1929: Он клялся в любви у реки, пока кожаные куртки не пришли за его отцом. Она вышла замуж за агронома, родила ему детей, но каждый закат был не для него. А потом пришло письмо от медсестры и старая клятва снова застучала в висках
Лето тысяча девятьсот двадцать девятого года выдалось на редкость знойным и безмятежным. Солнце, раскаленное добела, плыло по бездонному куполу неба, заливая ослепительным светом бескрайние поля, отчего воздух над землей дрожал и переливался маревами. Пыль, поднятая копытами лошадей и колесами телег, медленно оседала на придорожную траву, и казалось, сам воздух был густым, как теплый мед. В эти долгие, напоенные запахами полыни и спелой пшеницы дни, Анастасия, высокая и стройная девушка с венком русых волос, с раннего утра до вечерней прохлады трудилась в поле. Капли пота, соленые и жгучие, стекали по ее загорелому лицу, но она не ощущала усталости; работа спорилась в руках, а душа была легка и наполнена сладостным ожиданием. Каждый удар серпа, каждый сноп, бережно уложенный в копну, приближал ее к вечеру, к тому часу, когда можно будет смыть трудовую пыль в прохладной воде речушки и встретиться с ним. Со Степаном.
Он был кузнецом, сыном уважаемого в округе мастера, и сила его была не грубой, а одухотворенной, творящей. Его высокая, чуть сутулая фигура, казалось, была вытесана из того же добротного дуба, что и столбы родной кузни. Звон его молота, ровный и могущественный, был слышен далеко окрест, сливаясь с гулом земли и шепотом ветра в кронах вековых ив. В тот день, как и Анастасия, Степан трудился не столько руками, сколько сердцем, что безостановочно билось в такт мысли о ней. Даже яркое пламя горна и искры, рассыпавшиеся под ударами стали, казались ему бледнее, чем воспоминание о ее улыбке.
Их встреча на закате у старой мельницы стала не просто свиданием, а естественным продолжением дня, его тихой и прекрасной кульминацией. Солнце, превратившееся в огромный багровый шар, медленно катилось за линию горизонта, окрашивая речную гладь в цвета расплавленной меди и жидкого золота. Анастасия, сидя на еще теплом от дневного зноя берегу, сплетала венок из васильков и ромашек, а он подошел беззвучно, словно боясь спугнуть эту хрупкую идиллию. Он присел рядом, и тишина между ними была не неловкой, а полной глубокого, взаимного понимания.
– Анастасия, – произнес он, и его голос, обычно такой уверенный и звучный, прозвучал тихо и чуть сдавленно. – Любовь моя к тебе – не просто чувство. Она во мне, как воздух, которым дышу. Как кровь, что бежит по жилам. Без нее мне нет жизни.
Девушка опустила глаза, и легкая дрожь пробежала по ее плечам. В груди что-то защемило сладко и больно.
– И я… я отдала тебе свое сердце, Степан. Оно твое навеки. Что бы ни уготовила нам судьба, куда бы ни позвала дорога, оно будет помнить только тебя.
– И мое сердце заперто навсегда. Никто и никогда не займет в нем места, что отдано тебе одной, – ответил он, и в его словах прозвучала необъяснимая, почти пророческая скорбь.
Они не могли понять, отчего в этот безоблачный вечер их клятвы прозвучали с такой щемящей, прощальной серьезностью. Будто сами небеса, безмолвные и всевидящие, нашептали их душам о грядущих испытаниях.
Последующие недели стали для влюбленных временем, сотканным из солнечного света, шелеста листвы и тихих, задушевных бесед. Они бродили по лесным тропинкам, где земля была устлана мягким мхом, пели старинные песни, сидя на старом, полуразрушенном плоту, и строили воздушные замки своего общего завтра.
– Вот поженимся, – говорил Степан, чертя на песке контуры будущего дома. – Построим его на пригорке, с окнами в сад. Большими будут окна, чтобы свету много. И сад разобьем – яблони, вишни, сирень. А под окном – розы алые, как заря.
– А я буду беречь наш очаг, – вторила ему Анастасия, и глаза ее сияли. – Будут на столе пироги с малиной и грибами, будет в доме тепло и уютно. И смех детский… Много детского смеха.
Они были бесконечно счастливы в этой уверенности, что их любовь – нерушимая крепость, способная устоять перед любыми бурями. Но ветры истории дули с невиданной доселе силой, и первые, ледяные порывы уже ощущались в тихом воздухе деревни.
