Играл в жениха для двух невест, пока жизнь не поставила меня на костыли и не показала, кто настоящая принцесса в халате и с тряпкой
Солнечный свет, густой и золотистый, как растопленное майское масло, заливал чистую горницу, играя бликами на полированной поверхности стола. Воздух был сладок от аромата свежеиспеченного хлеба и только что сорванной с грядки зелени. В этой уютной атмосфере размеренного быта разговор двух мужчин, казалось, был таким же естественным и неспешным, как течение реки за околицей.
— Вот как по мне, так я не против породниться. Да мы и так, считай, родня… сколь я тебя знаю, Аркадий? Да всю жизнь знаю.
— Ну-уу, не только со мной, — Аркадий мягко взглянул на жену, сидевшую в тени за печью, — с нами родниться…
Михаил, гость, повернул свое добродушное, обветренное лицо к хозяйке:
— Это само собой… я и хотел сказать, с вашей семьей наша семья не против породниться.
Клавдия, женщина с тихим, задумчивым взором, лишь кивнула в ответ и опустила глаза на свое рукоделие. Ее пальцы, казалось, сами по себе продолжали движение спиц, в то время как мысли вихрем кружились далеко от этой комнаты. Она молча убирала лишнюю посуду, молча слушала неторопливый разговор мужа и их старого друга, Михаила Семенова. А ее супруг, Аркадий, пропустив с гостем по маленькой стопке домашней наливки, разомлел, раскраснелся, и в его голове уже звенели веселые свадебные перезвоны и прикидывалось, во сколько обойдется такое торжество для младшего сына. Нет, денег ему не было жалко, его другое смущало и радовало одновременно: когда это их Тимофей успел подобраться к сердцу Мишиной дочери, Анны.
— Я как увидел вечерком Аннушку с вашим Тимофеем, у меня от сердца отлегло… ну хорошая же семья, честная, работящая, чего еще желать для дочки…
Аркадий согласно кивал, подливая гостю, а хозяйка беззвучно пододвигала тарелки с солеными огурцами, маринованными грибами и парным салом, напоминая о щедрости домашних разносолов.
Наконец, Михаил, с чувством исполненного долга, поднялся с лавки и, слегка пошатываясь, направился к двери.
— Слышь, давай провожу, — предложил хозяин, тоже поднимаясь.
— Девка что ли я – провожать меня до самого крыльца, не надо, сват, сам дойду, не первый раз.
Хозяева все же вышли за ворота, постояли, пока фигура гостя не растворилась в сиреневых сумерках, и, вернувшись в тишину дома, молча посмотрели друг на друга.
— Не понял я, Клавдия, чего ты так задумалась, будто туча набежала… хорошая же девка у Семеновых… иль ты уже на будущую невестку зуб точишь, присматриваешься?
Клавдия махнула рукой, отмахиваясь от шутки. — Не придумывай. Тут другая беда подкралась, тихая да нежданная…
— Какая еще беда? Или думаешь, басни нам тут Мишка рассказывал? Ну так это мы у Тимофея спросим, как с работы явится.
Клавдия тяжело вздохнула, и этот вздох был похож на шелест опавших листьев. Она собралась с духом, чтобы высказать то, что грызло ее с вчерашнего дня.
– Вчера не успела, думала утром поговорю, а тут Михаил в гости зашел, да вот такой разговор и вышел… уж не знаю, что думать. Если Тимофей с Анной встречается, и, как говорит Михаил, Анна уже про свадьбу заикнулась…
— Ну! Не тяни кота за хвост, говори уже, — нетерпеливо торопил Аркадий, насупливая густые брови.
— Вчера Раису Карпину встретила в райцентре, ну помнишь, учились вместе с ней… у нее дочка Лидия… так вот, сказала, будто наш Тимофей с ее Лидой встречается. И Лида уже про свадьбу говорит, будто решили они с нашим Тимофеем пожениться, чуть ли не к осени планы строят.
— Так и сказала? — переспросил Аркадий, и в его голосе зазвучали нотки недоверия.
— Вот точно так и сказала, без обиняков!
— Врет она, почем зря!
— Это почему? Зачем ей придумывать, с чего бы?
— Не может наш Тимофей на двух сразу жениться. Михаилу я верю, как себе, да и Аннушку хорошо знаем, девчонка — золото, а вот про твою Раису, да про ее Лидию ничего не знаю…
— Это почему же «про мою»? Ты ее тоже знаешь… Раиса в профкоме сколь лет уже, люди ее уважают, плохого слова никто не скажет.
