Пока её муж был между жизнью и смертью, она нашла утешение в его кошельке и объятиях лучшего друга. Они уже строили планы на наследство, но судьба сыграла с ними злую шутку
Звонок, прорезавший тишину предвечернего часа, заставил Алису вздрогнуть и сорваться с глубокого кресла, где она пыталась найти минутное забвение. Сердце, уже привыкшее за последние дни биться неровно и тревожно, отозвалось частой дробью. Она подошла к двери, прикоснулась ладонью к прохладной поверхности дерева, затем прильнула к глазку. В искажённом стеклянном круге виднелась фигура в тёмной, почти чёрной, кожаной куртке. Высокий, широкоплечий силуэт был знаком до боли. Это был Виктор.
Она отворила дверь, и в квартиру ворвался поток прохладного уличного воздуха, пахнущего осенней сыростью и опавшими листьями.
— Здравствуй, Алиса. Как держишься?
— Здравствуй. Плыву по течению, если честно. Берега не видно.
— Да… До сих пор не укладывается в голове. Артём за рулём — это была сама осторожность. Сколько раз мы с ним мотались по делам, по ночам ехали — он всегда был собран, внимателен. А тут…
— Я тоже всё пытаюсь понять, где тот миг, когда всё свернуло не туда. Мне сказали, шансов не было вообще. Ни единого. Фургон вынесло на встречную из-за поворота, будто сама судьба решила поставить точку. Даже не успел среагировать… Не стой на пороге, проходи. Куртку дай сюда. Обувь вот там, где всегда.
Он прошёл в прихожую, его присутствие наполнило пространство, казавшееся Алисе в последние дни слишком пустым и звонким.
— А в больнице что говорят? Ты же вчера навещала.
— Говорят мало что нового. Он в глубоком сне. Состояние… стабильно тяжёлое. Один доктор, очень пожилой, с глазами, полными усталой мудрости, сказал, что надеяться нужно, но готовиться ко всему. Делают всё возможное, но… Шансы, увы, призрачны.
— Это ужасно. Просто немыслимо.
— А я не знаю, что делать дальше. Как Софии в глаза смотреть. Девять лет… В её возрасте лишаться отца… Это неподъёмная тяжесть для ребёнка. Да и для меня. Артём был нашей опорой, нашим щитом. Без него мы словно осиротевшие птенцы в разорённом гнезде.
— Алиса, ты же знаешь, он для меня больше, чем друг. Мы прошли слишком много вместе, чтобы я мог остаться в стороне. Вы не останетесь одни. Я буду рядом. Во всём. Если понадобятся средства — это даже не вопрос для обсуждения.
— Спасибо, Виктор. И за то, что пришёл — отдельное спасибо. Сейчас любая соломинка кажется спасением. Каждый день — это испытание. Особенно когда София возвращается из школы. Она заходит, ставит портфель и сразу спрашивает: «Мама, а папа когда вернётся?». А я не могу найти слов. Говорю, что он борется, что ему нужно время. Но как говорить это, когда внутри всё обрывается? Как готовить её и себя к возможной потере? Я не умею.
— Это… невыразимо сложно. Пожалуй, лучший совет — оградить её от этой давящей взрослой реальности. Стараться сохранять привычный мир вокруг неё. Отвлекать занятиями, книгами, прогулками. Держаться из последних сил, но не обрушивать на неё весь этот груз.
Алиса внимательно посмотрела на гостя. Его спокойный, низкий голос, размеренные жесты действовали умиротворяюще, словно тихая музыка в полупустом зале. Тревога, ставшая её постоянной спутницей, на миг отступила, уступив место глухой, но не такой пронзительной тоске.
Она подошла к кухонной плите, заварила чай — крепкий, ароматный, разлила его по фарфоровым чашкам с тонким позолоченным ободком. Последние дни её мир сузился до размеров больничной палаты и этой тихой квартиры, наполненной призраками былого уюта. Будущее виделось туманным и пугающим. Артём, чьё дыхание теперь зависело от аппаратов, был не просто мужем, но и создателем той жизни, к которой она привыкла. Жизни в мягком сиянии благополучия, где её капризы были законом, а желания исполнялись с лёгкостью волшебства. Он дарил ей не просто подарки, а целые миры: сверкающие украшения, путешествия в заповедные уголки планеты, восхищённые взгляды окружающих. Она была его прекрасной, избалованной принцессой, а он — преданным хранителем её счастья.
