Зимняя сказка о девочке, чья жизнь висела на тонкой ниточке, превращается в леденящую душу тайну в заброшенной деревне. Чтобы спасти дочь, отец везет ее в родовой дом, не подозревая, что за инеем на окнах и доброй улыбкой соседки скрывается древняя магия
Аленка появилась на свет хрупкой и полупрозрачной, будто сделанной из утреннего зимнего инея. Её медицинская карта была испещрена строчками, в которых трепетала безмолвная тревога. Лишь один дед Игнатий, чьи руки помнили тяжесть земли и топора, не склонял головы. Он стучал резной палкой по половицам, и этот звук, подобный стуку дятла, разносился по дому, утверждая волю к жизни. Он обращался к рыдающей Лидии, которая, как тень, склонялась над колыбелью, её слёзы были тихими и горькими, как полынь. Он говорил с врачами твёрдо и неоспоримо, требуя немыслимого — веры. И верил сам, качая на груди этот лёгкий, почти невесомый комочек, согревая его дыханием. Он верил, что однажды детские пальчики вцепятся в его седую бороду, а губы, сложившись в улыбку, выдохнут долгожданное, растянутое, как тёплый мёд, слово: «Деееда».
Так и случилось. А спустя год после этого солнечного дня, когда первый смех Аленки зазвенел в комнате, Игнатий ушёл. Не стало. Осталась лишь тишина, в которой отзывалось эхо его шагов.
— Вы теперь сами уж, — сказал он спокойно, глядя на Гордея. — Устал я… Аленку-то по докторам особым манером не гоняйте. Толку от них…
Гордей похоронил отца на деревенском погосте, что раскинулся меж берёз недалеко от Гришкино, родового гнезда. Там остался дом, сгорбленный временем, и земля, спавшая под снежным саваном. Лидия изредка намекала на продажу, но Гордей лишь качал головой, и взгляд его устремлялся куда-то вдаль, за горизонт.
— Ещё нашей девочке это пригодится, — говорил он с непоколебимой уверенностью, и в его словах слышалось не просто упрямство, а глубокая, необъяснимая надежда.
…Гордей и Лидия отдавали все силы, но дочь их, Аленка, всё равно была словно хрустальный сосуд — прекрасный, но слишком уязвимый для мира. Первый осенний ветер, первая снежинка, кружащаяся в танце за окном, — и вот уже девочку охватывал кашель, сухой и колючий, как ледяная крупа. Потом подступала боль, затуманивая ясные глаза, и в дом вновь вселялся знакомый ужас тишины, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием.
Лидия, бледная, как лист бумаги, проводила дни и ночи в больничных палатах, а потом дома, превращая комнату в крепость, куда не смел проникнуть сквозняк.
— Надышится холодом, и всё начнётся сначала, — шептала она, занавешивая окна.
— Да хоть на часок, на площадку, к ребятам, — уговаривал Гордей, гладя её поникшие плечи. — Посмотрите на огни, на ёлку…
— Нет, — женщина мотала головой, и в этом движении была бесконечная усталость. — Я больше не могу. Эти стены, эти запахи… Её крики, когда игла вонзается в кожу… Пусть уж лучше здесь, в тепле. Пусть не ходит.
— Это не жизнь, Лиденька, — мужчина сжимал виски. — А школа? А друзья?
— Не знаю. Но иначе — не могу.
Лидия была измотана до предела. Она подсчитала однажды, что целые эпохи детства прошли меж белых больничных стен. Иногда в них было сносно, иногда душа рвалась на волю, хотелось схватить дочь на руки и бежать, куда глаза глядят, не оглядываясь.
Гордей искал спасения в летних поездках к морю. Там Лидия расцветала. Солнце касалось её щёк, возвращая давно забытый румянец, глаза обретали глубину и блеск, а смех её, звонкий и беззаботный, подхватывала Аленка. Но отпуск таял, как морская пена, времена года сменяли друг друга, неизменно задерживаясь на долгой, суровой зиме. Загар сходил с лица жены, а Аленка вновь хваталась за прутья кровати, её крик, хриплый и полный отчаяния, эхом отдавался в квартире: «Не хочу туда!»…
— Всё, хватит, — Гордей сел напротив жены, бесцельно перебиравшей края скатерти. — Я беру отпуск. Мы едем с Аленкой в Гришкино. Сидеть здесь — всё равно что топить печь сырыми дровами.
— Нет, — был спокойный и окончательный ответ. — Никуда вы не поедете.
— Почему?
— Потому что там сыро и холодно. Потому что я не позволю.
