Заплатила цыганке пятьдесят рублей — она плюнула мне на ладонь и сказала, что умру в синей машине. Глупая баба с грязного рынка, от которой воняет дешёвыми духами и семечками, нагадала мне всю мою несчастную жизнь. А теперь я каждый день смотрю на свои мёртвые ноги и думаю, почему она не сказала главного — как отомстить той, кто сидел за рулём
На краю шумного районного рынка, там, где асфальт уступал место пыльной земле, а крики зазывал смешивались с запахом спелых фруктов и жареных семечек, сидела она. Полноватая женщина в пёстрой юбке и цветастом платке казалась таким же неотъемлемым атрибутом этого места, как потёртые прилавки или вечно мятый целлофан под ногами. Каждый день её неуклюжий стул появлялся у стены кирпичного ларька, а с закатом исчезал, уносимый парой смуглых мальчишек. Её чёрные, глубокие, как колодцы, глаза медленно скользили по толпе, выискивая подходящие лица. И вот её взгляд упал на двух девушек, и губы, иссушенные ветром, растянулись в приглашающей улыбке.
— Девочки, подойдите, погадаю! Всю судьбу расскажу, всю дорогу вперед освещу!
София с Ариной, сплетённые руками, собирались пройти мимо, хихикая от смущения. Но вдруг Арина задержала шаг, её лицо озарилось любопытством.
— А что, давай подойдём? Пусть скажет что-нибудь. Очень же интересно! Она Лике с нашего двора как-то накаркала про поездку за границу.
— Да всё это выдумки пустые, — возразила София, качая головой, — я не верю. И монет у меня с собой нет.
— Я заплачу! — воскликнула Арина, уже тяня подругу за рукав обратно, к пёстрой фигуре. — Сколько стоит нам двоим нагадать?
— Сколько сердце положит, красавицы, — оживилась гадалка, и браслеты на её запястьях мелко зазвенели.
Арина сунула ей в ладонь скомканную купюру. Женщина быстрым движением спрятала деньги в складки своей юбки и взяла протянутую руку Арины. Она долго водила жёстким пальцем по линиям на ладони, что-то бормоча себе под нос, а потом объявила, что Арине суждено носить много светлых одежд и что с замужеством лучше не торопиться до двадцати пяти весен, иначе радость может обернуться печалью.
София с неохотой протянула свою руку, разглядывая, как солнце играет в множестве стеклянных бусин на шее женщины, тонущей в складках второго подбородка. Гадалка взяла её холодные пальцы, взглянула на ладонь и вдруг резко откинулась назад, будто её ударило током. Вторая рука её инстинктивно вцепилась в ткань платья у сердца.
— Вот комедиантка, — мелькнуло в голове у Софии, но внутри всё же ёкнуло, поселилась смутная и необъяснимая тревога. Гадалка, нахмурив густые брови, снова склонилась над детской ладонью, вглядываясь так пристально, будто пыталась прочесть там крошечные, невидимые другим знаки.
— Ну что там видишь? Когда наша Софа засватанной будет? — с весёлым нетерпением спросила Арина, подмигивая подруге.
Женщина досадливо мотнула головой, и серёжки в её ушах закачались, будто встревоженные колокольчики.
— В повозку, что синим цветом выкрашена, не всходи. А если всойдёшь — больше с места не поднимется.
София резко отдернула ладонь, прижала её к себе, будто та внезапно обожглась. Что это за слова? Разве может машина быть причиной такого? Девчушку охватило внезапное, тошнотворное желание оказаться дома, под боком у матери, где пахнет пирогами и безопасностью. Мир вокруг померк, стал враждебным и чужим, и во всём этом была виновата Арина с её глупым любопытством! Как будто в подтверждение мрачным мыслям, сзади раздался низкий, проникающий в самую душу голос:
— Эй, девочка! Ты, светловолосая! Сколько тебе лет-то исполнилось?
— Двенадцать, — едва слышно ответила София.
Цыганка снова покачала головой, причмокнула губами, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на тяжёлую, невысказанную жалость.
Для взрослых дни похожи на гладкие речные камни, отполированные временем, — один за другим, неотличимые. В детстве же каждый миг — это целая вселенная, полная открытий, тревог и восторгов. Кошмары, в которых к Софии являлась та самая женщина с рынка, давно растворились в прошлом, вытесненные новыми переживаниями: первой влюблённостью, экзаменами, планами на будущее. Со временем ей стало казаться, что тот странный эпизод у рыночного ларька был просто сном, игрой перегретого на солнце воображения. А о синих машинах она и не вспоминала — никто ей таких и не предлагал.