И всё же, в самые тёмные ночи, Алиса ловила себя на странной, чужой мысли: за фасадом этой идеальной жизни скрывалась тихая, нарастающая скука. Общих тем для разговоров оставалось всё меньше, его присутствие перестало волновать её душу, будто яркая картина выцвела от времени. Он устраивал её как гарант стабильности, как прочный фундамент, на котором покоилось её существование. Именно к такой безопасности она стремилась всегда.
Теперь же, когда фундамент дал трещину, а будущее висело на волоске, её мысли, вопреки воле, начали искать иные опоры. И вот явился Виктор — с его обещаниями помощи, с его твёрдым взглядом и молчаливой силой. Его внимание было глотком свежего воздуха в её затхлом, отравленном страхами мире.
Спустя два дня, в субботу, она отвезла Софию на другой конец города, к бабушке. А ближе к вечеру набрала его номер. Голос её дрожал, искусственно-надтреснут, когда она говорила о беспросветной тоске, об одиночестве, о страхе перед надвигающейся ночью. Она попросила его приехать, просто чтобы не оставаться одной в этой гулкой тишине.
Она знала, что он согласится. Уикенды он обычно проводил в одиночестве, отдыхая от трудов строительного мастера, а его личная жизнь давно была пуста и безрадостна. Для него это был шанс почувствовать себя нужным.
— Как Артём? Совсем забыл спросить в суете…
— Артём? Всё так же. Ты даже представить не можешь, Виктор, как это тяжело — знать, что шансов нет… Не хочешь ли вина?
Фраза прозвучала нелепо и резко, нарушая установившуюся траурную атмосферу. Виктор удивился, но списал это на стресс, на сбившееся с ритма восприятие измученной женщины. Разве может гореватьщая жена в такой момент предлагать вино? Но, быть может, именно так и проявляется крайняя степень отчаяния — иррациональными поступками.
— Пожалуй, да… — ответил он, всегда находивший утешение в хорошем напитке.
— Выпьем же за здоровье Артёма. Чтобы он нашёл в себе силы вернуться к нам.
— Верно. За Артёма.
Час спустя атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Невидимая стена формальностей, отделявшая жену друга от просто женщины, начала таять. Беседа потекла свободнее, коснулась отдалённых берегов воспоминаний, смешных случаев из прошлого. Повод для встречи оставался печальным, но в воздухе зазвучали нотки лёгкости, даже беззаботности.
Алиса будто преобразилась. Её движения стали плавными, чуть игривыми, смех — звонким и заразительным. Она касалась его руки, рассказывая истории, её глаза блестели не только от слёз, но и от внезапно вспыхнувшего оживления. Она говорила о детстве, о первой встрече с Артёмом, о рождении Софии. Виктор слушал, но слова тонули в ином, более сильном чувстве. Он смотрел на неё и видел не скорбящую вдову, а очаровательную, полную жизни женщину, ту самую, о которой он тайно мечтал в долгие одинокие вечера.
— Ну, Алиса, и что мы скажем Артёму? — спросил он на следующее утро, лежа в широкой кровати, которая ещё так недавно принадлежала его другу.
Алиса, уже одетая, стояла у трюмо, ловкими движениями укладывая пряди волос.
— Не терзай себя. Врачи были предельно ясны: шансов нет. Его состояние не оставляет надежд. Так что объясняться нам, скорее всего, не придётся.
— Жестоко. Всё-таки он твой муж. Или тебе уже не жаль?
— Муж. И твой лучший друг, между прочим, — бросила она через плечо, и в уголке её губ дрогнула едва уловимая усмешка.
— Да… Жизнь порой преподносит сюрпризы. Никогда не думал, что окажусь в такой ситуации. Не предполагал, не хотел… Но назад пути нет.
— Перестань мучить себя. Он ничего не узнает. А мне… мне было хорошо. Я давно не чувствовала себя так. Артём стал мне… чужим, если честно. В последние годы он погрузился в себя, обрюзг, его мир сузился до экрана телевизора. А мне нужно больше, чем подарки. Нужно внимание, тепло, страсть. А он всё это растерял где-то по дороге.
