Вымела селёдкой морду его любовнице. Она подслушала его нежный шёпот в трубку и решила не скандалить. Взяла нож, селёдку и пошла восстанавливать справедливость
Тот день начинался как бесчисленные другие, отмеченные мягким, ленивым светом, что струился сквозь кухонные занавески. Людмила находилась на кухне, погружённая в неторопливый, почти медитативный ритуал приготовления ужина. Лёгкий звон ножа о деревянную доску был единственным звуком в тишине квартиры, напоённой ароматом лука и лаврового листа. Внезапно эту идиллию разрезал резкий, настойчивый трель телефонного аппарата в гостиной. Послышались шаги её мужа. Через мгновение воцарилась тишина — не та, что бывает после разговора, а густая, настороженная, словно воздух в комнате внезапно застыл.
Не отмыв пальцы от капель прохладного сока, Людмила двинулась в коридор. Гостиную от неё отделяли двустворчатые двери со вставками из матового стекла, сквозь которое мир казался размытым и нереальным. За этим туманным барьером она не увидела ни силуэта мужа, ни самого аппарата на привычном месте. Длинный, спиральный провод, подобный хвосту встревоженной ящерицы, тянулся через порог и терялся в полумраке детской. Беспокойство, острое и беззвучное, сжало её горло. Она бесшумно приоткрыла створки.
Их мальчики, два солнечных лучика, пяти и трёх лет от роду, были поглощены вселенной игрушечных машинок, раскатывавших по ковру у подножия телевизора. Мать прошла мимо, невидимая, как тень. Дверь в спальню была приоткрыта на волосок. Людмила уже собралась распахнуть её, но то самое леденящее предчувствие, что заставило её идти на цыпочках, теперь пригвоздило к полу. Она застыла, рука, поднятая для толчка, повисла в воздухе. И тогда до неё донёсся голос. Голос её Романа. Шёпот, в котором бушевала целая буря — страстный, умоляющий, разрывающийся на части.
— Мирра, умоляю, успокойся. Я всё понимаю. Но пойми и ты меня. У меня семья. Я не могу сорваться и приехать сейчас.
— Нет, нет, ты только послушай. Я… я тоже тебя люблю. Сильно. Но сейчас нельзя. Сейчас… она может войти в любую секунду. Мне нужно время, чтобы всё обдумать, чтобы подготовить почву… Нет. Завтра. Пожалуйста, иди домой. Я очень хочу тебя увидеть. Но звонить сюда, в этот час… ты же знаешь, как это опасно. Да. И я люблю тебя.
Слова падали, как тяжёлые капли раскалённого металла, прожигая насквозь. Людмила не ворвалась, не закричала. Где-то в глубине сознания всплыла материнская мудрость, выученная когда-то, но никогда не применявшаяся: не совершай судьбоносных поступков в урагане чувств, дай буре улечься, дождись ясности холодного утра. До этого мгновения жизнь её текла плавным, широким руслом, без порогов и омутов. Последняя фраза мужа пронзила её острой, ледяной иглой где-то в самом солнечном сплетении. Сердце забилось в висках частым, глухим стуком, в ушах зашумело, а лёгкие отказались слушаться, сжавшись в тугой, безвоздушный комок. Игла вышла где-то между лопатками, оставив после себя не боль, а пустоту, вакуум, в котором глохли все звуки. Она развернулась и тем же призрачным шагом, каким пришла, вернулась на кухню.
