Мою жизнь вывернули наизнанку, как карман перед грабителем, и оставили там пустое место. Они брали всё — квартиру, мужа, шубу и даже надежду на материнство. И знаешь, какое последнее слово я крикнула своему счастью, когда оно уходило по рельсам?
Белые Крылья Печали
Все начиналось с тихого шепота осеннего ветра, игравшего с жухлыми листьями на перроне. Воздух был наполнен запахом прелой листвы, дизельного дыма и далёкой, едва уловимой грустью уходящего дня. У окошка газетного киоска, похожего на старенькую, но тщательно выкрашенную шкатулку, стояла женщина. Её белокурые волосы, выбивавшиеся из-под простенькой косынки, трепетали, словно пытаясь улететь вместе с порывами ветра. Её звали Лилия.
Лариса прижала к груди свежий, пахнущий типографской краской номер «Литературной газеты». Гудок электрички, уходящей в вечернюю мглу, прозвучал протяжно и тоскливо. Вопрос, заданный ею несколько минут назад, висел в воздухе, а теперь растворялся в холодном ветре, уносясь вместе с дымом. Она не ожидала такого ответа.
— Что же ты такая печальная, Лиля? Дни идут, а ты будто с каждым из них угасаешь, — спросила Лариса, вглядываясь в знакомые, но ставшие чужими черты.
Женщина за окошком медленно повернула к ней голову. В её глазах, когда-то, должно быть, ярких и живых, теперь плескалась лишь серая, стоячая вода усталости. Она сделала едва заметную паузу, глубоко вобрав в себя воздух, будто собираясь с силами не только для речи, но и для самого дыхания.
— А отчего быть иной? — голос её звучал тихо, прерывисто, словно старый патефон. — Жизнь… она будто выскоблила меня изнутри. Оставила только пустоту да тишину. И ждать теперь нечего. Совсем ничего.
Ларису охватило острое, щемящее чувство, будто холодный камень лег на сердце. Она придвинулась ближе, коснувшись прохладной поверхности киоска.
— Ох, что ты говоришь-то такое… Всё же меняется, всё проходит…
— Прошло! — внезапно резко, почти крикнула Лилия, и её губы сложились в тонкую, горькую черту. — Всё уже давно прошло и кончилось. Перемололось в пыль.
Лариса беспомощно оглянулась на опустевшую станцию, на одинокую фигуру дежурного вдали. Ей страстно хотелось найти слова утешения, бросить их, как спасательный круг, но все они казались нелепыми и пустыми перед этой бездонной печалью. Они были едва знакомы — лишь отголоски общего детства, далёкого и расплывчатого, как старое фото.
— Заходи, если не боишься моей тоски, — неожиданно проговорила Лилия, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а усталое предложение разделить одиночество. — Сижу тут одна, чай в термосе ещё теплый, баранки свежие. Рассказать мне больше некому, а носить в себе… тяжело.
— Ладно, — сдавленно согласилась Лариса. — Только ненадолго. Дома ждут.
— Обойди с торца. Дверь там, рядом с ящиком для старых газет.
Внутри киоска пахло бумагой, пылью и сладковатым чаем. Лилия, подвинув стул, усадила Ларису напротив себя, у самого окошка, предварительно освободив табурет от стопки непроданных «Огоньков». Пространство было крошечным, но в нём царил свой, peculiar порядок.
— Держи кружку, налью. Замерзла, наверное, на ветру?
— Спасибо.
— Баранки бери, не стесняйся. Сегодня утром привезли, ещё хрустят.
Небольшая пауза была нарушена мужским голосом извне:
— «Советский спорт», пожалуйста.
Лилия автоматически, с привычной ловкостью протянула газету, взяла деньги, дала сдачу. Мир на минуту вернулся в свое обычное, деловое русло. А затем снова наступила тишина, которую хозяйка киоска наконец нарушила, начав свой рассказ. Она говорила медленно, с мучительными паузами, борясь с давним, верным своим спутником — заиканием. Лариса слушала, и постепенно перед ней разворачивалась не просто история, а целая жизнь, прожитая будто под откос, с самого невинного детства.
— Лучше начать издалека, чтобы ты понимала, откуда ветер дул, — сказала Лилия, отхлебнув чаю. — И буду говорить о себе, как о посторонней. Так… проще.
Она снова сделала глубокий вдох, собирая рассыпающиеся мысли воедино.