— Как не позволишь? Ты поедешь с нами! Там воздух, небо, тишина!
— Я знаю, что там старый, промёрзший дом. Знаю, что свет гаснет, а связь пропадает. Поэтому мой ответ — нет.
— Да ничего страшного! Мои предки там век жили, и я там рос. Печь истопим, у соседки баня есть. Я договорюсь. Лида, поехали! Тебе сам воздух нужен, другой.
— Я не готова к такой авантюре. Давай лучше снова к морю!
— Да, на самое тёплое, — пробурчал Гордей и вышел, дав гневу улечься. Через время он вернулся, и в голосе его звучала уже не злость, а мольба. — Не бойся. Пока дом прогреем, поживём у соседки, тёти Ульяны. Дом у неё просторный, всем места хватит. Ну что скажешь? Разрешаешь?
Лидия вздохнула, и в этом вздохе сдалась вся её усталая душа.
Тётю Ульяну она помнила смутно, как образ из старого сна. Высокую, статную, с пронзительным взглядом. Будет ли там хорошо её девочке?..
— Не знаю. Как Аленка без меня? С работы я не уйду. И так пропусков много. А ребёнку без матери…
— Давай так: мы уедем заранее, а ты присоединишься на выходных, я встречу тебя на станции. Скоро ведь праздники. А?
Лидия закрыла глаза. Она так давно не чувствовала под ногами хруста снега, не видела, как он искрится в свете фонарей, не летела с горки, зажмурившись от восторга, не ощущала, как мороз рисует узоры на щеках…
— Хорошо. Но ты должен быть предельно осторожен. Я соберу вам еды, одежды. И буду звонить каждый час.
Она прикоснулась губами к его щеке и отвернулась, чтобы он не увидел дрожь в ресницах.
— А мы будем ждать, — прошептал он. — Спасибо, родная.
Гордей взял телефон. Теперь предстояло самое сложное — разговор с Ульяной Андреевной.
— Тётя Уля! — наконец, в трубке послышался голос. — Я с дочкой приеду в пятницу. Если в доме будет холодно, можно к вам?
Ульяна, приглушив играющее на столе радио, кивала, будто собеседник видел её.
— Конечно, милок, приезжайте! Очень жду! Комнату приготовлю, а там видно будет! А Лидочка? Почему не с вами? Всё в порядке?
— Всё хорошо, она на работе! Спасибо огромное! Значит, до встречи! — Гордей улыбнулся с облегчением.
Сердце Ульяны Андреевны забилось чаще. В доме снова будет жизнь! Нужно убрать, приготовить, создать уют! Её рука, будто сама собой, потянулась к запястью, поправила три тонкие шерстяные нити, туго завязанные вокруг тонкой кости — красную, синюю и зелёную…
…И вот багажник наполнен вещами, припасами и безмолвными страхами Лидии. Она стоит в морозном дворе, провожая взглядом удаляющуюся машину, машет рукой в ярко-алой варежке. Аленка, укутанная в одеяло, тщетно пытается развернуться в кресле и помахать маме в ответ.
— Пап, а маме точно не будет грустно одной? — в который раз спрашивает девочка, прижимая к себе старого плюшевого зайца, спутника всех путешествий.
— Ей будет очень не хватать нас, солнышко. Но мы будем звонить, а скоро она сама примчится к нам на крыльях.
— А если не примчится? Если она забудет дорогу?
Аленка тревожно смотрела на отражение отца в зеркальце.
— Тогда мы найдём её и напомним. Не волнуйся.
Девочка облегчённо вздохнула и уткнулась носом в стекло. Городской пейзаж сменился белой равниной, усеянной тёмными точками спящих лесов. Деревья, одетые в снежные шубы, стояли, как заколдованные великаны, и каждая ветвь сияла под косыми лучами заката рубиновым, янтарным и аметистовым светом. Снежинки вспыхивали и гасли, будто мириады крошечных звёзд. Вдали, как пряничные домики из сказки, виднелись избы с дымком из труб. Аленка замерла, заворожённая этой внезапной красотой.
Когда машина свернула на знакомую Гордею проселочную дорогу, ведущую прямиком к Гришкино, солнце уже касалось верхушек елей. Первым показался их дом. Резные наличники, усыпанные снегом, стены цвета зимнего неба, поблёскивающие инеем. Он стоял чуть в стороне, молчаливый и величественный.
— Это наш? — прошептала Аленка, указывая пальчиком.
— Наш. Смотри, как он нас встречает. Калитка даже приоткрылась.
— Кто приоткрыл? — глаза девочки округлились.
