Когда я вернулась из больницы, все мои вещи были аккуратно упакованы в мусорные пакеты, а в моей постели храпела соседка. Я подарила им на прощание ведро ледяной правды и билет в ад на двоих
Тяжелая металлическая дверь поддалась с глухим, неохотным стоном, словно сама квартира, наполненная сном и забвением, не желала впускать свою законную хозяйку обратно в свое нутро. Вероника нажала на холодную ручку, ощущая ледяное прикосновение металла сквозь тонкую кожу перчатки. Замок щелкнул сухо и одиноко, но того теплого, обволакивающего ощущения «я дома», которое должно было обнять ее на пороге, не последовало. Вместо него из приоткрывшейся щели повеяло пустотой и чем-то чужим.
Воздух в прихожей был неподвижным, густым и спертым, словно его не проветривали целую вечность. В нем плавала взвесь пылинок, танцующих в луче от тусклой лампочки, и стойкий сладковато-кислый запах, напоминающий дешевый освежитель, тщетно пытающийся перебить ароматы застоявшейся жизни, перегара и немытой посуды. Вероника сделала шаг вперед, и ее ботинок мягко уперся во что-то упругое и бесформенное. Это была не просто груда вещей. Это была настоящая баррикада, воздвигнутая на пути к ее прошлому.
Вдоль стены, от самой двери до дальнего зеркала, в котором теперь отражался лишь мрак, громоздились черные, лоснящиеся мусорные мешки. Они были похожи на раздувшихся, безглазых тварей, поглотивших в свои полиэтиленовые чрева отголоски ее прежней жизни. Сквозь полупрозрачную пленку одного из них предательски проступал знакомый узор, нежный рукав кашемирового свитера — того самого, что требовал бережной руки и особого ухода, а теперь был безжалостно скомкан в одном темном месиве с чем-то ненужным.
Девушка перевела взгляд чуть дальше, и дыхание ее на мгновение остановилось. Из крайнего пакета, небрежно перетянутого полосами скотча, торчали, как сломанные кости, перепутанные ветки. Фикус. Ее зеленый, молчаливый друг, которого она растила из маленького ростка, оберегая от сквозняков, поливая отстоянной водой, протирая каждый листочек до блеска. Теперь он лежал корнями кверху, вырванный из родного глиняного дома, с комьями сухой, мертвой земли, рассыпавшейся по грязному линолеуму серой пылью. Это было не просто расставание. Это было надругательство. Он упаковал ее жизнь, ее память, ее заботу в стандартные мешки для мусора, словно все это было ненужным хламом, подлежащим немедленному удалению.
Вероника медленно, почти церемониально, стянула шапку. Руки ее не дрожали. Долгие недели в больничной палате, где царили стерильный запах антисептика и размеренный стук аппаратов, сделали свое дело — выковали внутри ледяной, непробиваемый покой. Врачи твердили о необходимости абсолютного спокойствия. И сейчас это спокойствие, холодное и безжизненное, как гладь глубокого зимнего озера, разливалось по ее жилам, сковывая любые порывы.
Она двинулась дальше по коридору, и подошвы ее ботинок с тихим шуршанием отлипали от липкого пола. Где-то в глубине квартиры, на кухне, ритмично и навязчиво капала вода, но этот звук терялся, растворялся в другом — низком, раскатистом, животном храпе, доносившемся из спальни. Дверь туда была распахнута настежь, и Вероника замерла на пороге, став немым свидетелем картины, которая могла бы показаться гротескной, если бы не была так отвратительно реальна.
На ее ортопедическом матрасе, выбранном когда-то с такой заботой о здоровье, под ее пуховым одеялом, пахнущим свежестью и сном, разворачивалось действо, достойное дешевого фарса. Арсений спал, широко раскинув конечности, захватив большую часть пространства. Его рот был открыт, и золотая коронка на зубе тускло поблескивала в полумраке. Но он был не один. Рядом, уткнувшись лицом в его волосатое плечо, сладко посапывала Лариса — соседка с нижнего этажа, женщина с громким голосом, страстью к ночному караоке и, как выяснилось, к чужим мужьям. На ней была шелковая ночная сорочка Вероники — тонкий, нежный подарок, хранивший тепло давнего юбилея. Дорогая ткань жалобно натянулась на пышных формах, швы трещали, готовые разойтись в любой миг.
На прикроватной тумбочке громоздился унылый натюрморт из повседневного убожества: тарелка с засохшими остатками пиццы, кружки с коричневыми разводами на дне, переполненная окурками пепельница. Один из окурков все еще тлел, прожигая лаковую поверхность и наполняя воздух едким запахом гари.