— Жил-был на свете молодой человек по имени Арсений. Рос он без отца, и мать его, Клавдия Семёновна, души в нём не чаяла, но и справиться с его беспечностью не могла. Тридцать лет на пороге, а он всё в одной комнате в коммуналке на самой людной улице города, работал где придётся, не заглядывая в завтрашний день. И вот захворала Клавдия Семёновна. Недуг был серьёзный, от госпитализации она отказалась, и каждый день к ней приходила медсестра — ставить капельницы, делать уколы. Молодая, тихая, с глазами цвета спелой ржи. Звали её Анфиса.
Умная и проницательная, Клавдия Семёновна быстро сообразила, как убить двух зайцев: помочь сыну и обрести для самой себя спокойствие. Постепенно, исподволь, она стала сводить их.
— Арсений, подай Анфисе водицы, замучилась девочка.
— Арсений, не прячься, посиди с нами, свету не видно.
— Посмотри-ка, сынок, какие у Анфисы волосы — будто солнце в них играет.
Анфиса краснела, опускала глаза. Арсений смущался, но поглядывал. И волосы и правда были прекрасны, и взгляд ясный, открытый.
— Арсений, проводи Анфису, совсем стемнело. Не спорь со мной, старухой! Иди!
Так и поженились. Жить стали втроём в той же комнате, ведь Анфисе, приезжей, деваться было некуда. Жили тесно, но мирно. Клавдия Семёновна наконец-то вздохнула с облегчением: сын будто остепенился, работу нашёл постоянную, старается. А вскоре и радость прибавилась — родилась у них дочурка. Назвали Лилией. Девочка росла улыбчивой и ласковой, настоящим солнечным зайчиком для всей коммуналки. Больше всего на свете хотела Клавдия Семёновна, чтобы её внученька была счастлива. Но теснота, духота…
И тут судьба, словно услышав её глубинное желание, преподнесла неожиданный дар. По партийной линии Клавдию Семёновну, женщину ещё бодрую и обаятельную, перевели в одно серьёзное министерство. Там она и встретила его — Степана Игнатьевича, человека солидного, вдовца, обладателя множества орденов и спокойной, достойной репутации. Между ними вспыхнуло позднее, но яркое чувство.
Они поженились. В качестве своеобразного свадебного подарка Степану Игнатьевичу, уже вышедшему на заслуженный отдых, выделили новую, отдельную квартиру. Всю свою предыдущую жизнь он делил жилплощадь с сыном и его семьёй, так что эта однашка стала для них с Клавдией настоящим гнездышком. Они часто брали к себе Лилию, баловали её. Степан Игнатьевич, строгий с виду, совершенно растаял перед щебетанием девочки и стал для неё самым настоящим, самым любимым дедушкой.
Но это всё было лишь прелюдией, тихим и светлым вступлением к той симфонии, которая вскоре обернулась диссонансом.
Летом, когда Лилие исполнилось четыре года, бабушка с дедушкой решили взять её с собой на дачу к дальним родственникам Степана Игнатьевича. Место было живописное, деревенское, полное чудес для городского ребёнка. Девочка с восторгом исследовала мир: бегала босиком по траве, ловила солнечных зайчиков, агукала на кур и цыплят. Её звонкий смех был самой прекрасной музыкой для пожилой пары.
— Гляди-ка, Степан, ангелочек наш, — говорила Клавдия Семёновна, прислонившись к плечу мужа на крыльце.
— Без неё тишина кажется пустой, — соглашался дед, и в его глазах светилось глубочайшее умиротворение.
Однажды Лилия увлеклась погоней за пестрой бабочкой, порхавшей с василька на ромашку. Она сосредоточенно тянулась к ней, забыв обо всём на свете. В этот миг из-за покосившегося сарая вырвалось огромное, взбешённое чем-то животное. Свинья, сорвавшаяся с привязи, неслась с невероятной скоростью прямо на ребёнка.
— Степан! — вскрикнула Клавдия Семёновна. — Лиля! Дитя!
Но было уже поздно. Массивное животное пронеслось между ног девочки, подхватив её на мгновение, а затем сбросило на землю. Мир для Лилии перевернулся, наполнившись не болью — шок был сильнее, — а всепоглощающим, леденящим душу ужасом.
До самого вечера её не могли успокоить. Она дрожала мелкой дрожью, всхлипывала, не в силах вздохнуть полной грудью. Наконец, истерика перешла в тихую, пугающую отрешённость. Девочка сидела на коленях у бабушки, уставившись в одну точку, не реагируя ни на ласковые слова, ни на предложение любимых блинчиков, ни на красивую куклу, которую принесла соседка.