В один из дней, когда небо затянули свинцовые тучи, в деревню приехали незнакомцы в кожанках, с твердыми, непроницаемыми лицами. Их фуражки украшали алые звезды, а речи были кратки и безличны. Они ходили от двора ко двору, что-то выспрашивали, что-то заносили в потрепанные блокноты, и вслед за ними, словно черные муравьи, поползли тревожные, пугающие слухи.
– Говорят, теперь раскулачивать будут, – шептала за прялкой мать Анастасии, и тень страха лежала на ее усталом лице. – Отбирают все нажитое, всю живность, землю, дома. Выгоняют в чем есть.
– Но за что? – не могла взять в толк Анастасия, и сердце ее сжималось от несправедливости. – Люди же не воровством, не разбоем богатели. Трудом, потом, мозолями!
– Объявляют кулаками, милая. Тех, у кого работники были. А семью Степана, поговаривают, в списки внесли. Умом не приложу, что теперь будет, как жить-то станем…
Анастасия отказывалась верить. Семья Степана, глава которой, Леонид Федосеевич, был человеком мудрым и совестливым, а мать, Елизавета Семеновна, – воплощением тихой доброты и милосердия, всегда пользовалась искренним уважением. Они никогда не кичились достатком, а в голодные годы делились последним. Да, в страду нанимали подмогу, но платили честно и щедро. Сама Анастасия с родителями не раз находили у них и работу, и добрый совет.
Тем же вечером, на их берегу, Степан выглядел постаревшим на годы. Тень глубокой тревоги лежала на его чертах.
– Анастасия, беда пришла, – сказал он, не глядя на нее, а уставясь в темнеющую воду. – Был сегодня у нас комиссар. Отца объявили врагом трудового народа. Кулаком.
Девушка вскрикнула, словно от удара.
– Не может этого быть! Это же дикость!
– Говорят, земли много, скота много. Будто бы нажился на горбе других. Отец пытался вразумить их, рассказывал, как все с нуля поднимал… Все напрасно. Это все Петровы… Соседи наши. Их рук дело. Поехали, накропали донос, полный ядовитой лжи.
Анастасия вскочила, и глаза ее вспыхнули гневом.
– Петровы? Да у них совести за рубль не купишь! Разве не Петр Петрович по пьяному делу спалил пол-амбара? Твой отец тогда не только убыток понес, но еще и заступился за него, чтоб в тюрьму не упекли! А теперь они…
– Теперь они в городе властям глаза отвели, – перебил ее Степан с горечью. – Написали, будто отец не платил за работу, притеснял. А про то, что он Петра из милости держал, хоть от того один урон был, – ни слова. И ведь верят бумажке с печатью больше, чем живой правде.
– Что же теперь? – прошептала Анастасия, и мир вокруг нее вдруг потерял краски, стал серым и зыбким.
– Ссылка. Нас высылают. В северный край, за Урал.
Слово «ссылка» повисло в воздухе, тяжелое и ледяное, как глыба. Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног.
– Нет! – вырвалось у нее, и слезы, горячие и горькие, хлынули потоком. – Не позволю! Это беззаконие! Я с тобой! Я поеду!
– Ты никуда не поедешь, – голос Степана прозвучал с несвойственной ему жесткостью, но в глазах стояла бездонная мука. – Мы сами не знаем, что нас там ждет. Холод, голод, лишения… Я не увезу тебя в эту пекло. Ты должна остаться. Жить.
Она прижалась к его груди, вслушиваясь в стук его сердца, пытаясь вдохнуть, запомнить навсегда запах его кожи, смешанный с дымом и металлом.
– Обещай мне… поклянись, что вернешься, – рыдая, выговорила она.
– Не могу я дать такую клятву, солнышко мое. Пути Господни неисповедимы, а пути людские и того темнее. Но клянусь тебе жизнью: память о тебе, любовь к тебе – это будет со мной всегда. До последнего моего вздоха.
На следующее утро подвода с немудрым скарбом и поникшими людьми тронулась в путь под пересвист и неодобрительные взгляды одних и слезные проводы других. Дом кузнеца опустел, затих, и эта тишина была страшнее любого шума. Анастасия ощущала в душе пустоту, огромную и черную, как прорубь в зимнем льду. Мир, еще вчера такой ясный и полный надежд, рассыпался в прах.
