемы. Я не готов к такому. Не могу взвалить на себя эту ношу.
В тишине кухни его слова прозвучали особенно громко и чудовищно. Ариадна смотрела на него, и в её глазах не осталось ни капли прежней любви, лишь холодное, бездонное презрение.
— Ты… ты заводил ребёнка на стороне, и это была твоя желанная ноша. А теперь, когда твой собственный сын появился на свет больным, он и его мать мгновенно стали для тебя обузой? Ты оказался даже мельче, чем я могла предположить. Где же были мои глаза все эти годы?.. Слава богу, что всё кончилось. Уходи. Сейчас же.
— Мне некуда идти, Ариадна. Пойми…
— Меня это не волнует. У тебя есть родители, друзья, кредитная карта. Снимай жильё, устраивай свою жизнь. Но обратной дороги сюда нет. И никогда не будет.
Она стояла перед ним, загорелая, с рассыпавшимися по плечам выгоревшими на солнце волосами, похожая на древнюю богиню мести и справедливости. Её гнев был прекрасен и величественен. Он сделал последнюю, отчаянную попытку, шагнув вперёд и протянув руку, чтобы коснуться её щеки, но она резко отбила его ладонь.
— Уходи! — это было уже не просьбой, а приказом, звучавшим с ледяной, неоспоримой властью.
В дверном проёме появилась Милана, уже в пижамке с котиками.
— Мама, а папа уже снова уходит?
— Папа просто приходил отдать ключи, рыбка, — быстро, ровным голосом ответила Ариадна, не спуская глаз с бывшего мужа. — Он теперь будет жить в другом месте.
Артемий замер на мгновение, увидев в её взгляде непреодолимую стену. Затем молча положил связку ключей на тумбу в прихожей и вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Ариадна обернулась к дочерям, хлопнула в ладоши, и в её голосе зазвучали радостные, солнечные ноты, привезённые с юга.
— Так, мои хорошие! Давайте скорее разберём наши сокровища! Показывайте, что привезли, кроме песка в ушах!
— Мам, смотри, они пахнут морем! — воскликнула Элеонора, высыпая горсть гладких камешков на ладонь.
— И правда, доченька, пахнут. Солнцем, свободой и счастьем. Давай расставим их по всему дому — пусть в каждом углу живёт частичка нашего чудесного лета.
— Ура! — подхватила Милана. — Значит, если все углы заняты счастьем, меня там никогда не будут ставить?
Ариадна рассмеялась, звонко и легко, и притянула обеих дочерей к себе в объятия. Она чувствовала тепло их маленьких тел, слышала их смех, вдыхала запах детских волос, смешанный с едва уловимым солёным дуновением.
— Тебя, моя шалунья, и так никто в угол не ставит. Потому что в нашем доме теперь нет места для наказаний. В нём есть место только для любви, — прошептала она, целуя их макушки. И глядя в широкие, ясные окна, за которыми медленно спускался вечер, она думала уже не о том, что потеряла, а о том, что обрела. О новом начале, о тихой, прочной силе внутри себя, о будущем, которое они будут строить втроём — наполненном светом, морем в камешках и непоколебимым счастьем, которое помещается в четырёх стенах родного дома и в бескрайних просторах материнского сердца. Это и было её самой большой, самой важной победой.