— Моя рыбка, моя золотая, скажи хоть словечко, — умоляла Клавдия Семёновна, но в ответ была лишь пустота в огромных детских глазах.
От испуга Лилия перестала говорить. Совсем.
Наутро, охваченные паникой, бабушка с дедушкой увезли её обратно в город. И когда, наконец, в знакомых стенах, девочка попыталась заговорить, из её уст, разрывая тишину, вырвалось не звонкое щебетание, а мучительное, прерывистое:
— Йа… я… т-там… э-та… с-сви-нья…
Каждое слово давалось невероятным усилием, каждое выходило со страшным заиканием. Походы к врачам, логопедам, психиатрам не дали почти никакого результата. Так, с этим тяжким грузом, Лилия и пошла в школу.
Учеба стала пыткой. Насмешки одноклассников, нетерпение учителей, вечный стыд и желание провалиться сквозь землю. Она росла замкнутой, неуверенной в себе. Подруги появлялись и исчезали, оставляя после себя лишь осадок предательства. Степан Игнатьевич, чувствуя не проходящую вину, решил как-то обезопасить будущее девочки и оформил дарственную на свою однокомнатную квартиру именно на неё.
После школы Лилия поступила в техникум. К тому времени в семье её родителей родился ещё один ребёнок. Теснота в коммуналке стала невыносимой, и молодая семья с грудничком перебралась в квартиру Степана Игнатьевича. Постоянный плач, суета, отсутствие покоя подточили и без того слабое здоровье старика. Вскоре его не стало.
Родители Лилии, отчаянно ища выход, продали комнату в центре города и купили недостроенный дом в далёкой деревне. Туда и переехали все, включая Клавдию Семёновну. Лилия же, теперь совершеннолетняя хозяйка квартиры, осталась в городе одна. Казалось бы, вот он, шанс начать новую жизнь. Но крепче любых стен её держало в плену собственное заикание, клеймо, выжженное на детской душе.
Шли годы. Лилия работала, жила в своей однушке. Ей было уже за двадцать, но она не знала, что такое свидание, робкий взгляд, первая любовь. Она была миловидной, пухленькой блондинкой, но её внутренняя скованность была невидимой, непреодолимой стеной. А в деревне родители и бабушка продолжали ютиться в недостроенном доме, денег на ремонт не было. Наступали лихие девяностые.
Клавдия Семёновна не оставляла попыток устроить судьбу внучки. И однажды, зайдя по старой памяти на завод, где проработала всю жизнь, она в отделе кадров встретила молодого человека. Весёлый, разговорчивый, с открытым лицом. Парень из Рязани, только что отслуживший, искал работу и жильё в столице. Звали его Виктором.
— Ой, в общежитии-то сейчас… темно, холодно, сыро, — сокрушалась Клавдия Семёновна. — У меня, знаете, внучка есть, Лилия. Добрая, отзывчивая девушка, квартира у неё своя. Одного только нет — семьи. Есть у неё небольшая особенность, заикается с детства… Но сердце-то золотое!
И она, старая сваха, сделала своё дело. Виктор, подумав о перспективах жизни в общаге, согласился познакомиться.
Лилия выплеснула на Виктора всю ту лавину нерастраченной нежности, что копилась в ней годами. Он стал для неё солнцем, воздухом, смыслом. И — чудо! — рядом с ним заикание стало отступать. Виктор, человек наблюдательный, подсмотрел, что ей нужно говорить медленно, с паузами, глубоко дыша. Речь её стала плавнее, увереннее.
Они поженились. Заговорили о ребёнке. Но месяцы шли, а желанная беременность не наступала.
А Виктор быстро вкусил прелести столичной жизни. Скромных зарплат не хватало, вокруг кто-то стремительно богател. Ему захотелось быть не хуже, блистать. И однажды, завидуя соседу на новой машине, он озвучил безумную идею:
— Давай продадим квартиру! Купим новую машину, тебе — самую роскошную шубу, цепь золотую! А на оставшиеся деньги твои родители дом достроят, и мы все заживём одной большой семьёй! Представляешь их лица?
Лилия, ослеплённая любовью и мечтой о всеобщем счастье, согласилась. Ей так хотелось увидеть радость в глазах бабушки, гордость в взгляде родителей! Она красочно представила, как въезжает в деревню на блестящем автомобиле, вся в дорогом меху…
Квартира была продана. На последние деньги купили машину, шубу, тонкую золотую цепочку. Остаток, скромную пачку купюр, Лилия бережно спрятала в конверт — подарок родителям на достройку дома.