— Сам дом. Он здесь не простой, он живой. Чувствует, когда свои приезжают. Сейчас ты сама всё поймёшь.
Мужчина остановил машину у плетня, наскоро натянул шапку и вышел. Мороз немедленно укусил за щёки, забрался под куртку колючими лапками. Дом, помнивший детский смех Гордея, постарел, сгорбился, но всё так же стойко смотрел на мир пустыми глазницами окон. Труба, как одинокий страж, возвышалась над крышей.
Гордей высадил Аленку, закутал её в шарф, и они, проваливаясь по колено в снег, пошли к калитке.
— Сначала заглянем к себе, а потом к тёте Уле отнесём сумки. Не мёрзнешь?
— Нет! Здесь так глубоко! Ой, папа, я, кажется, утопаю! — девочка засмеялась, и смех её звенел, как хрустальный колокольчик, разбивая морозную тишину.
Гордей подхватил её на руки, и сердце его наполнилось странным, щемящим счастьем. Здесь, в этом белом безмолвии, среди спящих полей, он чувствовал необъяснимый покой и уверенность, что всё изменится к лучшему.
— Не загадывай, — словно доносился из глубины памяти голос Игнатия. — Проснёшься, в окошко глянешь, и само сердце подскажет, что делать.
Эти слова будто витали в самом воздухе, будто старик всё ещё ходил где-то рядом, в привычных стоптанных валенках, и радовался возвращению внука.
— Вот наш дом, ласточка. Он заснул, и нам нужно его разбудить. Но сначала — к соседке, греться.
Они вернулись к машине, взяли самые необходимые вещи и направились к дому Ульяны Андреевны, из трубы которого вился ровный, живой дымок.
Дверь открылась ещё до того, как они поднялись на крыльцо. На пороге стояла Ульяна. Высокая, прямая, в длинной шерстяной юбке и узорчатом кардигане, с седыми волосами, убранными в тугой узел, она улыбалась, и в этой улыбке было что-то напряжённое, слишком яркое.
— Ну, наконец-то! Я уж думала, дороги замело! — её голос был густым, настоянным на травах и одиночестве. — Проходите, проходите, с дороги отогреетесь. А это кто у нас? Не снежная ли принцесса?
Аленка робко выглянула из-за отца.
— Я Аленка.
— Аленка? Какое имя-то красивое, светлое, — женщина протянула руку, и девочка заметила на её тонком запястье те самые цветные нити. — А меня зовите баба Уля. Ох, да какие же у тебя холодные пальчики! Пойдём, накормлю.
Девочка вдруг потянулась и осторожно коснулась пёстрых узелков.
— А это что у вас? Красивые. Мне тоже такие можно?
Ульяна Андреевна резко отдёрнула руку, словно её обожгли. Улыбка сползла с её лица, сменившись на мгновение чем-то тёмным и нечитаемым.
— Это… так, памятки, — буркнула она, натягивая рукав. — Чтобы дела не забыть. Идите-идите, суп на плите уже ждёт.
Она почти втолкнула их в горницу, где пахло сушёными яблоками, хлебом и старой древесиной.
…Ужин был обильным и тихим. Аленка, усталая от дороги, клевала носом. Гордей благодарил, расспрашивал о деревенских новостях, но чувствовал лёгкую неловкость. Взгляд Ульяны был пристальным, тяжёлым, будто она видела не его, а кого-то другого, сквозь пелену лет.
Вдруг Аленка встрепенулась и подбежала к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу.
— Папа! Смотри! У нас в доме свет! Там огонёк мигает! Мама, наверное, приехала!
Гордей вгляделся в синюю мглу. В окне старой избёнки действительно мелькал слабый, будто дрожащий, отсвет, похожий на пламя свечи.
— Не может быть, — пробормотал он. — Я же закрыл на ключ. Наверное, луна отражается.
— Нет, там кто-то есть! Я вижу!
Тут в комнату бесшумно вошла Ульяна и положила руку на плечо девочке. Рука была холодной, несмотря на тепло горницы.
— Это, милая, огоньки домовые. Они дом стерегут, к приезду хозяев готовятся. Ложись-ка спать, завтра сходим, проведаем их.
Она подмигнула Гордею, и в этом подмигивании было что-то неуловимо тревожное. Гордей лишь пожал плечами, списывая всё на усталость и детскую фантазию.
…Аленка уснула мгновенно, убаюканная тишиной и сытостью. Гордей же долго ворочался на скрипучей кровати в маленькой комнатке под самой крышей. Ему не спалось. Он встал и подошёл к окну. Деревня спала, укутанная звёздным покрывалом. И в их доме, там, вдали, снова мелькнул тот самый огонёк. Не мигающий, а теперь — ровный, тёплый, приветливый. Сердце Гордея ёкнуло от странного чувства — смеси страха и необъяснимого, щемящего тепла.
