Ты решил, что я — сиделка по наследству? Перевести маму после инсульта через полстраны, чтобы я выносила горшки? Гениально! Звони сестре — её очередь нести дежурство по родственным чувствам
Дверь захлопнулась, и в прихожей воцарилась тишина — густая, звонкая, наполненная отзвуками только что отгремевшей бури. Варвара облокотилась о прохладную поверхность двери, ощущая, как дребезжит в жилах адреналин, как стучит в висках отголоском ярости и боли. Она зажмурилась, пытаясь уловить в этой новой, непривычной тишине хоть намек на успокоение, но слышала лишь собственное дыхание — прерывистое, неглубокое.
Пронзительный звонок мобильного телефона разрезал уютную вечернюю тишину квартиры, как скальпель, оставляя после себя незримый, но ощутимый шрам. Варвара вздрогнула, едва не выронив из рук фамильную фарфоровую кружку с дымящимся чаем, в котором плавали тонкие полупрозрачные лепестки жасмина. На экране высветилось знакомое фото — улыбающийся мужчина на фоне гор. Странно. Арсений должен был вернуться с работы только через два часа, а звонил он обычно лишь в экстренных случаях.
— Да, Арсений, что случилось? — спросила она, смахивая с экрана несуществующую пылинку.
Голос в динамике звучал сбивчиво, на фоне слышался глухой гул мотора, шуршание шин по мокрому асфальту и навязчивое, ритмичное пиканье поворотника.
— Варя, слушай, тут такое дело… Мы уже подъезжаем. Дверь в тамбур открой и лифт грузовой вызови, чтобы на этаже стоял. Одному не справиться, спину прихватило, пока грузили.
— Кто «мы»? — Варвара напряглась, медленно опуская кружку на стол из темного дуба. Внутри, где-то под ребрами, зашевелилось нехорошее предчувствие, холодное и скользкое, словно речная рыба в мутной воде.
— Ну мы… Я и мама, — Арсений выдохнул это быстро, скороговоркой, надеясь проскочить опасный момент. — Врачи сказали, выписывать пора, динамика положительная, но уход нужен постоянный. Реабилитационный центр нам не по карману сейчас, ты же знаешь, цены там конские. В общем, я её забрал. Везу домой.
В квартире повисла пауза, настолько плотная и тягучая, что, казалось, в воздухе можно было вешать топор. Варвара смотрела на кухонные часы в медном корпусе. Секундная стрелка дергалась, отмеряя мгновения, в которые её привычная, выстроенная с таким трудом жизнь рушилась, погребенная под чужим, холодным эгоизмом. За окном ранние сумерки окрашивали небо в цвет мокрого асфальта, и первые огни в окнах соседних домов казались одинокими и печальными.
— Ты совсем с ума сошел?! Тащить сюда свою мать после инсульта, чтобы я за ней горшки выносила?! У тебя есть сестра, пусть она и ухаживает! Я тебе не сиделка и не медсестра, я на это не подписывалась!
— Варя, не ори! — рявкнул в ответ Арсений, и в его тоне прорезались истеричные, высокие нотки. — Таксист и так косится. Куда я её дену? На помойку? Сестра в другом городе, у неё трое детей, ей некогда. А ты все равно дома вечером сидишь. Не начинай концерт, мы через пять минут будем во дворе. Выходи встречать, она тяжелая.
Связь оборвалась. Варвара оцепенела, глядя на погасший экран, в котором отражалось её собственное, искаженное гримасой неверия лицо. Кровь стучала в висках гулким, тяжелым молотом. Он не спросил. Он даже не попытался обсудить это. Он просто поставил её перед фактом, как безмолвную прислугу, как предмет мебели, который можно переставить или нагрузить по своему усмотрению. Арсений прекрасно знал, какие «тёплые» отношения связывали его жену и Марину Сергеевну. Свекровь, властная женщина с вечно поджатыми, тонкими губами, годами отравляла жизнь Варваре мелкими, ядовитыми уколами, презрительными взглядами и комментариями о её «неудачной породе». И теперь этот человек, превратившийся в беспомощное, требовательное тело, должен был лечь в их гостиной, требуя круглосуточного внимания, впитывая в себя пространство и воздух.
Варвара резко встала, и стул с глухим стуком опрокинулся на паркет. Ярость, горячая и ослепляющая, словно вспышка магния, вытеснила страх и растерянность. Никаких «потерпим». Никаких «это же мама». Хватит. Сегодня хватит.
Она не стала ждать их в квартире. Мысль о том, что Арсений откроет дверь своим ключом и вкатит коляску в её чистую, пахнущую воском и лавандой прихожую, была невыносима. Варвара схватила с вешалки длинное, шерстяное пальто, накинула его прямо на домашнюю футболку, сунула босые ноги в замшевые лоферы и выскочила на лестничную площадку, где уже пахло сыростью и остывающим металлом.
Лифт полз вниз мучительно медленно, поскрипывая тросами. Варвара смотрела на своё отражение в зеркальной стене кабины: растрепанные каштановые волосы, горящие темным огнем глаза, сжатые в тонкую, бледную линию губы. Она не узнавала себя. Раньше она всегда сглаживала углы, терпела, молчала ради мира в семье, ради иллюзии стабильности. Но мир кончился, растворился ровно в ту минуту, когда Арсений решил распорядиться её жизнью без её ведома, как хозяин распоряжается вещью.
Улица встретила её промозглым осенним ветром, несущим с собой мелкую, колючую изморозь и запах тлеющей где-то листвы. Небо, затянутое тяжелыми, свинцовыми тучами, нависало над серыми многоэтажками, прижимая их к земле. Двор, заставленный машинами, напоминал лоскутное одеяло из железа и стекла. Воздух пах выхлопными газами, сырой землей и далекой, но неотвратимой зимой. Варвара встала у самой двери подъезда, скрестив на груди руки, превратившись в живой, неподвижный монумент непримиримости, в изваяние из холодного мрамора.