Эффект, на который они рассчитывали, оказался обратным. Вместо радости их встретили слёзы, крики и проклятия.
— Безумие! Продать московскую квартиру! Да ты с ума сошла! Это он тебя надоумил, прохвост! — кричала Клавдия Семёновна, тыча пальцем в Виктора.
Родители были в ярости и отчаянии. Конверт с деньгами они отшвырнули. А когда молодые признались, что рассчитывали остаться жить с ними, пока дом не достроят, гнев перешёл все границы.
— Жить с нами? С этим проходимцем? Никогда! Убирайтесь! Живите в своей машине!
Виктор, обозлённый и униженный, сел за руль и с визгом шин умчался прочь. Лилия, разрываясь между семьёй и мужем, осталась стоять посреди двора, бесчувственная, как столб. Её завели в дом, где за полчаса горьких слов она полностью осознала чудовищность своей ошибки. Мир рухнул.
Но и это было ещё не дно. Через полчаса раздался стук в калитку. Оказалось, Виктор, ослеплённый обидой, на выезде из деревни не справился с управлением и врезался в грузовик. Новая машина превратилась в груду металлолома. Вещи, погруженные в багажник, разлетелись по обочине. Сам он отделался испугом.
Теперь у них не было ни дома, ни машины. Только конверт с деньгами, которые родные принимать отказывались. Они поехали обратно в Москву, сняли на скорую руку маленькую квартирку, в которую из вещей поместилась лишь купленная вскладчину импортная техника да чемоданы с пожитками. Виктор нашёл новую, «перспективную» работу. А чтобы скрасить одиночество, Лилия уговорила его взять щенка, милого и глупого комочка шерсти.
Вскоре Виктор стал пропадать в «командировках». Сначала на пару дней, потом на недели. Денег он не привозил. А потом и вовсе исчез. Вернулся он лишь в день рождения Лилии. Без улыбки, без подарка. Холодно и чётко, как приговор, он объявил:
— Всё кончено. Я встретил другую. У неё есть дочь. А я, оказывается, бесплоден. Проверялся. Так что… Прощай.
Он хотел забрать телевизор, но Лилия, впервые в жизни, вцепилась в него с отчаянной силой. Щенок, подражая хозяйке, ухватился за штанину несостоявшегося хозяина. Виктор ушёл, хлопнув дверью, забрав только свои вещи.
Лилия осталась одна. С телевизором, щенком и шубой — единственными напоминаниями о «счастливой» жизни. Через пару дней, возвращаясь с прогулки с собакой, она столкнулась в лифте с двумя молодыми людьми. Один приставил ей к горлу нож. С неё сняли шубу, заставили открыть квартиру и забрали телевизор, аккуратно завернув его в тот самый мех. В довершение срезали с шеи тоненькую золотую цепочку — последнюю безделушку от прошлого.
Она сидела на полу в пустой, холодной квартире, и заикание вернулось, накрыв с новой, сокрушительной силой. Денег на аренду почти не оставалось. Идти к родителям? Нет, только не это. Она чувствовала себя выжженным полем, пустой скорлупой.
В одном из таких дней отчаяния, бродя по рынку, она остановилась у прилавка с фруктами. Яркие лимоны и мандарины пахли так свежо, так невероятно, что она, почти машинально, протянула за ними руку.
— Бери больше, красавица, — сказал продавец, мужчина с восточными чертами лица. Звали его Рустам. — Почему такая печальная?
Она, заикаясь, пробормотала что-то о переезде, о безденежье. И он, к её изумлению, предложил помощь. А затем — и свой кров. Отчаявшаяся, потерявшая всё, Лилия согласилась. Она переехала к нему. Рустам был ласков, заботлив, говорил, что обеспечит её. Лилия уволилась с работы, погрузившись в тихое, беспросветное существование. И тут случилось новое чудо — она обнаружила, что беременна. Заикание снова отступило, уступив место тихой, робкой надежде.
Но судьба, казалось, лишь дразнила её. Когда пришло время вставать на учёт, Рустам вечером ушёл из дома и не вернулся. На следующий день его друг сообщил: их задержали при попытке ограбления. Рустам был лишь подручным, «стрёмщиком», но этого хватило для тюремного срока.
Лилия ходила на суды, пыталась что-то доказать, говорила о будущем ребёнке. Рустам, тронутый её верностью, сознался на последнем свидании: квартира съёмная, денег нет, имущество конфисковано.
На нервной почве у Лилии случился выкидыш. Заикание вернулось, теперь уже навсегда, как ей казалось. Двери всех возможностей захлопнулись одна за другой. Последний луч надежды погас.