— Давай не будем… Не стоит говорить о нём так. Ему и так тяжело, он на краю. А мы здесь… Это неправильно.
— А прошлой ночью слово «неправильно» не срывалось с твоих губ. Вспомнил только утром. Странно, не находишь?
Виктор молчал, глядя в потолок.
— Не дуйся, Виктор. Я же шучу. Почему ты всё так серьёзно воспринимаешь? Нельзя же вечно жить в тени одного и того же дня. Жизнь продолжается, как ни крути.
Время текло, как медленный, тёплый поток. Уже через неделю Виктор, захватив немногие пожитки, переступил порог этой квартиры навсегда, разместившись в гостиной. Чтобы избежать лишних вопросов, Алиса вновь отвезла Софию к бабушке — начались каникулы, и это было просто объяснить.
Виктор ощущал странное, давно забытое счастье. Его одинокая жизнь обрела смысл, наполнилась светом и теплом. Да, расходы возросли, но он готов был платить эту цену за ощущение полноты бытия.
Алиса тоже видела в переменах лишь положительные стороны. Виктор был привлекателен, силён, надежен. Он зарабатывал не хуже Артёма и, что важнее, принадлежал ей безраздельно. Единственной тревожной нотой была мысль о дочери. Как объяснить ребёнку столь резкую смену декораций? Но эта тревога тонула в потоке новых ощущений.
Об Артёме она вспоминала всё реже, посещая больницу скорее по инерции, из страха перед осуждением. Она отыгрывала роль преданной жены безупречно, с нужной долой печали в глазах.
И потому известие, пришедшее спустя месяц, стало для неё громом среди ясного неба. Артём вышел из комы. Врачи говорили о долгой реабилитации, но и о реальных шансах на возвращение к жизни. Та самая призрачная надежда, в которую уже никто не верил, обрела плоть и кровь.
— Виктор, тебе нужно уехать.
— Что? С чего вдруг?
— Артём пришёл в себя. Доктора говорят, что процесс восстановления начался. Это будет долго, но… он возвращается.
— Понимаю. Пока он был между мирами, я был нужен. А теперь, когда он ожил, я становлюсь помехой. Красиво.
— Я должна думать о своей жизни и о будущем своего ребёнка. Всё остальное вторично. Если мои поступки кажутся тебе низкими — твоё право. Я и так дала тебе больше, чем должна была.
— И что же ты мне дала?
— Себя, Виктор. Разве этого мало? Пустила тебя в этот дом, в свою жизнь. А этот дом, между прочим, всё ещё принадлежит Артёму. И мне, конечно.
— Не могу найти слов, Алиса. Ты поражаешь.
— Давай без слёз и упрёков. Мы подарили друг другу несколько счастливых недель. Время изменилось, изменились и обстоятельства. Всё.
— А если с ним опять станет плохо, я снова понадоблюсь?
— Начнём с того, что это я не прибегала к тебе, а ты откликнулся на призыв несчастной женщины.
— По твоей же просьбе.
— Ну да, приехал утешить скорбящую жену друга… И утешил. Браво. Я благодарна. Но… Тебе не стыдно перед Артёмом?
— И это ты говоришь о стыде? Не смешно?
— Виктор, не до смеха. Нам обоим выгодно сохранить это в тайне. Иначе я потеряю мужа, а ты — единственного друга. Нас ждёт всеобщее презрение. Разве ты этого хочешь?
— Я всё прекрасно понимаю. Но слышать это от тебя… особенно горько.
— Я всё объяснила. Ситуация изменилась. Что тут непонятного?
— Относительно тебя, Алиса, мне теперь всё предельно ясно.
Полгода спустя в квартире воцарилось хрупкое, обманчивое спокойствие. Артём, ещё слабый, с тростью, но живой, вернулся домой. Восторгу Софии не было предела. Алиса же разыгрывала радость с искусством опытной актрисы, тогда как её мысли метались между страхом разоблачения и смутным сожалением о разорванной связи. Виктор исчез из их жизни, но его тень витала где-то рядом, и она боялась, что эта тень однажды обретёт голос.
И голос прозвучал в дождливую пятничную ночь. Громкий, нестройный стук в дверь нарушил вечерний покой. На пороге стоял Виктор, нетвёрдо держась на ногах, от него пахло дождём, холодом и алкоголем.