Через пару минут во двор, вихляя между припаркованными иномарками, вкатилось грязное, забрызганное по самую крышу такси с желтыми шашечками, потускневшими от грязи. Машина резко затормозила у самого пандуса, едва не заехав колесом в глубокую, темную лужу. Водитель, хмурый, грузный мужчина в засаленной кепке, тут же выскочил наружу и дернул крышку багажника, всем своим видом показывая, как ему не терпится поскорее избавиться от проблемных, неудобных пассажиров.
Арсений выбрался с пассажирского сиденья. Он выглядел жалким, суетливым и растерянным. Дорогое шерстяное пальто было расстегнуто, шелковый шарф сбился набок, в глазах — панический, бегающий блеск загнанного в угол зверька. Он бросился к багажнику, пытаясь вытащить оттуда громоздкую, стальную складную коляску, которая зацепилась колесом за обшивку и не желала покидать свое убежище.
— Черт, да что ж такое… — бормотал он, дергая металлическую конструкцию, его пальцы скользили по мокрому металлу. — Варя! Ну слава богу, вышла. Давай, помогай! Держи эту штуку, я сейчас сумки достану, там памперсы и пеленки, их нельзя на мокрое ставить.
Он говорил быстро, торопливо, не глядя ей в глаза, словно ничего не произошло, словно этот скандальный разговор по телефону был просто досадными помехами на линии, не стоящими внимания. Арсений уже привычно, автоматически перекладывал ответственность на неё, уверенный, что прилюдно, на глазах у таксиста и возможно соседей, она не станет устраивать сцен, побоится осуждения, уступит под тяжестью навязанной роли.
Варвара не сдвинулась с места. Она стояла на невысоком крыльце, возвышаясь над суетящимся мужем, и резкий, порывистый ветер трепал полы её незастегнутого пальто, забираясь под ткань холодными лапами.
— Я ни к чему не притронусь, Арсений, — произнесла она ровным, ледяным тоном, который перекрыл шум работающего двигателя и шелест падающих с кленов редких капель. — Ни к чему.
Арсений замер, держа в руках тяжелое, резиновое колесо от коляски. Он наконец поднял голову и посмотрел на жену. На его лице застыла глупая, вымученная растерянная улыбка, которая тут же начала сползать, уступая место раздражению и злости, проступающей на скулах красными пятнами.
— Ты чего начинаешь? Люди смотрят! — прошипел он сквозь зубы, кивнув на таксиста, который уже выгружал на мокрый, потрескавшийся асфальт огромные клетчатые баулы, набитые старым тряпьем, пахнущие нафталином и затхлостью. — Мать в машине, ей сидеть больно. У нас время идет!
— Пусть идет, — Варвара даже не моргнула. Её взгляд был прозрачным и твердым, как лед. — Загружай все обратно. В мой дом вы не войдете. Ни ты, ни твоя мать, ни эти вонючие сумки.
Из приоткрытого заднего окна такси донеслось недовольное, тягучее мычание, переходящее в плаксивый, беспомощный стон. Марина Сергеевна, почувствовав заминку, начала подавать голос. Этот звук, раньше такой властный, резкий и режущий, теперь был жалким, сиплым, но от того не менее требовательным и настойчивым.
Арсений дернулся, услышав мать, и его лицо пошло неровными, красными пятнами, будто его ошпарили кипятком.
— Варвара, прекрати истерику! — рявкнул он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, над двором, над женой. — Ты не имеешь права! Это моя мать! Ты обязана мне помочь! Мы семья или кто?!
— Семья? — Варвара горько, беззвучно усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика, любого громкого скандала. — Семья — это когда решения принимают вместе, советуясь, прислушиваясь. А ты решил, что нашел удобную, бесплатную прислугу. Ты ошибся адресом, дорогой. В этой гостинице мест нет и не будет.
Таксист, докурив короткую, потрескивающую сигарету, демонстративно сплюнул под ноги, оставив на асфальте темное влажное пятно, и громко, с силой хлопнул ладонью по крыше своей машины: — Эй, семейство! Разбирайтесь быстрее! У меня заказ горит, мне простой никто не оплатит. Выгружаем бабку или как?
Арсений затравленно, по-собачьи оглянулся на водителя, потом снова на жену, которая стояла перед тяжелой дверью подъезда непробиваемой, молчаливой стеной. В его глазах, широко распахнутых, читался ужас медленного, но верного осознания того, что простой, грубый план «поставить перед фактом» трещит по всем швам, рассыпается, как карточный домик под порывом этого ледяного, осеннего ветра.
Таксист, здоровый, грузный детина с красным, обветренным лицом, окончательно потерял и без того скудное терпение. Он резко, с силой хлопнул дверью водительского места, так, что вся машина качнулась на рессорах, и тяжело, вразвалку обошел капот, подходя к Арсению вплотную. Его тяжелый, уставший взгляд не предвещал ничего хорошего.
— Слышь, мужик, мне ваши семейные разборки до лампочки, — пробасил он, сплевывая на асфальт еще раз. — У меня счетчик не резиновый, а следующий заказ в соседнем районе горит. Либо ты сейчас выгружаешь свой табор, либо я выгружаю его сам. Прямо в лужу. Понял?
Арсений затравленно, торопливо кивнул, вытирая пот со лба, смешанный с каплями дождя, рукавом дорогого, но безнадежно промокшего пальто. Он метнулся к заднему сиденью, выхватил оттуда объемистый, громко шуршащий пакет из плотного полиэтилена, сквозь мутную поверхность которого просвечивали коробки с лекарствами, блистеры таблеток и упаковки урологических прокладок, белые и безликие.