Нож лежал на доске, холодный и безразличный. Она снова взяла его в руку. Но пальцы не слушались, а мясо, которое минуту назад покорно поддавалось лезвию, теперь стало резиновым и упрямым. Она водила ножом по поверхности, не видя ни кусков, ни доски, тыкая в пустоту. У ног заворчала, трусь о тапок, рыжая кошка Маркиза. Механически, не глядя, Людмила сбросила ей на пол лоскуток. «У меня семья». Эти слова стали её спасательным кругом, крошечным островком в бушующем море. Значит, они что-то значат. Но следом накатила вторая волна, чёрная и губительная: «Я тоже тебя люблю… сильно». Любит. Другую. Как давно это тлело под пеплом их будней? Кто она? И кем стала для него сама Людмила? Обязанностью? Привычным фоном? Всего лишь матерью его детей? Боже правый! Но ведь у них всё было так хорошо! Ни взглядом, ни жестом, ни полусловом Роман не подавал знаков, что его чувства остыли, что его любовь испарилась, как утренняя роса.
Она не могла вообразить себе завтрашнего дня без него. Он был не просто кормильцем. Он был фундаментом, на котором стоял их общий мир, капитаном у руля, тем, кто всегда знал, куда дует ветер. Для неё и для мальчишек он был той самой каменной стеной, за которой царили покой и уют, где можно было не думать о завтрашнем дне и чувствовать себя счастливой — женщиной, матерью, художницей, чей труд в конструкторском бюро был лёгким и приятным дополнением к главному — семье. Что она будет делать одна с её скромной зарплатой оформителя? Даже с алиментами? Как вырастут мальчики без отцовского плеча? А их загородный домик, вечно требующий починки? Но всё это было лишь фоном для главной катастрофы: она любила этого человека. Любила его утро, его смех, его привычку читать вечером газету. Она не хотела и не могла представлять жизнь, в которой этого не станет.
Примерно через четверть часа в кухню вошёл Роман. Он блаженно потянул носом, и лицо его озарилось привычной, домашней улыбкой.
— Божественный аромат. Скоро к столу?
— Да, минут через тридцать. Мясо помельче нарезала, быстрее дойдёт… Кстати, кто звонил?
— Звонил?
— Ну да, по телефону.
— А… — он махнул рукой с такой лёгкой, естественной беззаботностью, что у Людмилы снова сжалось сердце. — С производства. Просили завтра на полдня заглянуть, партию пиломатериалов привезут.
— Но для этого же есть другие сотрудники, — её голос прозвучал чуть более резко, чем она хотела. — Мне не нравится, как часто тебя стали отрывать по выходным.
— Лето, отпускной сезон, все разъехались.
— Понятно…
— Людочка, ты чем-то расстроена? — он наклонился, пытаясь поймать её взгляд.
— Да нет, просто…
— Иди сюда. Ну же.
Он потянул её к себе, усадил на колени. Людмила упрямо смотрела в сторону, на медленно закипающую кастрюлю.
— Просто устала. Думала, завтра весь день вместе проведём, на дачу махнём.
— Но ты же сама завтра работаешь. Вечером и махнём.
— Ром…
— М-м?
— А ты меня любишь?
— Конечно, люблю. Что за вопросы?
— Просто давно не говорил…
— Люблю, солнышко. Люблю. И наших сорванцов люблю. Ты же знаешь — семья для меня всё. Знаешь что — иди, приляг немного, а я тут сам всё доделаю. Мясо уже посолено? Приправы добавлены?
— Нет ещё.
— Вот и отлично, я справлюсь. Иди отдыхай.
Он отпустил её, нежно коснувшись губами шеи. И впервые за долгие годы этот поцелуй вызвал в ней не тепло, а тихий, но отчётливый спазм отвращения.
Она лежала на диване в гостиной, наблюдая, как сыновья возводят башню из кубиков. Маркиза запрыгнула к ней на живот, принялась месить лапками, выпуская коготки. Людмила взяла её пушистые лапы, перевернула кошку на спину и погрузила пальцы в тёплый, шелковистый мех на животе. Их семья должна была уцелеть. Во что бы то ни стало. Но как верить его словам? Этой… Мирре он тоже твердил о любви! А что, если его чувства к той женщине глубже? Что, если она сумеет увести его? Делить мужа с другой? Мысль была невыносима. Людмила понимала: от соперницы нужно избавиться. Но так, чтобы не потерять при этом Романа. Он был ей нужен. Вывести его на чистую воду — риск. Стоило картам лечь на стол, и он мог уйти к той, к своей «настоящей» любви. Нет. Разговор предстоял один на один, только между ними, женщинами. Но для начала её следовало найти.