— Так ты что, за Раису с ее дочкой? — спросил Аркадий с явной подковыркой, исподлобья глядя на жену.
— Да мне кого приведет, с той и пусть живет! Только пусть на одной женится, а то ведь тут получается, две невесты у одного жениха, словно в сказке какой…
— Ну, это разобраться надо, — буркнул Аркадий, тоже погружаясь в тягостные раздумья. Не хотелось ему перед Михаилом, старым товарищем, упасть в грязь лицом, поэтому отчаянно надеялся, что новость от Раисы — пустая болтовня, и Тимофей с ее дочерью и вправду не встречается.
Трудно было скрыть любопытство и тревогу, когда Тимофей наконец явился домой после долгого рабочего дня. Он вошел, напевая под нос какую-то задорную мелодию, умылся у рукомойника, брызги воды сверкнули в лучах закатного солнца, и, громыхнув стулом, уселся за стол, ожидая ужина.
— Чего так гремишь, не в кузнице же, — проворчал отец, откладывая газету.
Мать села рядом, и безмолвным взглядом умоляла мужа дать сыну сперва поесть, отдохнуть.
— Ну, ладно, пойду я… прогуляюсь малость, — сказал Тимофей, уже задвигая стул, и было видно, настроение у него легкое, будто пушинка.
— Подожди, поговорить надо, — остановил его Аркадий, и голос его прозвучал сухо и официально, — такое тут дело… Михаил Семенов сегодня приходил… по делу, конечно. А потом посидели мы тут маленько… Что у тебя с Анной Семеновой? — выпалил Аркадий вдруг, неожиданно для самого себя. А ведь хотел подготовиться, издалека зайти, но получилось сразу в лоб, без предупреждения.
Тимофей слегка нахмурился, в его ясных глазах промелькнула тень удивления. — А что с Анной?
— Ты не прикидывайся, — прикрикнул Аркадий, — Михаил уже свадебку вам придумал, сватом меня называет…
— Как? Уже?
— Тимофей, ты скажи нам всю правду, что у тебя с Анной? — мягко, но настойчиво спросила Клавдия. — И с Лидией Карпиной что у тебя?
Теперь молодой человек растерялся окончательно, потому как застали его врасплох, без всякой подготовки. Он снова тяжело опустился на стул и обхватил ладонями виски, словно пытаясь собрать расползающиеся мысли. — Получилось так… теперь и сам не знаю… как быть, — с трудом выговорил он, глядя в деревянную столешницу.
— Не пугай меня, сынок, — Клавдия съежилась, предчувствуя неладное, — говори прямо, кто из них твоя невеста.
— Да, считай, что обе теперь, — выдавил Тимофей, собравшись с духом. Он поднял взгляд на родителей. А они с немым испугом и разочарованием смотрели на него. — Ладно, расскажу, только вы меня всё равно не поймете. Лидия мне давно нравилась, встречаться начали… а потом поссорились, из-за ерунды какой-то, из-за взгляда на другого. Я даже приревновал ее… ну показалось так… короче, на зло стал встречаться с Анной, сказал ей и всем, что женюсь…
Аркадий заерзал на стуле, его лицо покраснело от нахлынувшего негодования.
— Не, ну я ничего… в смысле, ничего дурного не делал, — оправдывался Тимофей, — я, правда, думал, что с Анной всё серьезно…
— А теперь чего? Расхотел что ли? — прикрикнул отец, сжимая кулаки.
— А как же Лидия? Откуда ее мать знает, что ты хочешь на Лидии жениться? — допытывалась Клавдия, окончательно запутавшись в этом хитросплетении.
— Да подождите вы, я не всё сказал, — с горечью напомнил Тимофей. — С Анной продолжаем видеться… а тут Лидия сама ко мне пришла, помирилась. Ну и я понял, что погорячился, что она ни в чем не виновата. Стали снова встречаться… и с Анной не порвал… вот так и вышло. И той, и другой я говорил красивые слова, и обе, кажется, поверили.
— Эх, всыпать бы тебе за твои «встречи»! — вырвалось у Аркадия. — Ты что, мужик или перекати-поле? Решить не можешь, кто тебе дорог?
— Да они обе хорошие… с Анной сначала от обиды, от злости, а теперь… ну как я ей скажу, что ошибся?
— Тимофей! Нынче же реши! Не морочь девчатам головы, не играй с чужими сердцами, разберись, сынок, а то ведь не только себя, нас с людьми поссоришь, — взмолилась мать, и в ее глазах стояли слезы.