— Варь, на, возьми! — он буквально подбежал к жене, пытаясь всучить ей этот пакет, словно эстафетную палочку, символ передачи тяжкого груза. — Тут таблетки, их по часам пить надо, и документы. Держи, говорю! Мне надо мать вытащить!
Варвара сделала плавный, почти элегантный шаг назад, демонстративно убрав руки за спину и сцепив их в замок. Её лицо, бледное и высокомерное, выражало брезгливость, граничащую с физической, подступающей к горлу тошнотой. Пакет повис в воздухе между ними, жалкий и нелепый. Арсений, не ожидавший такого спокойного, леденящего отказа, по инерции шагнул вперед, споткнулся о край тротуарной плитки и едва не выронил ношу в грязную воду.
— Я не коснусь этого, Арсений, — произнесла она тихо, но каждое её слово падало тяжелым, отполированным камнем в мутную воду под ногами. — Ты, кажется, оглох или разучился слышать. Я не буду брать её вещи. Я не буду стирать её простыни. Я не буду подавать ей стакан воды. Ничего из этого не будет.
— Да что с тобой такое?! — взвыл муж, и в его голосе прорезались визгливые, сдавленные ноты отчаяния и неподдельного ужаса. — Это же человек! Она больная, она беспомощная! У неё инсульт был, она половину не соображает! Где твое сострадание, Варвара? Ты же женщина!
— Сострадание? — переспросила Варвара, и её глаза, темные и глубокие, сузились, став похожими на лезвия. — А где было её сострадание, когда она три года назад на моем дне рождения, при всех гостях, назвала меня «бракованной», «пустым цветком»? Когда она втихомолку желала тебе найти нормальную бабу, которая родит, а не эту «бесплодную ветку»? Ты забыл, Арсений? А я помню. Каждое ее слово, каждый взгляд, полный яда, помню. Они вросли в память, как осколки стекла.
Арсений поморщился, скривился, как от внезапной, острой зубной боли.
— Ну начинается… Старая, заезженная песня, — он махнул рукой с пакетом, едва не задев Варвару по лицу шуршащим углом. — Она старый человек, у неё характер сложный, да! Ну ляпнула, не подумала! Она добра нам желала, просто по-своему, по-деревенски! Нельзя же злобу годами копить, как клад!
— Добра? — Варвара рассмеялась, коротко, сухо и страшно, и этот смех прозвучал как хруст льда. — Она меня ненавидела, Арсений. Откровенно, чисто, без примесей. Она приходила в наш дом и проверяла пыль пальцем на верхних полках шкафов. Она выбрасывала в мусорный бак мои книги, потому что они ей не нравились. Она настраивала тебя против меня каждый божий день, шепча тебе на ухо свои ядовитые советы. И ты молчал. Ты всегда молчал, потому что боялся мамочку расстроить, вызвать её гнев. А теперь ты хочешь, чтобы я за ней ухаживала? Чтобы я мыла, кормила, поила ту, кто меня с грязью смешивал? Нет уж. Увольте. Игра без правил закончилась.
Дверь такси распахнулась шире, с резким скрипом, и оттуда пахнуло тяжелым, спертым запахом залежалого тела, дешевых лекарств, камфорного спирта и немытой старости. Марина Сергеевна, видимо, устав ждать и чувствуя нарастающий хаос, завозилась на сиденье, издавая хриплые, булькающие звуки. Её лицо, перекошенное после удара, бледное и обвисшее, показалось в проеме. Один глаз, мутный и влажный, смотрел прямо, второй косил куда-то в сторону, в пустоту; рот был полуоткрыт, из угла стекала тонкая нить слюны. Увидев Варвару, она вдруг замычала громче, напряглась, и в этом хрипе не было просьбы о помощи — в нем была всё та же старая, въевшаяся в подкорку, не умершая даже после болезни злоба.
— Э-э-э… ы-ы-ы… — сипела старуха, пытаясь поднять здоровую, костлявую руку и указать на невестку дрожащим, скрюченным пальцем. Жест был обвиняющим, проклявающим.
— Видишь? — тихо, почти нежно кивнула Варвара в сторону свекрови. — Она меня узнала. Сквозь туман болезни, сквозь боль и беспамятство. И она всё ещё меня ненавидит. Даже в таком, полуразрушенном состоянии. Ты хочешь притащить этот живой комок немой, но жгучей ненависти в нашу гостиную, в нашу спальню, в воздух, которым я дышу?
— Это моя мать! — заорал Арсений, теряя последние остатки самообладания, и его голос сорвался на визгливую, неприятную тональность. Он швырнул пакет с лекарствами прямо на мокрое, грязное крыльцо, к самым ногам жены. Упаковка с памперсами лопнула по шву, и белые, стерильные изделия вывалились наружу, падая прямо в черную, маслянистую грязь. — Ты обязана! Мы женаты! В горе и в радости, в болезни и в здравии, помнишь?! Клятву давала!
— В горе — да, — отрезала Варвара, перешагивая через рассыпанные, белеющие в темноте памперсы, как через обычный, никчемный мусор. — В болезни — возможно. Но в чужом, навязанном идиотизме — нет. Ты не спросил меня. Ты решил всё за меня, думая лишь о собственном удобстве, о спокойствии своей совести. Ты думал, что я проглочу, как всегда, молча, с опущенной головой. Но чаша переполнилась, Арсений. Она перелилась через край и разлилась вот этим черным дождем.
Таксист, наблюдавший за этой сценой с мрачным, отрешенным видом, сплюнул в последний раз и тяжело шагнул к открытой задней двери.
— Короче, цирк окончен, представление давали — расходитесь, — рявкнул он, и его бас пробился сквозь шум ветра. — Я её выгружаю. Куда вы её денете потом — хоть в кусты, хоть в космос, хоть под забор — мне абсолютно плевать. Время мое вышло.
