Как королевская вдова обвела вокруг пальца весь совет, променяв трон на постель простолюдина, и в итоге ее тайные дети забрали себе корону
Тени уже давно спустились в покои, затянув стены шелковым сумраком, а пламя в камине трепетало, отбрасывая на полог кровати тревожные узоры. Он стоял перед ней, огромный и безмолвный, словно изваяние, высеченное из ночи. Его руки, сильные и грубоватые от привычки к мечу и луку, коснулись тончайшей ткани ее ночной сорочки. Касание было тихим, как дуновение, но она почувствовала его всем существом – кожей, замершим сердцем, дрожью, что пробежала по спине ледяной змейкой.
– Не бойся, не обижу, – прозвучал его голос, низкий и глухой, похожий на отзвук далекого грома за стенами замка.
Она не ответила. Екатерина Валуа, королева-вдова, дочь безумного французского короля и супруга легендарного героя, лишь закрыла глаза, утопая в исступленном, сладком ужасе этого мгновения. Его близость была осязаемой, как жар от огня, и столь же пугающей, и столь же желанной. В этой близости не было ни насилия, ни покорности – был лишь немой договор двух одиноких душ, нашедших друг друга в ледяном омуте королевского долга.
Она помнила иного. Генриха Пятого, победителя при Айзенкуре, чье имя заставляло трепетать целые королевства. Его ухаживания были подобны осаде неприступной крепости – методичные, неумолимые, выверенные дипломатией и подкрепленные лезвиями мечей. Переговоры о ее руке тянулись мучительно долго, превратившись в бесконечный торг: два миллиона золотых монет, земли Аквитании, древние права и короны. Он взял ее, как брал города – силой права победителя. Она же, юная французская принцесса, видела в нем не расчетливого правителя, а сказочного рыцаря, покорившего сердце и увезшего в далекую, туманную Англию, чтобы возложить на ее голову корону.
Торжество коронации было ослепительным. Генрих, желая, чтобы в тот день сияла лишь она одна, ее красота и ее новая власть, сам устранился от церемонии, положив начало новой традиции. Он одарил ее свободой устроить двор по своему вкусу, и вскоре вокруг молодой королевы с волосами цвета спелой пшеницы и лукавыми, страстными глазами закружился изысканный хоровод, наполненный французской речью, изящными манерами и тихим смехом. А меньше чем через год в резной колыбели уже посапывал крошечный Генрих, наследник двух корон.
Любовь заставила ее забыть о страхе и условностях. Когда Генрих вновь отбыл на войну во Францию, она, не в силах вынести разлуки, отправилась следом. Их встречу в походном лагере окружала ликующая радость. Несколько месяцев они были счастливы, как простые супруги, деля не только ложе, но и мысли, и надежды. Но август 1422 года принес с собой не сладкое вино, а горькую желчь. Король занемог. За четыре дня неумолимая болезнь, которую позже назовут дизентерией, иссушила тело героя и угасила свет в его глазах. Екатерина осталась один на один с холодом его руки и грузом своего нового предназначения.
Она привезла тело мужа в Англию, в страну, которая внезапно стала чужой и враждебной. Ей едва исполнился двадцать один год, а она уже носила траурные вуали вдовствующей королевы и тяжелый титул матери короля. Маленький Генрих Шестой был возведен на трон, но реальная власть оказалась в цепких руках герцогов Глостерского и Бедфорда – братьев покойного короля. Екатерину отстранили от регентства, мягко, но твердо отодвинув на обочину большой политической игры. Она была пешкой, но пешкой с королевским именем, а потому опасной. Слишком опасной.
Через три года поползли шепоты, ядовитые и осторожные. Шептали, что молодая вдова находит утешение в обществе Эдмунда Бофорта, честолюбивого и красивого юноши. Этого было достаточно. Парламент, будто спохватившись, принял закон: вдовствующая королева не могла вступить в новый брак без соизволения короля и его совета. Нарушительницу ждала полная потеря имущества и милости.
Екатерина поняла все без слов. Она затаилась, как раненая лань в чаще. Ее жизнь при дворе сына стала образцом смирения и покорности. Она тихо выполняла церемониальные обязанности, носила темные платья, опускала глаза в присутствии властных герцогов. Никто не мог предположить, что под этой маской безупречной скорби бьется живое, жаждущее тепла сердце. И что по ночам, когда замок погружался в сон, тяжелая дверь в ее покои бесшумно отворялась, впуская не призрак прошлого, а реальность настоящего.
Ее камердинер, Оуэн Тюдор, валлиец, был человеком из иного мира. Он не знал тонкостей придворных интриг, но знал цену молчанию и верности. Он был высок, могуч, и его сила была не грубой, а спокойной, как сила древнего дуба. Его руки, те самые огромные руки, умели нежно поправлять складки ее платья и с такой же уверенностью держать лук. Между ними не вспыхнул огонь страсти – он разгорался медленно, тлея в долгих взглядах, в случайных прикосновениях, в тишине, которая была красноречивее любых слов. Это была любовь, выросшая в тени, любовь-откровение, любовь-спасение.
Когда Екатерина осознала, что под сердцем носит новую жизнь, страх и радость смешались воедино. Скрывать рождение ребенка было безумием. И тогда королева, наученная горьким опытом, пошла на рискованную сделку. Безмолвный договор был заключен. Она не будет претендовать на власть, не станет афишировать свой союз, останется тихой тенью в углу. А могущественные герцоги закроют глаза на этот мезальянс, на этот «позорный» брак с простым землевладельцем из Уэльса. Для них это была идеальная развязка: королева-мать добровольно уходила с шахматной доски, связывая свою судьбу с человеком, не имевшим веса в их мире.
Так началась их тайная жизнь. Вдали от блеска Вестминстера, в уютных покоях, пропахших дымом очага и запахом свежего сена, Екатерина родила Оуэну семерых детей. Каждые роды были битвой, каждое рождение – чудом, вырванным у судьбы. Их дом наполнился смехом и плачем младенцев, шепотом нежных слов на смеси французского и мелодичного валлийского наречия. Здесь она была не королевой Валуа, а просто Катрин, любимой и любящей.
Но годы, проведенные в напряжении и страхе, и частые беременности истощили ее хрупкое здоровье. Последние роды стали для нее неподъемной ношей. Она угасала медленно, будто свеча на сквозняке. Три дня после появления на свет последней дочери Екатерина боролась, цепляясь за жизнь, за лица детей, за крепкую руку Оуэна, не отпускавшую ее ладонь. Но силы изменили ей. Она ушла тихо, как осенний лист, сорвавшийся с ветки.
И только тогда, когда ее не стало, тайное стало явным. Брак Екатерины Валуа и Оуэна Тюдора был признан официально. Король Генрих VI, ее первенец, проявил неожиданное великодушие и мудрость. Он признал своих сводных братьев и сестер, даровал им титулы и приблизил к себе. Из этого тихого, запретного союза, рожденного в шепоте ночи, выросла новая династия.
Годы спустя, когда отгремели бури войны Алой и Белой Розы и руины старого мира затянулись мирным зеленым покровом, на английский престол взошел Генрих Тюдор, правнук той самой тайной любви. Он объединил враждующие розы в новую эмблему – алую и белую на одном щите. И может быть, мудрость и мир, которые он принес разоренной стране, были отголоском той далекой истории, начавшейся с тихих слов в полумраке королевской опочивальни: «Не бойся, не обижу». Так из глубины веков, сквозь пелену слез и шепота занавесей, прорастает иногда прекрасное и прочное древо, чьи корни – в истинном чувстве, а крона – в самой истории.