Утром Роман отвёл детей в сад, после собрался на «работу». Людмила позвонила в своё бюро: плохо себя чувствует, но работу выполнит дома, два плаката и поздравительный стенд к понедельнику будут готовы. Слава богу, они трудились в разных местах. Осознав, что для слежки у неё нет подходящей одежды, она постучала к соседке, маляру Анфисе, и, смущаясь, выпросила старый, вылинявший халат — якобы для покраски стены на службе.
— И платочек, Дуся, пожалуйста, голову прикрыть! Ну пожааалуйста!
Анфиса, удивлённая, дала и платок, ворча, что начальство у Людмилы жадное — не снабжает сотрудников формой. В этом нелепом облачении Людмила поспешила к детскому саду. Вскоре оттуда вышел Роман. Прячась в арках подъездов и за углами гаражей, она пустилась за ним в неловкую, полную унизительного страха погоню. Сперва он зашёл на рынок, к рыбным рядам, и купил большую, жирную селёдку. На мгновение Людмилу пронзила дикая мысль: его связь с какой-нибудь грубой, криклиной торговкой… Но нет, купив ещё связку бананов, он вышел за пределы рынка, свернул в лабиринт частного сектора. Здесь следить стало сложнее. Прячась за заборами, она на одном из поворотов потеряла его из виду. Значит, дом где-то здесь.
Она устроилась на скамейке в начале улицы. Два долгих часа она сидела, раздираемая картинами, что рисовало воспалённое воображение. Наконец, синие ворота распахнулись, и он вышел. Не один. Рядом с ним шла Она. В Людмилу бросило то в жар, то в холод. Сейчас она всё узнает! Но пара, не останавливаясь, проследовала дальше по улице, к небольшой рощице на окраине, где протекала речка. Людмила знала то место — они бывали там на пикниках с друзьями. Значит, пошли гулять, наслаждаться обществом друг друга… Рассмотреть ту женщину толком не удалось, лишь силуэт: стройная, высокая, почти вровень с Романом, светлые волосы. Людмила вернулась домой, переоделась и ушла в бюро — мало ли что, вдруг муж вернётся раньше и застанет её дома. Вечером, когда Роман вернулся, она, целуя его в щёку, чуть заметно принюхалась.
— От тебя, милый, каким-то рыбным духом веет…
— Коллеги угостили, селёдочкой побаловались, — солгал он без тени смущения.
— Ясно, — кивнула она.
Спустя неделю ей удалось разглядеть Мирру лучше. Роман вновь покупал селёдку, а у выхода его ждала Она: приятной, мягкой внешности, лет тридцати… любительница простой солёной рыбы. А ещё через несколько дней удача улыбнулась Людмиле: по дороге с работы она увидела эту женщину в оживлённой беседе… с её собственной подругой, Олесей! Проговорив минут десять, они расстались. Людмила, выждав момент, бросилась догонять подругу.
— Олесь! Здравствуй! Совсем меня забыла, не звонишь, не появляешься!
— Да брось, всего пару дней не виделись! — рассмеялась та.
— Уже думала, новая у тебя подружка завелась, меня сменила, — начала Людмила осторожно, подстраивая шаг.
— Кто?
— Да вон та, с которой ты только что беседовала, — невинно хлопая ресницами, сказала Людмила.
— А, Мирра? Да мы с ней с детства знакомы, на одной улице выросли.
— Красивая. На вид.
— Красивая, да невезучая. Одна с ребёнком осталась, мальчик слабенький, сердце больное, по больницам постоянно. Муж её бросил, уехал, да там и обосновался с другой. Вот теперь у Мирры новый роман, страстный такой. Говорит, тот готов ради неё на всё, даже семью оставить.