Он грубо, без церемоний и сантиментов, схватил Марину Сергеевну под мышки, его большие, красные руки впились в тонкую ткань больничного халата, и начал тянуть её из салона. Старуха испуганно, по-звериному взвыла, её беспомощные, одеревеневшие ноги волочились по пластиковому порогу автомобиля, цепляясь за него.
— Осторожнее! Вы что делаете?! — кинулся к нему Арсений, бросив наконец попытки достучаться до совести или страха жены. — Ей же больно! Коляску! Дай сначала разложить коляску!
Арсений судорожно, с проклятьями пытался разложить на луже инвалидное кресло, но механизм, видимо, заело от сырости или небрежного обращения. Он дергал рычаги, матерился сквозь стиснутые зубы, пинал непослушное колесо ногой дорогого ботинка. Дождь усилился, превращаясь в холодный, непрерывный ливень, который моментально промочил тонкое пальто Арсения насквозь, прилип к телу, обрисовав жалкие, ссутулившиеся плечи. Он выглядел как загнанный, мокрый пёс, пытающийся спастись на тонущем корабле, хватающийся за соломинки.
Варвара смотрела на это с ледяным, почти отстраненным спокойствием. Внутри у неё всё выгорело дотла. Ни искры жалости, ни тени желания помочь, ни даже горького, черного злорадства. Только огромное, всепоглощающее, физическое желание, чтобы это всё исчезло. Чтобы этот кошмар, эта унизительная сцена закончилась, и она могла вернуться в свою теплую, тихую, чистую квартиру, где пахнет чаем с жасмином, воском и бумагой, а не мочой, корвалолом и отчаянием.
— Арсений, — сказала она громко, звучно, перекрывая нарастающий шум дождя, бьющего по жестяным козырькам, и стоны свекрови, которую таксист уже практически вывалил на мокрый асфальт, лишь одной рукой придерживая, чтобы та не рухнула полностью. — Ты совершил роковую, глупейшую ошибку. Ты привез её не туда. Ты привез её к порогу, за которым для тебя ничего нет.
— Заткнись! — рыкнул на неё муж, наконец-то, с громким щелчком справившись с фиксатором коляски. — Просто заткнись и открой дверь! Я сейчас её посажу, и мы зайдем. И ты, сука, будешь помогать, или я за себя не ручаюсь!
Он впервые за все десять лет брака назвал её так, этим грубым, грязным словом. Варвара даже не моргнула, не дрогнул ни один мускул на её лице. Это слово, словно острый нож, окончательно и бесповоротно перерезало тот последний, тонкий, истончившийся до предела канат, который еще хоть как-то, иллюзорно связывал их.
— Не зайдете, — спокойно, с ледяной уверенностью ответила она, глядя, как он, кряхтя и надрываясь, пытается пересадить грузное, обмякшее тело матери в раскрытое кресло. Голова Марины Сергеевны безвольно моталась, как у тряпичной куклы, с синих, отвисших губ капала слюна, смешиваясь с дождевой водой и стекая на промокший халат. — Ключи у тебя есть?
Арсений замер в нелепой, полуприсевшей позе, держа мать на весу. Его глаза, широко распахнутые, вдруг расширились еще больше, отражая вспышку животного, панического страха. Он начал судорожно, торопливо хлопать себя по карманам пальто, брюк, чуть не выронив старуху, которая глухо ахнула. Карманы были пусты. В них звенели лишь мелочь и брелок.
— Ключи… — прошептал он, и лицо его стало землистым, мертвенным. — Они… они на прикроватной тумбочке остались. Я утром, в спешке забыл… Варя, открой дверь! Открой сейчас же!
— Нет, — Варвара медленно, с достоинством покачала головой. Капли дождя застревали в её ресницах, словно слезы, но она не плакала. — Ты не понял сути. Ты не войдешь. Точка.
Она развернулась, чтобы уйти в спасительную темноту подъезда, но Арсений, бросив мать наполовину в кресле, наполовину на весу, рванулся к ней, дико, по-медвежьи, хватая её за рукав пальто. Его длинные, холодные пальцы больно, до синяков впились в её руку сквозь толстую ткань.
— Стоять! — прохрипел он, брызгая ей в лицо мелкой слюной и запахом перегара. — Ты никуда не пойдешь! Ты сейчас откроешь эту чертову дверь, и мы будем жить как нормальные, порядочные люди! Ты слышишь меня?!
Варвара резко, с силой дернула рукой, освобождаясь от его цепкого, влажного захвата. Её движение было отточенным и резким.
— Как люди? — переспросила она, глядя ему прямо в перекошенное гримасой бессилия лицо, в глаза, полные ненависти и страха. — Люди договариваются. Люди уважают выбор друг друга. Люди не используют ближних, как расходный материал. А ты, Арсений, решил меня использовать, как удобный, многофункциональный инструмент. Ты думал, я безропотная овца, которую можно вести на заклание? Ты жестоко ошибся.
Желтое такси, обдав их на прощание густой порцией сизого, едкого выхлопа, рвануло с места, разбрызгивая веером грязные лужи. Они остались одни посреди серого, пустынного, продуваемого всеми ветрами двора. Картина была гротескной и пронзительно печальной: мокрый, взъерошенный, потерявший весь свой лоск мужчина в дорогом, но безнадежно испорченном пальто, сгорбленная, маленькая старуха в инвалидном кресле, похожая на забытый, брошенный узел со старым тряпьем, и женщина, стоящая перед ними неподвижно, с видом судьи или палача, уже опустившего незримый, но окончательный топор.