В соседнем селе отгремели последние аккорды дискотеки, но небольшая компания всё не могла расстаться, растянув прощание на крыльце клуба. Хотя голова у Софьи и была тяжёлой от лёгкого вина, она понимала, что терпение бабушки, отпустившей её на вечерринку, на исходе, и в следующий раз уговорить её будет невозможно.
— Ребята, давайте уже, правда, пора. Меня ждут, заругают на чём свет стоит…
Самым трезвым среди них оказался Денис, ему и предстояло вести автомобиль. Выглядел он бледным и нездоровым. Старые зелёные «Жигули» сонно моргнули фарами, кряхтя, приняли на свои сиденья развесёлую молодёжь и нехотя тронулись в путь. Софья, как девушка Артёма, владельца машины, получившего её в подарок от отца, заняла почётное место рядом с водителем.
Узкая просёлочная дорога вилась меж тёмных полей, и автомобиль плясал по ней неуверенно, будто уставшая лошадь. Шестнадцатилетний Денис был неопытным водителем, но остальные и вовсе едва держались на ногах. Громкий смех, глупые шутки, музыка из телефона — всё смешалось в весёлый хаос, и рысканья машины казались лишь частью забавного приключения.
— Ну как, нравится, как машина ходит? Папаня хорошо её привёл в чувство? — с гордостью спросил Артём.
— Как новая, просто!
— Да уж… А ведь была когда-то ржавой развалюхой, синим ведром на колёсах.
В одном из самых тёмных закоулков памяти Софьи дрогнула и вспыхнула тонкая нить. Словно в огромном, погружённом в вековой мрак чертоге, в самом дальнем его конце зажглась одинокая свеча, отбрасывая тревожные тени.
— Какого… какого она была цвета, говоришь? — спросила Софья, и голос её прозвучал чужим, застывшим.
— Синего, Сонь, а что?
И в этот миг Денис, скорчившись, резко наклонился к рычагу коробки передач — его захлестнула внезапная тошнота. Софья с визгом отпрянула, вжавшись в холодную дверцу. Денис в судорожном спазме выпустил руль и беспомощно нажал на педаль газа. Автомобиль рванул вперёд, заскрипели покрышки, кто-то дико вскрикнул…
Последнее, что успела увидеть Софья, — это ствол старой берёзы, внезапно выплывший из темноты в свете фар и стремительно приближающийся. Потом мир взорвался оглушительным грохотом, звоном бьющегося стекла и всепоглощающей, бездонной чёрной тишиной.
Перед глазами у Софьи плыл и множился, как в калейдоскопе, куст хризантем. Каждый цветок был будто маленькое солнце, холодное и осеннее. Ей страстно захотелось прикоснуться к ним, вдохнуть их горьковатый, пряный аромат, напоминающий о чём-то безвозвратно ушедшем. Она издала неясный, хриплый звук, и мать, катившая коляску по аллее санатория, наконец, обратила на неё внимание.
— Что, милая? Цветочек хочешь? Понюхать?
Софья в ответ заморгала, слабо кивнула. Женщина оглянулась — аллея была пустынна. Она наклонилась над пышной клумбой и сорвала один цветок, пламенный, с лепестками, переходящими от золота к тёмному багрянцу в самой сердцевине.
— На, держи, — ласково прошептала она, поднося хризантему к бледному, почти прозрачному лицу дочери. Яркий запах ударил в ноздри, оживив какое-то давнее, счастливое воспоминание: та же осень, она, маленькая, в новом школьном платье, стоит с подругой у клумбы с астрами и собирает в спичечный коробок неповоротливых, мохнатых шмелей, которых они называли «барабанщиками».
Кривым, неловким движением Софья потянулась к цветку, и мать вложила прохладный стебель в её скрюченные, непослушные пальцы. По щеке Софьи скатилась слеза — слеза от этой невероятной, простой красоты и от боли, которая стала её постоянной спутницей. Мир, в который она вернулась после долгого забвения, обрушился на неё лавиной: ослепительный свет, оглушительные звуки, бесконечность пространства, в котором она была заточена в неподвижное тело. Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь ходил по твёрдой земле, а однажды проснулся на крошечном плотике посреди бушующего, незнакомого океана.
Четыре месяца стёрлись в череду белых стен, тихого жужжания аппаратуры и тиканья часов. Лишь недавно её начали вывозить на прогулки. Сегодня приехала мама. Они с отцом сменяли друг друга у её постели, и постепенно, медленно, как сквозь толщу льда, к Софье стало возвращаться сознание, а с ним — обрывки прошлого, всплывающие внезапно и бессистемно.
— Ну что, пора на процедуры? Поедем? — мягко спросила мать, разворачивая коляску.