Не спала и Ульяна. Она стояла в темноте своей горницы, недвижимая, как изваяние, и смотрела в ту же сторону. Её губы шептали беззвучные слова, а пальцы нервно перебирали нити на запястье.
— Зачем вернулся? — прошептала она в темноту. — Помешать пришёл? В последний раз повидать? — Внезапно решительным движением она накинула платок и выскользнула из дома, растворившись в ночи.
…В старом доме Игнатий, бесплотный и печальный, метался меж стен. Он чувствовал приближение сына и внучки, но также чувствовал и другое — холодную, липкую силу, что опутала это место. Его душа, не нашедшая покоя, была привязана к земле не памятью, а чем-то иным, тёмным и цепким. Он пытался навести порядок в пыльной горнице, поправить занавеску, но руки проходили сквозь предметы, оставляя лишь лёгкий морозный след.
Он обернулся. В дверях, озарённая светом карманного фонаря, стояла Ульяна. Свет ударил ему в лицо, и он зажмурился.
— Зачем пришла? Ослепишь!
— Зачем ты здесь? — её голос был тихим и острым, как лезвие. — Ко мне? Понял, наконец, что только я могла быть твоей?
Она сделала шаг вперёд, и в её протянутых руках была не мольба, а требование.
— Обними меня. Скажи, что жалеешь. Целуй.
— Не могу я, Уля, — его голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Я не отсюда уже. Возьми всё — дом, землю. Отпусти меня.
— Мне ничего не нужно, кроме тебя. Ты знаешь, — губы её искривила усмешка. — Я жду. И пока ты не со мной, счастья твоей семье не видать. Аленка хворает, — она провела рукой по воздуху, и казалось, тени на стене вздрогнули. — Лидия одна в городе, беды не миновать… Гордей тоже нездоровьем маячит… Видишь нити?
Она задрала рукав. Три шерстяные полоски, туго стягивавшие кожу, казались живыми.
— Они рвутся так легко, — прошептала она с странным наслаждением. — Вот Аринина… Яркая была. Твоя… шёлковая. Как только поняла, что ты не мой, перерезала. О, как я хотела быть рядом в твой последний час! Не успела. А вот нить Гордея…
— Остановись! — в голосе Игнатия прозвучала настоящая мука. — Столько лет! Злость твоя пережила и тебя, и меня! Мы не могли быть вместе, пойми! Оставь их! Он мог бы быть тебе сыном!
— Мог, но не стал. Ты виноват. И мне не жаль ни его, ни его болезненного дитя, ни твою невестку. Я просто ещё не решила, когда погасить их свечи. Хотя… пора бы.
Игнатий с ужасом смотрел, как её длинный ноготь поддевает крепкую, витую нить тёмно-коричневого цвета и начинает её растрепывать. Волокна расходились, ослабевали.
— Нет! — он сделал шаг, но был бессилен.
Ульяна засмеялась. Звонко, молодо, и этот смех, не вязавшийся с её обликом, звенел в пустом доме ледяными осколками.
…В комнате под крышей Гордею стало невыносимо душно. На грудь будто навалилась тяжёлая плита, не давая вдохнуть. Он застонал, пытаясь повернуться, но тело не слушалось.
— Не хочешь? — усмехнулась Ульяна в старом доме. — Ладно. С Гордеем подождём. А что с девочкой? Такая нежная, такая слабенькая…
Её ноготь коснулся нежно-розовой, тончайшей нити, и она дрогнула, как паутинка на ветру.
…Аленка забилась в постели. Сухой, лающий кашель вырвался из её горла. Она не могла дышать.
— Па-па… — прохрипела она.
Гордей из последних сил попытался подняться, но боль пронзила сердце, сковала мышцы. Он протянул руку к тумбочке, нащупал телефон. Пальцы едва слушались. Он нажал на быстрый вызов.
— Лида… Лида! — хрипел он в трубку.
В ответ — лишь длинные, бесконечные гудки, звучащие похоронным маршем в тишине комнаты.
…— Что я должен сделать? — голос Игнатия был пустым и безжизненным.
— Ты? Разорвать оставшиеся нити. Своими руками. Тогда мы будем вместе навеки.
— А они? Гордей, Аленка, Лидия?
— Они… растворятся. Будут где-то далеко, не помня друг друга. А у нас родится новая жизнь, другой мир. Ты, наконец, будешь счастлив.