Арсений, тяжело и шумно дыша, поправил сползший, промокший насквозь плед на коленях матери. Та сидела, свесив голову набок, и издавала глухие, булькающие, похожие на стон звуки. Дождь барабанил по пластиковому навесу коляски, стекал с него ручьями. Прическа Арсения превратилась в прилипшие к черепу мокрые, темные пряди, по которым непрерывно стекала вода, попадая за воротник, вызывая дрожь. Он вытер лицо мокрой, дрожащей ладонью и посмотрел на жену взглядом, в котором детское отчаяние смешивалось с холодной, отчаянной расчетливостью игрока, ставящего на кон последнее, что у него есть.
— Варвара, хватит ломать эту дешевую комедию, — начал он, стараясь перекричать завывающий в проводах ветер, вложив в голос остатки убедительности. — Ты все равно откроешь. Потому что у тебя нет другого выхода, другого выбора. Я все продумал до мелочей.
— Продумал? — переспросила Варвара, не меняя своей безупречной, отстраненной позы. — Это интересно. Поделись тогда своим гениальным бизнес-планом, Арсений. Послушаем.
Арсений шагнул к ней ближе, понизив голос до сдавленного, доверительного шепота, словно собирался сообщить государственную или военную тайну.
— Я с понедельника перевожусь на новый, перспективный объект. Дальние, длительные командировки. График — две недели там, три дня здесь. Деньги совсем другие, Варя. В два, а то и в два с половиной раза больше, чем я получаю сейчас. Этого хватит с лихвой и на дорогие лекарства, и на специальное питание, и на коммуналку, и на тебя. Будешь ни в чем не нуждаться.
Варвара слушала, и её тонкие, темные брови медленно, едва заметно поползли вверх. Пазл, жуткий и безобразный, наконец складывался в единую, ясную картину. Вот почему он молчал последнюю неделю, избегая разговоров, погруженный в себя. Вот почему он был так странно, неестественно спокоен по вечерам, глядя в одну точку.
— Командировки? — медленно, растягивая слова, повторила она. — То есть, ты привозишь лежачую, тяжелобольную мать в мою квартиру, в мое пространство, а сам благополучно уезжаешь в светлые дали зарабатывать свои «большие деньги»? А кто будет с ней здесь двадцать четыре часа в сутки? Кто будет менять памперсы, кормить с ложки, слушать её стоны?
— Ну… ты, — Арсений пожал плечами, будто речь шла о поливе цветов или выносе мусора, о простой, рутинной домашней обязанности. — Я уже все посчитал, прикинул. Твоя зарплата в этом офисе — копейки, слезы. Мы на бензин для моей машины больше тратим. Тебе нет никакого смысла там горбатиться, выслушивать придирки начальства. Уволишься, будешь дома, хозяйством заниматься, за мамой присмотришь. Моих денег нам за глаза хватит на все, ты ни в чем нуждаться не будешь. Я же о нас забочусь! О нашем будущем!
Варвара почувствовала, как земля буквально уходит из-под ног, как опора, на которой держался её мир, рассыпается в пыль. Дело было даже не в Марине Сергеевне, не в ее ненависти и болезнях. Дело было в том, что её муж, человек, с которым она делила постель, планы, мечты и жизнь, за её спиной не просто принял решение о переезде больной родственницы — он полностью, без тени сомнения, распланировал и перечеркнул её, Варварину, собственную жизнь. Он решил, что её работа — ничто. Что её карьера, её маленькие профессиональные успехи — это блажь, не стоящая внимания. Что её единственное настоящее предназначение — быть тихой, покорной обслугой для его семьи, фоном, на котором разворачивается его жизнь.
— Ты… — Варвара задохнулась от волны возмущения, горячей и горькой, но быстро, усилием воли взяла себя в руки, выпрямила спину. — Ты решил за меня, что я уволюсь? Ты решил, что я стану сиделкой, прикованной к дому, для человека, который меня презирает, пока ты будешь строить свою карьеру в далеких, интересных командировках? Ты себя слышишь, Арсений? Ты понимаешь, что произносишь?
— А что здесь такого, что плохого?! — Арсений искренне, по-детски не понимал её реакции, её ужаса. — У Светланы трое детей, она в однокомнатной квартире живет, куда ей еще мать брать? А у нас просторная двушка, детей нет, ты свободна как птица. Это же логично, Варя! Абсолютно железная, разумная логика! Почему ты такая эгоистка, не можешь поступиться своими капризами ради семьи?
При упоминании сестры Арсения, Светланы, Марина Сергеевна в коляске вдруг оживилась, встрепенулась. Услышав любимое имя дочери, она с трудом подняла тяжелую голову. Её мутный, затянутый пеленой взгляд с усилием сфокусировался на фигуре невестки. Узнавание, ясное и отчетливое, проступило на перекошенном лице, и оно скривилось в знакомой, отвратительной гримасе ненависти и брезгливости.
— Э-э-та… — прохрипела старуха, снова тыча скрюченным, дрожащим пальцем в сторону Варвары. — Убе-е-ри её… Не на-а-до её…
Она попыталась плюнуть в сторону невестки, но сил не хватило, и слюна просто потекла по отвисшему, небритому подбородку. Даже сейчас, будучи развалиной, почти растением, она не хотела видеть Варвару, не желала её присутствия. Но Арсений упорно «не замечал» этого, не желал видеть очевидного.
— Видишь? Мама нервничает из-за твоей истерики! — упрекнул он жену, как упрекают непослушного ребенка. — Светка не может, у неё своя семья, дети! А ты чем занята? Своими отчетами, своими никому не нужными графиками и бумажками?
Это стало последней каплей, переполнившей чашу. «Семья, дети». Волшебная, универсальная фраза-отмазка, которая в системе координат его семьи автоматически делала его сестру святой, неприкосновенной мученицей, а Варвару — пустым местом, безличным ресурсом, который можно без зазрения совести использовать, выжать и выбросить.
— Ах, у Светланы семья… — протянула Варвара, и её голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой, клокочущей глубоко внутри ярости. — А мы с тобой, значит, не семья? Я для тебя — просто удобная функция? Затычка для дыр в твоем комфорте? Фоновая служба быта?