Сердце Софьи сжалось. «Руки восстановим, но всё, что ниже талии… шансов нет», — таков был безрадостный вердикт врачей. Каждый день для неё был испытанием: болезненная гимнастика для пальцев, вытягивание застывших сухожилий, попытки заставить работать каждую мышцу, каждую клеточку, которая ещё помнила движение. Она была прикована к коляске, а впереди лежал долгий, изнурительный путь восстановления зрения, речи, хоть какой-то самостоятельности. Полнота осознания своей новой жизни ещё не накрыла её с головой — организм был в шоке, душа цеплялась за маленькие радости. Но это осознание придёт. Она ощутит себя птенцом, выпавшим из гнезда в холодную воду. Барахтаться или пойти ко дну? Бороться или сдаться?
Младенец в пелёнках разглядывал Софью с недетской серьёзностью, сводя белесые бровки. Софью пронзила чистота его взгляда, бездонного и мудрого.
— Топ-топ, топотушки! — приговаривала она, поддерживая малыша под мышки и заставляя его маленькие ножки притопывать по своим коленям. Ей так хотелось увидеть его улыбку. Но младенец был занят другим — он с любопытством протянул ручонку и ухватил цепкими пальчиками прядь её волос.
— Ой, нет, Серёженька, не надо так! — поспешила на помощь Арина, её старая подруга.
Она аккуратно высвободила волосы Софьи и взяла ребёнка на руки. Тот недовольно заёрзал.
— Ну, как ты тут? Чем дни-то наполняешь?
— А чем я могу их наполнить? Книги читаю… Вот, с мамой пельмени лепила, наловчилась.
— Читаешь? Ты же раньше терпеть не могла читать! Говорила, что это скучно и бесполезно.
— Это было сто лет назад, Риш. А теперь… теперь я уверена, что то, чем мы тогда жили, и было погоней за ветром.
— А сейчас ты, что, не ветер гоняешь? — Арина невольно бросила взгляд на коляску и бездвижные ноги под пледом.
Софья взглянула на подругу с тихой болью, и та смущённо прикусила губу. Да, в глазах большинства она теперь — испорченная вещь, человек, чья социальная роль сведена к нулю. Ей, Арине, поглощённой круговертью быта, навязанными целями и вечной гонкой, не понять, что для Софьи смысл жизни претерпел чудесную, страшную трансформацию. Ещё недавно и сама Софья думала так же, в первые месяцы отчаяния, когда её туманные шестнадцатилетние мечты о будущем — стремительном, ярком, полном событий — разбились вдребезги. Тогда ей казалось, что жизнь кончена.
Теперь жизнь для неё — это не гонка, а путь. Неспешное, внимательное путешествие, в котором ценно каждое мгновение: как солнечный луч падает на пол, как кот мурлычет у камина, как дрожит на ветру паутинка. Вчера у них вылупились цыплята. Софья помогала слабым, мокрым комочкам освободиться от скорлупы, а потом, когда они обсохли, превратившись в пушистые шарики, прижимала их к щеке, чувствуя нежное биение крохотных сердец.
Одно её печалило — быть обузой для родителей. Она видела тайную грусть в их глазах, замечала, как они преждевременно стареют от забот. Ради неё они продали городскую квартиру и переехали в небольшой дом у леса, где для неё было больше простора и воздуха.
— А у меня всё как в лихом детективе! — сменила тему Арина, тяжко вздыхая. — Муж мой связался с нехорошей компанией… с зелёным змием.
— Пьёт?
— Хуже! — Арина опустила глаза. — Всё, что было ценного, из дома повыносил, даже мою золотую цепочку, бабушкину, ночью стащил. А намедни пришёл сам не свой, глаза мутные… Искал топор, бормотал что-то страшное. Я, слава богу, давно его спрятала. Ох, скорее бы декрет закончился, на работу в регистратуру вернуться!
Софья смотрела на тёмные круги под глазами подруги, на её преждевременно постаревшее лицо.
— А помнишь, та цыганка тебе говорила не выходить замуж до двадцати пяти, — тихо сказала Софья. — Выходит, и о тебе она не соврала.
Арина раздражённо махнула рукой.
— Лучше бы о себе думала! Я её иногда на рынке вижу, стоит, руку протягивает. Пф!
— Правда? Она всё ещё там? — Сердце Софьи неожиданно и сильно забилось. В нём промелькнуло что-то вроде далёкого, призрачного зова. Почему?
— Ну, семью кормить надо. Только на паперти их дело и стоит, — уверенно заявила Арина. — Слушай… а я всё хотела спросить. Что ты видела тогда, когда… ну, когда спала так долго?
— Ничего. Просто выключили свет. Полная тьма. Но перед этим… я видела Дениса, того парня, что за рулём был. Я видела, как он… улетал куда-то. Мне очень хотелось последовать за ним, но мне сказали, что мне ещё рано. И потом — только тишина и мрак.