— Артём, старик… Я виноват… Каюсь… Но врать больше не могу. Она… она перед тобой ломает комедию, улыбается, а сама…
— О ком ты?
— Об Алисе! Знаешь, что она вытворяла, пока ты между жизнью и смертью балансировал? Забыла тебя, как последний сон!
— Ты пьян, друг. Давай вызову такси, тебе нужно домой.
— Такси сам вызову, если надо! Слушай меня: твоя жена тебе изменила. Прямо здесь. Пока ты был в забытьи. Вот так. И мне не стыдно это говорить. Пусть София знает, какая у неё мать!
Артём стиснул рубашку друга, его лицо побелело.
— Ты врываешься в мой дом, в таком виде, и смеешь говорить такое? Уходи. Пока я не сказал то, о чем потом пожалею.
— Ты что, ослеп? Я тебе говорю: она была со мной. Здесь. В твоей постели.
— Артём, не слушай его! — крикнула Алиса из глубины коридора, не приближаясь. — Я хотела тебе сказать, но жалела, боялась за твоё здоровье. Он приставал ко мне, пока тебя не было, а потом угрожал! Теперь вот лжёт, пытаясь выгородить себя!
— Это правда, Виктор? Ты… ты мог такое? Я в беде, а ты…
— Хватит верить её сказкам! У тебя что, рассудок помутился? Она сама меня сюда позвала, сама ко мне лезла! А теперь я виноват!
— Убирайся. Сейчас же.
Артём грубо толкнул его в грудь. Виктор отлетел за порог, ухватился за косяк, и в нём что-то сорвалось, какая-то последняя плотина. Его кулак, тяжёлый и неудержимый, описал короткую дугу. Удар пришёлся в челюсть. Артём, не успевший окрепнуть после болезни, рухнул на кафель пола беззвучно, как подкошенный.
Крик Алисы и испуганный плач Софии слились в пронзительную какофонию. Виктор стоял в дверном проёме, дрожа всем телом, глядя на неподвижное тело друга. Боль в сжатых костяшках была ничтожна по сравнению с леденящим ужасом, заполнившим его целиком. Сдавленно всхлипнув, он развернулся и бросился бежать вниз по лестнице, навстречу хлёсткому осеннему ливню, смывающему с мостовой последние следы ушедшего лета.
—
После тихих, укрытых пеленой ноябрьского тумана похорон, Алиса снова отвезла Софию к бабушке, сказав, что ей нужно время, чтобы прийти в себя. Квартира, некогда наполненная светом и эхом смеха, теперь была огромным, зябким склепом воспоминаний. Она не стала искать работу сразу, какое-то время жила на помощь родителей, но их скромных средств хватило ненадолго. В конце концов, ей пришлось устроиться продавцом в один из тех блестящих бутиков, где она когда-то была желанной гостьей, а не наёмной служащей. Теперь её улыбка была частью униформы, а взгляд скользил по дорогим вещам, которые она больше не могла позволить себе, с холодной, отстранённой горечью.
Приговор суда был суров и бесповоротен. Виктор, не оспаривая вины, отбывал свой срок в месте, где время текло иначе, тягуче и монотонно. В редкие минуты тишины он смотрел в узкое оконце, зарешеченное и мутное, и его мысли неизбежно возвращались к тому дождливому вечеру. Он проклинал и Алису, и себя, и ту слепую страсть, что затуманила разум и привела к непоправимому. Он понимал, что за решёткой оказался не один: с ним навечно поселились призрак друга и горькое знание, что некоторые ошибки искупаются не годами, а всей оставшейся жизнью.
А в опустевшей квартире по вечерам, когда город зажигал свои огни, Алиса иногда подходила к окну. Она смотрела на бесконечный поток малей, на далёкие огоньки чужих окон, за которыми кипела иная, незнакомая жизнь. И ей казалось, что всё её существование теперь — это одинокое ожидание на пустынной станции, мимо которой проносятся скоростные поезда, унося вдаль тепло, свет и шум живых голосов. Она махнула рукой одному из таких поездов когда-то, легкомысленно и уверенно, даже не думая о билете и о пункте назначения. А теперь осталась стоять на холодном перроне, и только ветер гуляет в её волосах, да эхо далёкого, уже неслышного гудка навсегда застыло в тишине её сердца.