— Не передергивай, не искажай мои слова! — Виктор начал терять последние остатки терпения, его уже трясло от холода, злости и беспомощности. — Я говорю о реальных, практических вещах! Кто будет памперсы менять, каши размалывать? Я? Я мужчина, мне деньги зарабатывать надо, семью обеспечивать! А это — женская, бабская работа. Тебе что, сложно? Руки отвалятся? Она же старая, многострадальная, сколько ей там осталось! Потерпишь годик-другой, максимум!
— Годик-другой? — Варвара шагнула к нему вплотную, не обращая внимания на хлещущий в лицо ледяной дождь. — Ты хочешь, чтобы я похоронила себя заживо в этих четырех стенах с твоей матерью, которая каждым своим взглядом, каждым хрипом будет плевать мне в душу? Чтобы я вытирала её слюни и мыла её тело, слушая булькающие проклятия про то, какая я бесплодная, никчемная дрянь? И все это — ради того, чтобы ты, приезжая на три дня, чувствовал себя прекрасным, любящим сыном, купившим себе чистое спокойствие за мою цену?
— Да! То есть нет! — Арсений запутался в своих же оправданиях, его логика дала трещину. — Ты обязана! Ты моя жена! Это твой долг!
— Я была твоей женой, Арсений, — тихо, но очень четко сказала Варвара. — Пока ты не решил раз и навсегда, что я — твоя собственность, твоя вещь. Пока ты не продал мое время, мою свободу, мою жизнь, чтобы дешево купить себе иллюзию выполненного долга и спокойную совесть.
Марина Сергеевна вдруг замычала громче, глубже, начиная раскачиваться в коляске, бить здоровой, еще сильной рукой по пластиковому подлокотнику. Её лицо покраснело от натуги, вены на висках вздулись.
— Све-е-та! К Све-е-те хочу! — неожиданно разборчиво, почти ясно вывела она, брызгая слюной и захлебываясь.
— Слышишь? — Варвара кивнула в сторону свекрови, и в её жесте была не злорадство, а усталая констатация факта. — Даже она, в своем полубессознательном состоянии, не хочет ко мне. Она зовет любимую дочку, ту, которую обожала всю жизнь. Вот и вези её к Светлане. Пусть Светлана потеснит своих детей. Пусть Светлана, наконец, возьмет на себя груз материнской любви. Это её мать. Её кровь. А я для неё — чужая. И она для меня — чужая. Навсегда.
— Куда я её повезу сейчас, ночью, в дождь?! — заорал Арсений, срываясь на визгливый, истеричный крик. — В Саратов, что ли?! На чем?! У меня даже билетов нет! Ты вообще бредишь! Открывай дверь, живо! Я замерз, мать замерзает! Хватит издеваться над нами!
Он попытался с силой толкнуть коляску к невысокому пандусу, надеясь прорваться напролом, раздавить её сопротивление физическим напором, грубой силой. Колеса со скрипом и всхлипыванием двинулись по мокрому асфальту.
— Нет, Арсений, — Варвара преградила путь, упересь ладонью в его мокрую грудь. Её touch был легким, но невероятно твердым, словно стальная преграда. — Ты не понял главного. Это не переговоры. Это не торг. Это финал. Конец.
Она видела перед собой не мужа, не любимого когда-то человека, а чужого, неприятного, напуганного мужчину, который пытался всеми силами свалить на её хрупкие плечи свой собственный, тяжелый крест. Он заранее, хладнокровно продал её в рабство обстоятельствам, даже не потрудившись спросить согласия. Он мысленно уже расписал её жизнь по минутам: увольнение, памперсы, протирание пролежней, жидкие каши, крики по ночам, въевшийся в кожу запах старости, лекарств и безысходности. И все это — пока он будет «в командировках» наслаждаться свободой, чувством выполненного долга и, возможно, вниманием других, менее проблемных женщин.
— Ты мелочная, расчетливая эгоистка, — выдохнул Арсений ей прямо в лицо, и запах перегара, видимо, принятого для храбрости перед этой поездкой, ударил Варваре в нос, заставив её слегка поморщиться. — Я думал, ты человек с душой. А ты… каменная.
— А я человек, — кивнула Варвара, и в её глазах вспыхнули последние, прощальные огоньки той нежности, что когда-то там жила. — Просто человек, который наконец захотел жить свою собственную жизнь. А не доживать, как надоевший придаток, чужую, навязанную, нелепую.
Она сунула руку в глубокий карман своего пальто. Там, холодные и тяжелые, лежали ключи. Те самые ключи, которые Арсений в утренней спешке оставил на резном комоде в прихожей, и которые Варвара машинально, по привычке, сунула в карман, собираясь вернуть ему вечером. Теперь этот металл жег ей пальцы, напоминая о власти, которая неожиданно оказалась в её руках.
— Знаешь, что, Арсений, — сказала она, и в её голосе зазвенела холодная, негнущаяся сталь решимости. — Ты так хотел решить все свои проблемы одним махом, красиво, просто. Но ты забыл одну маленькую, но очень важную деталь. Квартира — моя. Я её купила на свои деньги, до брака, на свою первую, большую премию. Ты здесь просто прописан. Но жить здесь, диктовать свои правила, ты больше не будешь. Никогда.
Арсений замер, как вкопанный. Он знал это. Конечно, он знал. Все эти годы он старался не вспоминать об этом, делая вид, что это общее гнездышко. Но в глубине души он всегда помнил, чьи это стены. И сейчас он надеялся, что её «женская мягкость», жалость, страх перед осуждением и общественным мнением перевесят сухие юридические факты. Он просчитался.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, и в его шепоте слышалась уже не злоба, а пустота, дно, отчаяние. — Выгнать на улицу больную старуху, инвалида…
— Я не старуху выгоняю, — Варвара сжала ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь. — Я выгоняю предателя. И его бездумный, жестокий багаж.