В горле у Вероники встал ком. Но это была не жалость и не острая боль. Это была всепоглощающая, физическая брезгливость. Ей казалось, что одно неловкое прикосновение к любой поверхности в этом помещении оставит на коже несмываемое, липкое пятно.
Она беззвучно подошла к комоду, где стоял тяжелый стеклянный графин. Вода в нем была старой, застоявшейся, но сейчас это не имело никакого значения. Девушка взвесила сосуд в руке, ощутив его солидную, убедительную тяжесть.
Она приблизилась к изголовью кровати. Тонкая, хрустально-прозрачная струя хлынула сначала на лицо Арсения, попав прямиком в открытый рот, а затем щедро оросила тщательно уложенные химией кудри Ларисы. Вероника лила методично, без гнева, с сосредоточенностью садовника, поливающего давно забытую клумбу.
Арсений захлебнулся, закашлялся и дернулся всем телом, словно его ударили током. Лариса взвизгнула, резко подскочив на матрасе, ее глаза, круглые от ужаса, метнулись по сторонам.
— Доброе утро, мои дорогие, — прозвучал ровный, почти дикторский голос Вероники. — Время подниматься. Расчетный час, как говорится, настал.
В спальне воцарился хаос. Арсений, спросонья запутавшись в простынях, грузно рухнул на пол, с грохотом опрокинув хлипкий торшер. Он был в тех самых смешных семейных трусах в горошек, которые сейчас выглядели не смешно, а жалко и постыдно.
— Вероника?! — его голос сорвался на визгливую ноту. Мутные, невидящие от сна глаза бегали по комнате в поисках спасения. — Ты… Что ты делаешь? Почему ты не предупредила? Не позвонила?
Он судорожно ухватился за подушку, прижав ее к груди, как щит.
— Врачи говорили, тебя надолго! Полтора месяца минимум! Реабилитация, санаторий… Мы же думали…
— Месяц прошел, Арсений, — отчеканила Вероника, ставя пустой графин на тумбочку с таким звонким стуком, что оба вздрогнули. — Я не в коме лежала, а лечила спину, которую сорвала, стараясь заработать на твои бесконечные «мечты». А ты, я вижу, времени даром не терял? Открыл здесь филиал клуба для одиноких сердец?
Лариса, придя в себя, перестала визжать. Она не стала скромно прикрываться или прятать лицо. Напротив, она выпрямилась во весь свой внушительный рост, с вызовом одернув на себе чужую сорочку, и устремила на Веронику взгляд, полный наглой уверенности.
— А ты не язви, красавица! — гаркнула она, поправляя растрепавшуюся прическу. — Явилась, ревизорша! Арсений — мужчина видный, цветущий, ему внимание требуется, забота женская! А ты где пропадала? Вечно на работе, карьеру свою строila, потом по больницам завалилась. Невротичка ты!
Она тяжело сползла с кровати, и ее монументальная фигура в тонком шелке казалась еще более нелепой.
— Мы, между прочим, полюбили друг друга. Чувства у нас настоящие, высокие! — Лариса пнула ногой валявшийся на полу носок. — Так что забирай свои пакеты и проваливай… куда глаза глядят. Квартира-то, между прочим, на Арсения записана, его добрачная. Так что прав у тебя здесь — кот наплакал.
Арсений, почуяв за спиной мощную поддержку, осмелел. Он высунулся из-за широкой спины своей защитницы и закивал с жалким видом.
— Да, Вер… Прости. Само как-то получилось. Природа, понимаешь… Лариса меня понимает. Она борщ варит, наваристый, на косточке! А не эти твои… диетические блюда. У нас любовь. Естественный ход вещей. Ты… ты выдохлась, сломалась. А Лариса — она как сила жизни, как энергия стихии!
Он произнес это пафосно, но глаза его испуганно бегали, выискивая путь к отступлению.
Вероника смотрела на них. На Арсения, который за годы совместной жизни так и не научился оплачивать счета. На Ларису, чье лицо лоснилось от торжества примитивной победы. В комнате пахло не просто бытовой грязью — здесь витал запах мелкого, трусливого предательства. И вдруг она осознала, что внутри нет ни боли, ни гнева. Только странная, невесомая пустота и… облегчение.
И тогда Вероника улыбнулась. Спокойно, светло, как человек, сбросивший наконец непосильную ношу, под которой он шел долгие годы.
Она подошла к стулу, брезгливо смахнула с него какую-то чужую одежду и села, изящно закинув ногу на ногу.
— Фух… — тихо выдохнула она, глядя на ошеломленную пару. — Ну, слава богу.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника из кухни.
— Чего? — тупо переспросил Арсений. Он ждал слез, истерик, битья посуды. К этому он был готов. К этому ледяному спокойствию — нет.