— Счастлив? С тобой? — в его шёпоте прозвучала горькая ирония.
— А разве я хуже? Арина была простовата. Я сильнее, мудрее. Я бы дала тебе всё. Давай начнём сначала?
Она приблизилась вплотную. Он чувствовал леденящий холод, исходивший от неё, видел её глаза, горящие в темноте неестественным, зелёным светом. Животный ужас сковал его. Он отступил, спина упёрлась в стену.
…— Папа, помоги! — кричала Аленка, уже сидя на кровати и хватая ртом воздух.
Гордей съехал на пол и пополз к ней, каждый сантиметр давался невероятным усилием. В глазах темнело…
…Ульяна была уже рядом. Она взяла его безвольную руку, засучила несуществующий рукав. Из складок одежды появилась чёрная, тугая, как струна, нить.
Игнатий в оцепенении смотрел, как она обматывает ею его запястье. Вдруг пространство комнаты разорвала вспышка ослепительно-белого света, чистого и яростного.
Ульяна вскрикнула и отшатнулась. На пороге, окутанная сиянием, словно состоящая из самого света, стояла Лидия. В её руках не было ничего, но её присутствие было подобно урагану.
— Отойди от него, — прозвучал её голос, и в нём не было страха, лишь всесокрушающая воля.
Две силы, тёмная и светлая, столкнулись в безмолвной битве. Образы женщин исказились, распались. Вместо них в проёме окна, вырвавшись на звёздное небо, взвились две птицы: одна — чёрная, как смоль, с глазами-углями, другая — сияюще-белая, с крыльями из лунного света. Они кружили в смертельной пляске, сшибались, разлетались, и с каждым ударом звёзды вздрагивали. Чёрная птица билась за своё выстраданное, горькое, украденное счастье. Белая — за право своих любимых на жизнь, смех и любовь.
К ногам Игнатия упали четыре нити: три цветные — коричневая, розовая, алая (последнюю, Лидину, Ульяна успеть лишь наметить), и одна — та самая, чёрная, что сковывала его самого. Не раздумывая, он схватил их и швырнул в зев русской печи, где тлели остатки поленьев.
Пламя взревело, встрепенулось, словно получило долгожданную пищу. Оно жадно лизнуло нити, и те вспыхнули, зашипели, испуская тонкие струйки дыма, пахнущего полынью и пеплом. Игнатий почувствовал, как земное притяжение отпускает его. Он поднимался ввысь, к Млечному Пути, становясь легче облака. Последняя, чёрная нить Ульяны, недовязанная, извивалась на полу, пытаясь уползти в тень. Но огонь, неудержимый и справедливый, ринулся за ней, настиг и обратил в горстку пепла, который тут же развеял сквозняк.
Небо, наблюдающее за поединком, тихо вздохнуло. Битва была окончена.
…Исчезла Ульяна. Её дом замолчал навсегда. Крыльцо соседского дома, где теперь стояла Лидия, скрипнуло под её ногой. Она вбежала внутрь, сердце колотилось в груди птицей. Было тихо. Страшно тихо.
— Гордей! Аленка! — крикнула она, врываясь в маленькую комнатку.
Дом отозвался на её голос лёгким, облегчённым стоном балок.
Лидия упала на колени рядом с мужем, трясла его за плечо. Он открыл глаза, смотря на неё с непониманием.
— Лида? Ты? Как?.. Почему я на полу? Где тётя Уля?
Вопросы теснились, но она просто прижалась губами к его лбу, а потом подхватила на руки дочь, которая уже перестала кашлять и смотрела на маму широкими, ясными глазами.
— Я очень спешила, моя радость, — прошептала Лидия, и в голосе её звенели слёзы облегчения. — Ангелам иногда тоже приходится торопиться.
— Ничего, мамочка, — Аленка обвила её шею руками и вдруг улыбнулась той самой, долгожданной улыбкой, что виделась когда-то Игнатию. — Теперь всё будет хорошо?
Лидия кивнула, прижавшись щекой к плечу подошедшего мужа. Он обнял их обеих, и в этом объятии был весь мир. А за окном, в бездонной синеве зимней ночи, зажглась новая, невероятно яркая серебристо-голубая звезда. Она светила мягко и успокаивающе, будто подмигивая им с высоты. Душа Игнатия, наконец-то свободная от земных уз и чужой тоски, обрела вечный покой, став частичкой той безмолвной и прекрасной Вселенной, что хранит в себе все истории — и печальные, и счастливые. А в доме, где теперь слышался лишь смех и тихий шепот близких, воцарился долгожданный, прочный мир.