Тимофей перенял от отца стать и приятные, правильные черты лица, русые волнистые волосы, а вот характер… удивил он родителей своим нерешительным, ветреным характером.
— Да-аа, Тимофей, накуролесил ты, — с грустью заметила Клавдия, — выбирай теперь. Выбирай сердцем.
— Одну выбрать – другую обидеть, рану нанести, — пробормотал он.
— У тебя, поди, дело до сеновала дошло с обеими, — с горечью и стыдом намекнул Аркадий.
— Не-ее, батя, не было… вот как перед Богом говорю: не было. Только слова… только обещания…
— Иди с глаз моих долой, — тихо, но твердо попросил отец. — Как разрулишь эту кашу, которую заварил, так и будет у нас дальше разговор, а пока… не хочу я на тебя глядеть.
Тимофей вышел, и хлопнувшаяся дверь словно подвела черту под прежней, беззаботной жизнью.
Родители ждали разрешения этой нелепой и тягостной ситуации, и она разрешилась в скором времени совершенно неожиданным и горьким образом.
На крутую жестяную крышу здания сельского клуба каким-то непостижимым образом забрался крошечный рыжий котенок — несмышленыш еще, только-только открывший глаза. Видно, собаки загнали его туда в пылу игры. Стоят ребятишки, запрокинув головы, пальцами показывают на жалобно пищавший комочек и не знают, как помочь. Тимофей проезжал мимо на своем шумном мотоцикле. Увидел суету, остановил железного коня.
— Чего собрались, орда?
— Котенок там, дядя Тим, снять надо, а то упадет…
— Ну вы это… сами-то не лезьте, крыша скользкая.
Он, недолго думая, взял в соседнем дворе длинную приставную лестницу, прислонил ее к стене и уверенно взобрался наверх. Котенка, дрожащего от страха, он осторожно прижал к груди, успокаивая, и уже спускался вниз, передавая его на протянутые руки самого бойкого парнишки.
— Дядь Тим, аккуратнее, слазьте! — кричали ребята снизу.
А он и собирался, только вдруг резкая судорога свела натруженную за день мышцу ноги. Оступился, пытаясь перенести вес на другую ступеньку, и… лестница с грохотом поехала в сторону. Он упал с высоты, неудачно, всем телом приземлившись на вывернутую правую ногу. Острая боль, пронзившая все существо, и невозможность подняться стали ответом на испуганные крики детей.
«Перелом сложный, со смещением, — без эмоций констатировали в районной больнице и, наскоро наложив гипс, отправили в город. Там, в белой, пропахшей лекарствами палате травматологии, уложили Тимофея на жесткую кровать с неудобной системой вытяжки. И лежал он теперь, уставившись в потолок, наблюдая, как солнечный зайчик медленно ползет по стене, и прикидывая, сколько же дней, недель, а может, и месяцев ему предстоит провести в этом беспомощном, унизительном состоянии.
Первой, конечно, примчалась мать. Сидела возле кровати, сжимая в руках узелок с домашними плюшками, и бессильные слезы катились по ее щекам.
— Живой, и ладно, — хрипло сказал он, пытаясь улыбнуться.
Но это было самоутешение. Врачи не скрывали: восстановление предстояло долгим, мучительным, и даже после всего никто не гарантировал, что хромота не останется его вечной спутницей.
— Мам, там котенка подобрал кто? — спросил он вдруг, отводя взгляд от материнских слез.
— Какой котенок? Ты о себе думай, о ноге своей, — всхлипывала Клавдия, вытирая глаза краем платка.
— Ну я же вроде спас его, ты спроси у ребятишек, если никто не взял, возьми домой, пожалуйста…
— Ой, сдался тебе этот котенок, из-за него ты…
— Не из-за него… сам я упал. Просто жалко, если пропадет, зря что ли я за ним туда лез?
Он смотрел в потолок и думал о том, какие слова теперь найти для Лидии, как объяснить ей, что все планы рухнули вместе с ним с той лестницы… Но Лидия не приехала. Ни в первый день, ни на второй, ни через неделю. Это было горько и удивительно. Он ведь ничего не просил, только хотел сказать, что свадьбу, о которой так опрометчиво болтали, придется отложить — на неопределенный срок. И Анне хотел сказать то же самое. Отложить все. Заморозить время. А потом, когда боль утихнет и встанет на ноги, думать. Думать честно и серьезно.