— Говорю, слава богу, что ты, Лариса, появилась, — Вероника посмотрела на соседку с такой искренней, почти теплой благодарностью, что та невольно отпрянула. — Я ехала сюда в такси, и меня всю трясло от одной мысли. Думала: как же я ему скажу? Как брошу? Ведь пропадет он без меня. Совесть потом замучает — бросила беспомощного человека. А вы все за меня решили!
Ее смех прозвучал легко и звонко, как звон хрустального бокала.
— Господи, какое же это облегчение! Лариса, ты просто ангел-хранитель! Забирай его! Со всеми потрохами! С его вечным гастритом, с нытьем по поводу неудач, с кредитом на ту дурацкую удочку, которую он сломал в первый же день…
— В каком смысле? — насторожилась Лариса. Ее победный пыл начал угасать, столкнувшись с этой непонятной, обезоруживающей реакцией. — Ты что, не собираешься бороться за свое семейное счастье?
— Какое счастье? — Вероника обвела рукой комнату, указывая на бардак, на жалкую фигуру Арсения, на унылое убожество быта. — Это теперь твое безраздельное счастье. Владей на здоровье. Сертификат подлинности прилагается.
Она встала и деловито направилась к шкафу. Скрипнули дверцы. Внутри царил тот же хаос: ее аккуратно сложенные вещи были сдвинуты в угол, а на освободившихся полках уже хозяйничали яркие, с леопардовым принтом, кофты Ларисы.
— Я только документы заберу, паспорт и дипломы. Остальное — не стоит того. Мешки в коридоре — это прекрасно, Арсений, спасибо, что упаковал. Сэкономил мне уйму времени. Боялась, придется копаться в этом хламе полдня.
Она открыла ящик, достала аккуратную папку и положила ее в свою сумку.
— Кстати, Арсений, — бросила она через плечо, продолжая проверять содержимое. — А ты Ларисе рассказал про завтрашний день?
Арсений побелел моментально. Краска схлынула с его лица, оставив землисто-серый, болезненный оттенок.
— Про… про какой день? — его голос стал тонким, писклявым.
— Про завтрашний. Про восемь часов утра, — Вероника повернулась к ним, держа в руках небольшую шкатулку для украшений.
Лариса перевела подозрительный, тяжелый взгляд с Вероники на Арсения. Ее женское чутье забило тревогу.
— Арсений, о чем это она? Что завтра будет?
— Да так… ерунда… ничего особенного! Вероника, прекрати! — он сделал шаг вперед, но наткнулся на ее спокойный, пронзительный взгляд и замер.
— Нет уж, почему прекратить? У вас же настоящие чувства. И полное доверие. Лариса должна знать, на что соглашается, принимая в свое владение этот… ценный актив.
Вероника захлопнула сумку. Щелчок замка прозвучал в тишине как приговор. Она выпрямилась, поправила складки пальто и взглянула на настенные часы, которые шли бесшумно, отсчитывая последние минуты ее старой жизни.
— Лариса, слушай внимательно, — заговорила она тоном, не терпящим возражений. — Арсений, в своей врожденной скромности, забыл упомянуть одну небольшую, но очень важную деталь. Завтра, ровно в восемь утра, сюда приезжает его мама, Валентина Семеновна.
— И что? — фыркнула Лариса, но нотка неуверенности уже закралась в ее голос. — Подумаешь, свекровушка. Я со всеми поладить могу, чай не недотрога какая.
— О, не сомневаюсь, — кивнула Вероника. — Вы точно найдете общий язык. Особенно когда узнаешь истинную причину ее визита. Валентина Семеновна продала свой дом в пригороде. Окончательно и бесповоротно. И переезжает сюда. Навсегда. В эту самую двухкомнатную квартиру, которая, как ты верно заметила, записана на Арсения. А значит, по всем законам и представлениям, это теперь и ее дом тоже.
Арсений тихо застонал и закрыл лицо руками.
— У нее три кошки, — безжалостно продолжала Вероника, наблюдая, как трещины идут по напускной уверенности Ларисы. — Пожилые, капризные и не слишком хорошо воспитанные. А характер… так скажу, по сравнению с ней, сержант строевой подготовки покажется кроткой овечкой. Валентина Семеновна свято верит, что стиральные машины губят душу вещей, поэтому стирать нужно только вручную, на специальной доске, с хозяйственным мылом. Истинная женщина, по ее мнению, должна вставать затемно, чтобы к завтраку ее сыночка на столе уже дымились свежие, непременно пышные оладьи.
Лариса начала медленно отступать от кровати, словно от источника заразы.
— Но это еще не все, — Вероника сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Главный сюрприз. Арсений звонил ей вчера. Я случайно услышала сообщение — он, видимо, по рассеянности, отправил голосовое не в тот чат. Так вот, наш герой поведал маме, что я его бросила. Сбежала, оставив его, бедного и страдающего. А ты, Лариса…
Вероника улыбнулась самой светлой, самой ядовитой улыбкой.