Арсений замер, услышав это окончательное, бесповоротное слово — «предатель». Его лицо, мокрое и серое от дождя, исказилось в последней, беспомощной гримасе бессильной злобы. Он прекрасно понимал, что юридически прав у него — «птичьи»: прописка давала право проживания, но не право собственности, а уж тем более не право превращать чужое, личное жилье в филиал дома престарелых без согласия хозяйки. Но сейчас, загнанный в угол, он хватался за последние соломинки, пытаясь взять нахрапом, запугать, продавить хоть что-то.
— Ты не посмеешь, — прошипел он уже снова, делая шаг к жене и сжимая кулаки, но в его позе не было уже угрозы, только жалкая попытка ее изобразить. — Я вызову полицию! Я взломаю дверь! Я здесь прописан, ты не имеешь права меня не пускать! Это самоуправство, понимаешь?!
— Вызывай, — спокойно, почти обреченно ответила Варвара. — Пока они приедут, пока будут разбираться в наших семейных дрязгах… Ты будешь стоять здесь, под этим ледяным дождем, со своей замерзающей матерью. А я буду сидеть в тепле и пить горячий чай. И когда они спросят, почему я не пускаю в собственную квартиру, я покажу им эти синяки на руке от твоих пальцев. И скажу, что ты пытаешься вселиться насильно, угрожая мне расправой, что ты пьян. И что я боюсь за свою жизнь и безопасность. Как думаешь, на чьей стороне они будут, видя эту картину: пьяный, орущий мужчина, плачущая старуха в коляске и испуганная женщина в своем доме?
Марина Сергеевна в коляске вдруг издала громкий, протяжный, тоскливый вой, похожий на вой раненого животного. Ей было холодно до костей, страшно и неудобно. Вода ручьями стекала по её лицу, промокший насквозь плед стал тяжелым, ледяным саваном. Она пыталась крутить колеса здоровой рукой, но коляска лишь дергалась на месте, увязая в трещинах асфальта и лужах.
— Домой… Хочу домо-о-ой… в тепло… — скулила она, захлебываясь слезами и дождем, и в этом звуке уже не было и тени прежней спеси, надменности, только животный, детский страх одиночества и холода.
Арсений метнул взгляд на мать, потом снова на Варвару. Его трясло уже не от злости, а от холода и осознания полного, тотального поражения.
— Дай мне ключи, — потребовал он, протягивая дрожащую, посиневшую от холода руку. — Дай мне мои ключи, Варя! Я знаю, что они у тебя. Я видел, как ты взяла их утром. Я сам открою. А потом… потом мы все обсудим, поговорим по-взрослому, по-честному.
Варвара медленно, почти театрально, достала тяжелую связку из глубокого кармана. Металл звякнул, блеснув тусклым блеском в сером, угасающем свете пасмурного осеннего дня. На брелоке болтался маленький, когда-то пушистый, а теперь грязный и мокрый плюшевый мишка — подарок, который она сделала ему на их пятую годовщину, кажется, целую жизнь назад. Теперь этот мишка, висящий как повешенный, выглядел как горькая, циничная насмешка над их общим прошлым, над умершей любовью.
— Ты хочешь ключи? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза, в которых уже не было ничего, кроме пустоты. — Ты хочешь войти в мой дом, чтобы разрушить то, что осталось от моей жизни? Чтобы я стала вечной рабой твоих амбиций, твоего удобства и прихотей твоей матери?
— Не неси чушь, просто отдай! — заорал Арсений в последнем приступе ярости, теряя остатки контроля. — Отдай сюда!
Он рванулся к ней, пытаясь выхватить связку силой, грубо, по-хулигански. Но Варвара была готова. Она резко отступила назад, уходя с траектории его неуклюжего прыжка, и с размаху, вложив в это движение всю накопившуюся за последние часы — нет, за последние годы молчания — боль, обиду, разочарование и горечь, швырнула ключи прочь от себя, в сторону.
Связка описала высокую, красивую дугу в воздухе, сверкая на мгновение, как падающая звезда, и с глухим, мягким звуком упала в густые, непролазные заросли разросшегося шиповника и жгучей крапивы, которыми был засажен заброшенный палисадник у соседнего, нежилого подъезда. Кусты были густые, колючие, сплетенные в плотную стену и заваленные осенним мусором, бутылками, пакетами.
— Ищи, — холодно, без эмоций бросила Варвара. — Если хочешь.
Арсений застыл с открытым ртом, глядя туда, где исчезли, будто поглощенные землей, ключи. Он не верил своим глазам. Это был какой-то дикий, немыслимый, неженский поступок.
— Ты… Ты что наделала, сумасшедшая?! — взвизгнул он, хватаясь за голову обеими руками. — Как я их там найду сейчас, в темноте, в дождь?! Там трава по пояс! Там грязь и стекла!
— У тебя есть выбор, Арсений, — Варвара поправила воротник пальто, чувствуя, как ледяная вода наконец добралась до кожи шеи, но это уже не имело значения. — Или ты лезешь в эти кусты и ищешь ключи, надеясь на чудо. Или ты везёшь мать на вокзал, в кассу, покупаешь билеты и едешь к любимой дочери. У тебя есть примерно час. Не больше.
— Какой еще час?! — Арсений бегал глазами от темных, зловещих кустов к лицу жены, не зная, за что хвататься, что делать. Он был как компас, потерявший север.
— Час до того, как приедет мастер и сменит личинку во входном замке, — ответила она абсолютно равнодушным, ровным тоном, словно сообщала прогноз погоды или читала инструкцию. — Я вызвала аварийную службу вскрытия и замены замков, пока спускалась в лифте. Сказала, что потеряла ключи. Они работают круглосуточно и очень быстро. Так что, если ты даже найдешь свою связку через два часа, она тебе уже не поможет. Это просто кусок металла.