Анна приезжала дважды. Привозила книги, домашний творог в баночке, тихие деревенские новости. И когда он, заикаясь и краснея, пробормотал, что не до свадеб сейчас, не до праздников, он увидел в ее карих, глубоких глазах не обиду, а понимание и тихую, спокойную грусть. Это понимание было почти тяжелее, чем ожидаемая сцена.
Время, медленное и вязкое, как больничный кисель, тянулось, а ясноглазая, веселая Лидия так и не появилась на пороге. — Забудь, — сухо сказала как-то мать, вытирая тряпкой тумбочку, — значит, не надо она тебе, если в трудную минуту не нашлась.
— Ну да, — согласился Тимофей, глядя в окно на голые ветки тополя, — сам виноват. Что с больным, хромым калекой связываться?
— Сынок, Анна-то тебя навещает… и не знает она ничего про Лидию. А ты и не говори. Девушка она душевная, надежная, жена верная будет… и нам с отцом утешение.
— Так, граждане-товарищи, легко и тяжелораненые бойцы мирного фронта! — раздавался под утро звонкий, бодрящий голос, разносящийся по палате. — Объявляю генеральное наступление на пыль и микробы! Влажная уборка начинается!
Мужики в палате, привыкшие уже к этому ритуалу, улыбались. — Давай, Золушка наша, натирай полы до зеркального блеска! — подбадривали они.
— Я не Золушка, я Вероника, — смело парировала санитарка, ловко орудуя тяжелой шваброй.
— Эх, жаль, что молодая еще очень, — с преувеличенной тоской вздыхал тридцатилетний сосед по палате, Сергей, — я бы на тебе женился, чтоб каждый день такой чистоты!
— Вы сначала выздоровейте как следует, чтобы догнать меня, а то ведь я, между прочим, чемпионка по бегу в своем училище была, — смеялась она, и в ее смехе звенели серебряные колокольчики.
И вот уже палата сияет чистотой, полы блестят, дверь прикрыта, чтобы не дуло. В воздухе повисает тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов.
— Серега, ну куда тебе эта пташка? — ворчал Павел Васильевич, пожилой пациент с переломом шейки бедра, — молоденькая, худющая, ее из-за этой швабры-то не видать…
— Васильич, да это так, шучу я, от скуки, — отмахивался Сергей.
И только Тимофей не реагировал на эти привычные пересуды, не вслушивался в разговоры. Он лежал, уставившись в одну точку, задумавшись о чем-то важном и неотвратимом. Он вообще изменился за эти недели: взгляд, прежде такой живой и немного беспечный, потух, стал взрослее и сосредоточеннее.
Когда Анна пришла в очередной раз, он решился. Солнце садилось, окрашивая белую стену в апельсиновые тона.
— Прости меня, Анна. Не будет свадьбы. Никогда не будет.
Она не заплакала, только опустила голову, долго разглядывая узор на краешке одеяла.
— Конечно, не будет сейчас, — тихо согласилась она, — тебе выздороветь надо, а уж потом…
— И потом тоже не будет. Я не могу. Это было бы неправдой. Я встречался с другой. Я обманывал тебя. Прости.
Из больницы Тимофей выписался не скоро. Когда зять, муж старшей сестры, привез его наконец домой, он, бледный и исхудавший, устало опустился на родной диван и долго молчал, слушая знакомые, успокаивающие звуки родного дома: скрип половицы, тиканье ходиков, мурлыканье кота на печи.
— Всё наладится, — шептала мать, гладя его по волосам, как в детстве. — Не пришла Лидия – и всё само собой решилось. Значит, не твоя она.
— На Анне я тоже не женюсь, — глухо ответил Тимофей, не глядя на мать.
Клавдия оторопела. — Ты что же, Лидию все-таки любишь? Даже теперь?
— Теперь нет. А Анне я всё рассказал. Всю правду.
— Что «всё»? — испуганно выдохнула она.
— Рассказал, что встречался с обеими, что был легкомысленным и подлым. Прощения попросил.
— Ой, Тимофей, — охнула Клавдия, — всё же могло устроиться… такая девушка золотая, ездила к тебе, не бросала…
— Ну, значит, я ее недостоин. Не могу я так, нечестно это. Не могу строить жизнь на песке.
Хромота, увы, осталась с ним — легкая, но заметная, напоминание о той роковой оплошности и о более глубоких ошибках. Его перевели с полевых работ на спокойную должность кладовщика в ремонтные мастерские. Он целыми днями скрипел пером, записывая в толстый журнал каждую выданную гайку и болт. Внешне он стал даже красивее — резче очертания скул, задумчивее взгляд, поэтому женщины из местной столовой то и дело забегали в кладовую под разными предлогами, чтобы посмотреть на статного, но такого замкнутого молодого человека.