— Ты — его новая, бескорыстная помощница. Которая из великого сострадания согласилась ухаживать за ним и за его матерью абсолютно бесплатно. За кров и еду. Валентина Семеновна была в восторге. Она так и сказала в ответ: «Наконец-то, сынок, ты нашел женщину, которая знает свое место. Будет кому мне ноги растирать и банки ставить по вечерам».
В комнате стало тихо-тихо. Слышно было, как за окном прошелестел ветер, гоняя по асфальту сухие листья.
Челюсть Ларисы отвисла. Вызывающее декольте теперь смотрелось нелепо и жалко. Она медленно, будто в тягучем кошмаре, повернула голову к Арсению. В ее взгляде читалось немое, но страшное обещание расплаты.
— Ты что, — прошипела она, и ее голос закипел, как вода в забытом на плите чайнике, — матери не сказал, что мы пара? Что я здесь теперь хозяйка?!
— Я… я не успел… — залепетал «герой», вжимаясь в спинку кровати. — Боялся расстроить… У нее давление… Ларочка, я бы потом все объяснил, постепенно…
— Помощница?! — взревела Лариса, и в этом крике лопнула последняя нить ее терпения. — Ноги растирать?! Этой… этой старухе?!
Она схватила с тумбочки металлический поднос с остатками вчерашнего ужина.
— Ах ты, тварь подколодная! Ах ты, ничтожество! Я тебе сейчас покажу «бесплатно»!
Вероника подхватила свой чемодан, чудом уцелевший в углу, и сумку с документами. В прихожей она накинула пальто, даже не глядя в запыленное зеркало. Среди баррикад из черных мешков она отыскала своего зеленого страдальца. Горшок был тяжелым, земля осыпалась, но это была приятная, живая тяжесть. Тяжесть чего-то своего, настоящего, что можно унести с собой.
— Удачи вам, Лариса! — крикнула она вглубь квартиры, открывая входную дверь настежь. — Валентина Семеновна обожает петь старинные романсы под аккордеон. Часов в пять утра. У нее, знаешь ли, бессонница в годах. И она на дух не переносит резкие чужие духи — сразу начинает задыхаться. А Арсений… Арсений без маминой пенсии совсем пропадет, его зарплата — слеза, да и ту он обычно проедает. Так что выгнать маму вам вряд ли удастся. Совет да любовь!
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за собой она не стала закрывать, оставив ее приоткрытой, и последнее, что она услышала, — это сокрушительный грохот, звон разбитого стекла и душераздирающий вопль: «Ты мне всю жизнь испортил, червяк!». За ним последовал жалобный, заискивающий вой Арсения. Вероника не стала слушать дальше.
Лифт, спускаясь, мягко гудел. В его зеркальной стене отразилась женщина: бледная, усталая, с тенями под глазами, но с невероятно прямой, гордой осанкой. Спина, мучившая ее долгие месяцы, больше не ныла. Груз, который она тащила все эти годы, остался там, наверху, в том захламленном, душном гнезде.
— Алло, Елена Витальевна? — прозвучал в тишине кабины ее твердый, звонкий голос. — Это Вероника. Вы предлагали мне тот вариант с арендой и последующим выкупом в новом зеленом квартале? Да. Я решила. Беру. Сегодня. Деньги на первый взнос у меня есть — я ведь копила, мечтала обновить нам машину, но, как видите, планы изменились. К лучшему.
Она вышла из подъезда. Осенний воздух встретил ее пронизывающим, свежим холодом. Он пах мокрой землей, дымком далеких костров и той особой, звенящей свободой, которая бывает только после долгого дождя или большого жизненного потрясения.
Вероника вдохнула полной грудью. Воздух заполнил легкие, чистый и острый, как лезвие. Он выпрямил плечи, расправил сжатые годами крылья где-то внутри. Больница вылечила не только ее тело. Она даровала ей прозрение.
Где-то наверху, на пятом этаже, с шумом распахнулось окно. На мокрый, темный газон, словно белый флаг капитуляции, плавно опустилась мужская рубашка, а следом за ней — одинокий ботинок.
Вероника не обернулась. Она шла к ждущему такси, крепко и нежно прижимая к себе горшок с фикусом. Один его лист был надломлен, но корни, спутанные и сильные, цепко держались за жизнь. А значит, все будет хорошо. Он обязательно приживется на новом месте, пустит свежие побеги, будет тянуться к солнцу сквозь окна новой, чистой квартиры, где пахнет свежей краской, надеждой и ее собственной, независимой судьбой. И она, как это растение, сбросившее старую, отжившую почву, тоже начнет расти заново — медленно, бережно, к своему собственному свету.