Она вернулась в деревню, к родителям, как побитая, жалкая тень. Клавдия Семёновна, разочарованная и уставшая, встречала её упрёками. Лилия целый месяц прожила в состоянии полного оцепенения, перемещаясь между кроватью и холодильником, не видя и не слыша ничего вокруг. Потом, собрав последние силы, устроилась работать в печатный киоск на маленькой станции. Здесь время текло медленно, покупатели были редки, но знакомы. Здесь можно было просто сидеть и смотреть в окно, на проходящие поезда, уносящие чужие жизни вдаль.
Рассказ закончился так же тихо, как и начался. Сумерки за окном киоска сгустились, превратившись в бархатную синеву. Лариса сидела, не в силах вымолвить слово. Вся прожитая Лилией жизнь прошла перед её глазами, как бесконечная, мрачная дорога, ведущая в никуда.
— Вот теперь ты понимаешь, — прошептала Лилия, — почему во мне ничего не осталось? Всё вынули, до самых белых, чистых косточек. Одна пустота.
Лариса встала, оправила плащ. Ей хотелось обнять эту женщину, защитить её от всего мира, но она лишь положила руку на её плечо — холодное, сквозь тонкую ткань блузки.
— Держись, — сказала она безнадёжно банальные слова. — Ты же жива. И время… время всё меняет.
— Ага, — безразлично отозвалась Лилия. — Тебе пора. Иди.
— А ты?
— Я ещё посижу. Не хочу домой. Там… там опять будут разговоры. Взгляды.
Лариса вышла, оглянувшись на одинокую фигурку в освещённом окошке киоска, похожем теперь на аквариум, в котором застыла редкая, печальная рыба. Лилия сидела неподвижно, глядя в темноту за стеклом.
Когда она наконец вышла, ночь была уже по-настоящему глухой. Фонари на станции мигали, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Мысли её были тягучи и беспросветны. Не поднимаясь на пешеходный мост, она направилась прямо через пути, к тропинке, ведущей в сторону деревни. Она не слышала далёкого, нарастающего гуда, не видела двух огней, приближающихся из туннеля ночи. Она просто шла, унося с собой всю свою боль, всю свою пустоту…
—
Прошло несколько лет. На той же маленькой станции, но в новом, современном киоске из стекла и пластика, продавала газеты и журналы совсем другая женщина — весёлая, улыбчивая, с яркой повязкой в волосах. Киоск старой конструкции, тот самый, похожий на шкатулку, снесли за ветхостью.
Как-то раз к окошку подошла пожилая, но очень элегантная дама в строгом костюме и шёлковом платке. Это была Лариса.
— «В мире науки», пожалуйста, — попросила она.
— О, отличный выбор! — оживилась продавщица. — Там про новые открытия в астрофизике, просто дух захватывает!
Лариса улыбнулась, взяла журнал. И вдруг её взгляд упал на небольшую, скромную полочку внутри киоска. Там, среди открыток и блокнотов, стояла в простой глиняной вазочке ветка жасмина. Белые, нежные цветы источали тонкий, едва уловимый аромат.
— Красиво, — заметила Лариса.
— Да, — продавщица кивнула. — Это в память о прежней хозяйке. Рассказывали, она очень любила белые цветы. И вообще… белый цвет. Говорила, он как чистый лист. На котором ещё можно что-то написать.
Лариса задержала взгляд на этих хрупких, белых крылышках лепестков. Она вспомнила ту ночь, тот гудок, застывший в воздухе, переполох на станции. Вспомнила закрытый гроб и тихие, скупые слёзы старушки Клавдии Семёновны.
— Написали? — тихо спросила она, больше сама у себя.
— Простите? — не расслышала продавщица.
— Ничего. Спасибо.
Лариса положила деньги на прилавок и медленно пошла к перрону. Электричка ещё не подошла. Вечерний ветер, уже по-летнему тёплый, играл концами её шёлкового платка. Она смотрела на рельсы, уходящие вдаль, в сизую дымку горизонта. И вдруг ей показалось, а может, и не показалось, что гудок приближающегося поезда прозвучал не тревожно, а протяжно и светло, словно долгий, очищающий выдох. Как окончание одной тяжелой, невероятно длинной истории и тихое, едва слышное начало чего-то совершенно иного, пока ещё неведомого, но уже возможного. Белый лист, подхваченный ветром, кружился в воздухе, прежде чем мягко лечь на землю у её ног. Чистый, готовый принять новые строки.