Арина резко побледнела, но Софья не заметила этого. Её мысли были далеко, они кружились вокруг образа женщины с рынка. Она поняла, что должна увидеть её снова.
Отец выгрузил лёгкую прогулочную коляску из багажника и помог Софье перебраться в неё.
— Всё, дальше я сама, — сказала она и, сделав усилие, привела в движение колёса.
На том самом месте у кирпичной стены, где когда-то восседала гадалка, теперь красовался яркий ларёк с игрушками. Сердце Софьи упало. Она медленно покатила дальше, ощущая на себе любопытные, а иногда и жалостливые взгляды прохожих. «Наверное, я похожа на диковинку», — с горечью подумала она.
И вдруг она увидела её. Она сидела на ящике у входа в магазин «Всё для сада и огорода», уныло щёлкая семечки. Женщина стала ещё массивнее, лицо её обвисло, но в глазах всё так же тлела та же самая усталая искорка. Софья, поравнявшись, струсила и проехала мимо.
— Эй, красавица! Вернись, судьбу расскажу! — лениво, по старой памяти, крикнула ей вслед знакомый хрипловатый голос.
Софья замерла. Волнение сдавило горло. Собрав всю свою волю, она медленно развернула коляску и подкатила поближе. В лице цыганки не мелькнуло ни искры узнавания. Софья молча протянула деньги. Та взяла её руку — ту самую, детскую ладонь, теперь исчерченную тонкими шрамами и прожилками. Она долго смотрела, водила своим грубым пальцем по линиям, хмурилась, а потом подняла на Софью свои глубокие, тоскливые глаза.
— Эту руку я уже когда-то видела.
Она ждала ответа, но Софья лишь молча смотрела на неё, и слёзы, предательски застилая взор, катились по щекам.
Женщина покачала головой, и складки на её шее заколыхались.
— Что же так, дитятко? Горы могла свернуть, да?
Софья закусила губу. Она пожалела, что приехала. Зачем снова бередить душу? Зачем искать подтверждение безнадёжности? Она сделала движение, чтобы уехать, но гадалка не отпускала её руку.
— Ты сдалась, — констатировала женщина не без грусти. — Ведь сдалась, я вижу.
— Мне сказали, что шансов нет… — прошептала Софья.
— Много они понимают! — фыркнула цыганка и задумалась, глядя куда-то поверх крыш. — Поезжай к другим лекарям. Те, что под крышей красной, с четырьмя большими глазами-окнами.
— А где они?.. Но у нас нет таких денег.
— Откуда в прошлый раз пришли, оттуда и придут. Поезжай, голубка… — женщина с неожиданной нежностью похлопала её по ладони и отпустила руку.
Софья возвращалась к машине отца как в тумане. Она знала, о каких лекарях шла речь — о дорогом частном центре в Москве, о котором когда-то говорила её тётя. Но после всех затрат родители ни за что не согласятся просить помощи снова…
Софья проснулась на рассвете. Она лежала в своей палате в реабилитационном центре «Зелёные дубравы», куда её всё-таки удалось устроить благодаря помощи родных и чудом найденным средствам. За окном занималась утренняя заря. Небо было холодным, прозрачно-розовым, словно лепесток гигантской лилии. Вот бы сейчас встать и пройтись босиком по траве, ощутить, как хрустит под ногами иней, как холодная роса щекочет пятки… Она представила, как от этого холода задрожали бы, сжались её пальцы на ногах… Она почувствовала бы это… Почувствовала бы… Чувствует? Софья с удивлением перевела взгляд на свои ступни, укрытые лёгким одеялом. Ей показалось… или нет? Она собрала всё своё внимание, всю силу мысли, всю надежду, теплившуюся в сердце, как ту самую свечу в темноте. И тогда, медленно, почти невероятно, она увидела, как на её левой стопе дрогнул и слегка согнулся один, совсем один палец.
Это не было чудом исцеления. Это было чудом надежды. Тоненький ручеёк, пробившийся сквозь толщу льда. Знамение, что жизнь, даже в самых своих тёмных и стеснённых проявлениях, продолжает свой тихий, упрямый бег. Софья закрыла глаза, и на её губах расцвела улыбка — первая по-настоящему лёгкая улыбка за долгое, долгое время. За окном небо разгоралось, окрашивая стены палаты в нежные персиковые тона. День, полный боли, усилий и маленьких побед, только начинался. Но в её мире, в мире, границы которого измерились не шагами, а биением сердца и силой духа, уже взошло солнце. Оно светило не сверху, а изнутри, согревая холодные пальцы на ноге и обещая, что весна, пусть и запоздалая, непременно придёт в её заснеженную вселенную.