Людмила едва сдержала скрежет зубов, но улыбка на её лице стала ещё лучезарнее.
— И что? И как у них? Расскажи!
— Да тебе-то зачем? Ты же сплетни не жалуешь.
— Очень интересно! Выкладывай!
— Да зачем тебе это?
— Ты мне подруга или нет? — сыграла Людмила в лёгкую обиду.
— Ну подруга, конечно…
— Вот и расскажи. Я никому не передам, у нас общих знакомых с ней всё равно нет.
В последующие дни в душе Людмилы зрел план, сложный и отчаянный. Будучи натурой творческой, с тонкой душевной организацией, она позволила воображению выстроить целую пьесу в одном действии. Когда сценарий был готов, она, дождавшись короткого рабочего дня, отправилась в тот самый частный сектор. По дороге, с ироничной, горькой улыбкой, купила в киоске селёдку.
Ей повезло: Мирра была во дворе, полола грядки. Людмила, проходя мимо, сделала вид, что у неё закружилась голова, и схватилась за штакетник. Женщина была в двух шагах.
— Ой, девушка… Извините… Жара… Не могли бы воды подать?
— Конечно! — та сразу отозвалась, подбежала к забору, откинула проволочную петлю и впустила Людмилу во двор, усадив в тени развесистой яблони. — Сидите, я мигом!
Она вернулась с глиняной кружкой холодной воды. Людмила, изображая слабость, сделала несколько глотков, затем заглянула на дно и сделала драматичную паузу, широко раскрыв глаза.
— Вы видите? — шёпотом спросила она.
— Что? — нахмурилась Мирра, заглядывая в кружку.
— На дне… тень судьбы. Я… я кое-что вижу.
— Не верю я в эти гадания, — отрезала Мирра, но curiosity в её глазах была заметна.
— А зря. Я могу многое о вас рассказать.
— Да? — в голосе прозвучал вызов.
— В вашем сердце живёт старая, незаживающая рана. От предательства. Человек, которому вы доверяли, оказался далеко… и больше не ваш.
Мирра побледнела. Тогда Людмила, взяв её руку и делая вид, что изучает линии, начала сыпать подробностями, почерпнутыми у Олеси: о больном сыне, о шраме на ноге от детской операции, о любимой книге на прикроватной тумбочке. Лицо Мирры постепенно менялось, недоверие таяло, уступая место суеверному страху и надежде.
— А будущее? Что с будущим?!
— Всё будет хорошо, если поступите по совести. Я вижу мужчину возле вас. Но он — не ваш. Он крепко связан с другой. Его путь лежит не рядом с вами.
— Нет! — вырвалось у Мирры, в её глазах вспыхнул огонь. — У нас настоящие чувства! Он обещал! Я всё сделаю, чтобы он был со мной! Он будет моим!
— Не будет! Его судьба — с той, с кем он связан долгом и годами.
— Я разорву эти связи! У нас будет ребёнок! Он выберет меня!
— Не выберет!
— Выберет! Я не отступлю!
— Ах ты, гадюка! — вскричала Людмила, вскакивая. Вся её наигранная мистичность испарилась, уступив место яростной, животной правде. — А знаешь, что я ещё вижу? Что селёдочку ты обожаешь. Вот, получи! От мужа моего, с любовью!
Мирра, не понимая, отшатнулась, но удар свёртком пришёлся ей по плечу. Бумага разорвалась. Что-то безумное и древнее проснулось в Людмиле. Они сцепились, покатились по мягкой земле, и Людмила, захлёбываясь рыданиями и криком, лупила соперницу холодной, скользкой рыбой по спине, по рукам.
— За Романа моего! Змея подколодная! На! Думала, я вечно слепая останусь?! Он мой! Ищи себе свободного!