Это был чистый, красивый блеф. Варвара никого не вызывала. У неё не было времени. Но Арсений этого не знал. И, судя по дикому, паническому ужасу, мелькнувшему в его глазах, проверять, звонить или ждать он не собирался. Он поверил. Потому что в его картине мира она была уже не Варварой, а холодной, расчетливой фурией, способной на все.
— Ты не человек… — прошептал он, глядя на неё с немой, животной ненавистью и каким-то странным, почти мистическим ужасом. — Ты чудовище. Ледяное чудовище. Оставить беспомощную, больную старуху на улице, под ливнем…
— Я чудовище? — Варвара горько, беззвучно усмехнулась, и в уголках её губ легли глубокие, усталые морщинки. — Нет, Арсений. Я просто женщина, которая наконец-то, ценой невероятной боли, научилась говорить «нет». Ты все эти годы рассчитывал на мою мягкость, на мою любовь, на мою готовность жертвовать собой. Ты поставил на то, что я, как всегда, прогнусь, сломаюсь, уступлю. Ты проиграл. А теперь — прощай. Навсегда.
Она развернулась, не дожидаясь ответа, и твердыми, уверенными шагами пошла к темной арке подъезда. Спиной, кожей она чувствовала его взгляд, полный бессильной ярости, ненависти и отчаяния. Она слышала, как он громко, нецензурно матерится, как плачет, захлебываясь, его мать, как шуршат и хрустят колючие ветки — видимо, Арсений, бросив мать посреди дороги, всё-таки полез в крапиву и шиповник, надеясь на чудо.
Варвара приложила свой личный, магнитный ключ-таблетку к панели домофона. Раздался короткий, спасительный, электронный писк, и тяжелая, утепленная металлическая дверь с глухим стуком податливо щелкнула, приоткрывшись. Она шагнула в тёплый, пахнущий сыростью, старым деревом и чьим-то далеким, домашним жареным луком подъезд. Запах был знакомым, своим, уютным.
— Варя! Стой! Варвара, открой! — донесся до неё приглушенный, искаженный стеной крик Арсения. Он, видимо, выбрался из кустов и теперь в бессильной ярости барабанил кулаками по непробиваемой железной двери снаружи. — Варя, я найду! Я все равно войду! Ты у меня пожалеешь, слышишь! Пожалеешь!
Варвара не остановилась. Не обернулась. Не дрогнула. Она знала, что сейчас закроется на верхний, старый, но надежный замок-задвижку, который не открывается снаружи никаким ключом, только изнутри. А завтра… Да, завтра она действительно вызовет мастера и сменит все замки. На новые, современные, с секретом. И первым делом пойдет к адвокату, чтобы подать на развод. Чистый, ясный, без оглядки.
Лифт мягко, почти неслышно гудел, поднимая её на родной, любимый этаж. В потускневшем зеркале кабины отражалась уставшая, мокрая, бледная женщина с размазанной тушью под глазами, похожими на следы от слез, но с удивительно прямой, гордой спиной и высоко поднятым подбородком. Руки мелко дрожали, колени предательски подгибались от слабости и пережитого шока, но внутри, вместо привычного, гнетущего страха и вечного желания угодить, успокоить, сохранить мир любой ценой, разливалась звенящая, холодная, почти космическая пустота. Пустота свободы. Страшная, незнакомая и бесконечно желанная.
Она вошла в квартиру, и первым делом, не включая света, щелкнула тяжелой, латунной задвижкой. Уверенный, громкий щелчок металла прозвучал в тишине как выстрел, как аккорд, отсекающий прошлое, перерезающий пуповину. Варвара сползла по гладкой поверхности двери на пол, обхватив колени руками, прижавшись лбом к прохладному дереву. С улицы, сквозь герметичные пластиковые стеклопакеты, едва-едва, как дальний прибой, доносились приглушенные крики, звуки сигналов раздраженных автомобилей, которым мешала стоящая посреди узкого проезда инвалидная коляска с беспомощной старухой.
Она сидела в прихожей, в полной, благодатной темноте, и слушала тишину. Тишину своей квартиры. Тишину, которая теперь принадлежала только ей одной. Никаких чужих, навязчивых запахов. Никаких едких упреков, звучащих даже в молчании. Никакого молчаливого, ежедневного предательства.
Цена была высокой. Невероятно, жестоко высокой. Но она, наконец, осознала, что готова её заплатить. Варвара закрыла глаза и впервые за этот бесконечный, переломный вечер сделала глубокий, полный, свободный вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, как с каждым выдохом уходит напряжение. Она понимала — скандал, война, кошмар закончились. Прямо сейчас, в этой темноте, началась ее жизнь. Совсем другая. Одинокая. Сложная. Пугающая. Но — своя. Настоящая. И в этой мысли не было радости, была лишь огромная, всезаполняющая усталость и тихое, крошечное, но непоколебимое чувство — чувство возвращения к самой себе.
За окном осень вступала в свои полные права. Ветер срывал последние листья, обнажая строгие, графичные линии ветвей. Холодный дождь омывал асфальт, смывая следы грязи и следы недавних событий. Впереди была зима — долгая, темная, временами суровая. Но Варвара знала, что где-то под снегом, в глубине замерзшей земли, уже зреют семена будущей весны. Её весны. И чтобы дождаться её, нужно было просто выдержать эту зиму. В тишине. В одиночестве. В своем чистом, пустом, но таком родном пространстве. И в этом не было тоски — было предвкушение. Предвкушение утра, в котором не будет чужого голоса в телефоне, требующего жертв. Только тишина, чашка горячего кофе и безграничная, ничем не скованная возможность выбирать. Выбирать каждый свой шаг. Свое завтра. Себя.