Прошло полгода. Полгода тихой, монотонной работы и долгих вечеров в одиночестве.
И вот однажды Тимофей снова сел на автобус до города. Он пришел в ту самую, навек врезавшуюся в память больницу, с ее длинными, пахнущими антисептиком коридорами.
— Извините, можно позвать санитарку… Веронику ее зовут, — робко попросил он у сестры-хозяйки.
— Нет у нас санитарок по имени Вероника, — сухо ответили ему.
— Полгода назад была… молодая, худенькая, очень бодрая… куда же она делась? Как ее найти?
— А, — лицо женщины смягчилось, — вы про нашу Любушку? Веронику? Да она у нас, только теперь не санитарка. Медсестра она теперь, как медучилище окончила, так у нас и работает.
Тимофей почувствовал, как нелепая, щемящая радость подкатила к горлу. Он даже не мог сразу слова подобрать.
— А позвать ее можно? На минуточку.
Она вышла из процедурной — такая же тоненькая, похожая на тростинку, в белом халате, который казался на ней парадным. Но теперь в ее глазах, вместо прежней беззаботной смешинки, была сосредоточенная серьезность профессионала.
— Здравствуйте, — сказал он, запинаясь. — Спасибо приехал сказать.
— Мне? — удивилась она, пристально вглядываясь в его лицо, будто пытаясь вспомнить.
— Да. Вы у нас убирались, передачи нам приносили от посетителей, подбадривали, когда было совсем тошно… вот! — Он, словно школьник, протянул ей плитку шоколада, которую не так-то просто было добыть в то время.
Она взяла шоколад, и на ее лице, как первое весеннее солнце, проступила улыбка. — «Аленка», — прочитала она. — Мой любимый. И в уголках ее глаз вновь заплясали те самые, знакомые смешинки. — А что это вдруг вспомнили обо мне? Всех пациентов так проведываете?
— А я и не забывал. Просто не сразу понял. Время прошло, пока до меня дошло. В общем, если муж или друг есть, жених какой… мешать не буду, просто спасибо хотел сказать.
— А я-то думала, вы смелее, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая, дразнящая нота.
— Значит, нет никого? — спросил он, и сердце забилось чаще.
— Получается, что так, — ответила она, пряча улыбку. — Пока нет.
— Ох, Тимофей, и снова ты накуролесил, — беззлобно, даже с оттенком гордости, заметил отец, когда сын, полгода спустя после той поездки с шоколадкой, объявил о твердом намерении жениться на Веронике.
— Нет, батя, в этот раз всё наоборот. Всё серьезно, намертво. Честное слово.
— Хорошо хоть, что Анна Семенова замуж вышла, за механизатора нашего, — сообщил Аркадий, раскуривая трубку. — Мне теперь не стыдно ее отцу в глаза смотреть, могу спокойно пройти по улице.
— Тимофей, ну а с переездом-то решили? — с материнской заботой в голосе интересовалась Клавдия, расстилая на столе новую, праздничную скатерть.
— Да уж, мам, решили. Как распишемся, Веронику сюда переведут, в нашу амбулаторию. Как говорится: где муж, там и жена должна быть.
В это время рыжий кот, тот самый, когда-то спасенный с крыши, а теперь превратившийся в огромного, пушистого и важного зверя, поднял хвост трубой и стал тереться о ноги Тимофея. — Рыжик, тебя же только что кормили, — рассмеялся Тимофей, наклоняясь к нему, — ох и вымахал ты, всем котам в округе на зависть…
— А принесли-то крохой совсем, с перевязанной лапкой, — сказала Клавдия, глядя на них с нежностью. — Твой кот, спасенный тобой… с кем жить-то останется, с нами стариками или с вами переедет?
— Рыжий, — весело спросил Тимофей, беря кота на руки, — ты с кем?
Кот урчал, будто моторчик, устроился у него на коленях, тылся мордой в ладонь и закрыл глаза от блаженства.
— Понял, — тихо сказал Тимофей, глядя в преданные зеленые глаза. — Значит, переезжаем вместе. Всей нашей странной, нелепой, но такой настоящей семьей.
И за окном, над садом, где уже начинали наливаться соком первые яблоки, занималась новая заря — тихая, ясная и бесконечно добрая.