— Отстань! Сумасшедшая!
В какой-то момент рыбина выскользнула и упала в траву. Мирра, рыдая, пыталась вытереть лицо, испачканное землёй. Людмила, не помня себя, схватила селёдку и провела ей, как кистью, по лицу, шее, волосам плачущей женщины, пока та не забилась в истерике.
— Расстанешься с ним по-хорошему! Скажешь, что разлюбила! А если нет… я найду способ. Я всё сделаю, чтобы ты его больше никогда не видела. Поняла?
Мирра поднялась, дрожа. По её лицу, блестящему от слёз и грязи, стекала солёная влага.
— Я… я в милицию пойду! Я заявление напишу!
— Пиши! — задыхаясь, прошипела Людмила. — Но если мой муж узнает про этот визит… тебе не жить. Себя не жалко — пожалей сына.
Она выбежала за калитку. Всё её тело тряслось от адреналина и отвращения к самой себе. Она, всегда избегавшая конфликтов, воспитанная и тихая, только что вела себя как фурия с базара. Но она отвоевала своё. Грязно, жестоко, безобразно — но отвоевала.
Вскоре «срочные вызовы на работу» по выходным для Романа прекратились. Жизнь вошла в привычное русло. Муж был ласков, внимателен, и никакой тени печали в его глазах она не находила. От Олеси она узнала, что Мирра порвала с тем мужчиной, но подробностей не было. Людмила больше не интересовалась ею. Через год они всей семьёй переехали в другой город.
Их жизнь текла спокойно и светло, как полноводная река. Людмилу всё устраивало. Роман был тих, подчас задумчив, но разве это порок? Может, и были в его жизни другие увлечения, но Людмила предпочитала не знать. Самое удивительное ждало их через много-много лет, когда Роман, уже седой и хрупкий, лежал в больничной палате, и дни его были сочтены.
К нему пришла проститься пожилая, очень скромно одетая женщина. Людмила, по старой, горькой привычке, осталась за дверью. Она слышала тихие голоса, прерываемые молчанием, слышала его слабый, но тёплый шёпот: «Мирра… Прости меня…». Слышала её ответ, полный нежности и той самой, непрожитой, вечной печали. Когда женщина вышла, они встретились взглядами. Людмила с трудом узнала в этой измождённой, но до сих пор прекрасной старушке ту самую девушку с солёными волосами. Они сделали вид, что не узнают друг друга. Просто кивнули, как кивают чужим людям в больничных коридорах.
«А что, если это и была та самая, настоящая любовь? — пронеслось в голове у Людмилы, уже тоже седой, с лицом, изрезанным морщинами-картами прожитых лет. — Что, если он всё это время нёс в себе тихую, безнадёжную грусть по другой жизни? А бывает ли вообще что-то в этом мире без жертв?»
Она вернулась в палату, взяла его сухую, прозрачную руку в свои. Он открыл глаза, и в них не было ни упрёка, ни тоски — лишь глубокая, усталая благодарность и покой.
—
Они прожили вместе долгую жизнь. Не сказку, нет. Жизнь со своими трещинами и шероховатостями, с молчаливыми компромиссами и маленькими, бытовыми радостями. Они вырастили сыновей, нянчили внуков, красили ставни на даче, встречали рассветы и провожали закаты. И если в глубине души каждого из них жила своя, не произнесённая вслух печаль — его по несбывшемуся, её по недовершенному — то это была та цена, которую они заплатили за целостность того мира, что построили вдвоём. Мира, в котором звучал смех детей, пахло пирогами и свежей краской, где на старых фотографиях они всегда были вместе, улыбаясь в объектив. И в этом общем, выстраданном и таком дорогом мире была своя, особая, немеркнущая красота — красота верности не только друг другу, но и тем, кем они когда-то решили стать: мужем и женой, отцом и матерью, двумя берегами одной реки, несущими свои воды к одному, общему морю.