Три долгих года пролетели, как один мучительный день. Анастасия внешне повзрослела, в ее движениях появилась сдержанная уверенность, но в глубине глаз, словно в чистых водах лесного озера, продолжала жить неизбывная тоска. Ни одной весточки, ни одного намека на то, жив ли он, помнит ли. Переписка была невозможна, словно стена из непроницаемого стекла разделила их миры.
Она трудилась в колхозе, от зари до зари, помогала родителям, но мысли ее, как путники, неизменно возвращались к одному-единственному образу.
– Доченька, нельзя так убиваться, – с болью в голосе говорил отец, наблюдая, как она замирает у окна, устремив взгляд в даль. – Сердце кровью обливается, глядя на тебя.
– Папочка, а у меня будто самое сердце вынули, – отвечала она тихо, и слезы катились по ее щекам беззвучно. – Осталась одна оболочка.
– Год за годом идет. Пора отпустить прошлое, оглянуться вокруг. Жизнь-то продолжается, и люди вокруг есть хорошие.
– Если ты о том, что мне нужен другой, то ты ошибаешься, – качала головой Анастасия. – Я дала слово. Я навеки его.
– Любить его ты можешь и в тишине души своей, никто не запретит, – ласково взял он ее работу-складенные руки в свои грубые, изборожденные прожилками ладони. – Но жить-то надо, дитятко. Семью создать, детушек вырастить. В детях и горе растворяется, и радость умножается. Поймешь потом.
– Кто-то уже на примете есть, раз такой разговор завел? – спросила Анастасия, и в уголках ее губ дрогнула слабая, печальная улыбка.
– Есть. Примечал я, как наш агроном, Егор Семенович, на тебя засматривается. Словно подснежник на солнышко, тянется. И человек он правильный, работящий. Уж и ко мне заговаривал не раз… Робко, с большим уважением.
– Он и вправду видный, и добрый, – вздохнула Анастасия. – Но как же мне сердце отдать другому, если оно уже не мое?
– Жизнь все расставит по местам, доченька. Все расставит…
Поначалу Анастасия старалась избегать Егора, который стал частым гостем в их доме – то по делу колхозному заглянет, то отцу с починкой забора поможет. Он был ненавязчив, как тихий летний дождь. Приносил ей маленькие, но исполненные заботы дары: то шелковую ленту для косы, купленную на ярмарке, то букетик душистого табачка, то просто спелую, налитую соком грушу. Он не произносил громких слов, не требовал ответных чувств. Он просто был рядом. Слушал ее молчаливое горе, делил тишину, и редкая улыбка, появлявшаяся на ее лице от его неуклюжей шутки, была для него дороже всех наград.
– Я знаю, что у тебя в душе рана, – сказал он однажды, когда они шли с покоса по заросшей межами дороге. – И я не дерзну ее тревожить. Я лишь хочу быть тем, кто поможет нести эту ношу. Позволь мне просто идти рядом.
Анастасия молчала, но в ее душе что-то оттаивало, медленно и неотвратимо, как весенний снег. Она начинала ценить его спокойную силу, его надежность, ту тихую гавань, которую он предлагал ее измученной бурями душе. С ним было безопасно. И уютно. В один из вечеров, сидя на брёвнышке у колодца, он спросил, глядя куда-то в сторону сада:
– Анастасия, а ты о детях когда-нибудь думаешь?
– Как же не думать, – ответила она, и голос ее дрогнул. – Только… раньше эти мысли были с другими надеждами связаны.
– Давай создадим нашу семью, – произнес он вдруг, повернувшись к ней, и в его глазах горел такой чистый и беззаветный свет, что у Анастасии перехватило дыхание. – Я клянусь перед Богом и людьми: буду беречь тебя, как зеницу ока. Буду любить так сильно, что этой любви хватит, чтобы согреть нас обоих, даже если в твоем сердце для меня найдется лишь маленький уголок.
Она заплакала, тихо и безнадежно.
– Егор, ты такой хороший… Я так боюсь сделать тебя несчастным. Осколком чужого прошлого.
– Я буду несчастен лишь в одном случае – если ты откажешь мне в праве попытаться сделать тебя счастливой. Жизнь дается одна, Анастасия. Давай проживем ее достойно, с чистой совестью и открытым сердцем. Я верю, что смогу подарить тебе мир. И радость.
Свадьба была скромной, почти аскетичной. Невеста была в простеньком платье из белого полотна, жених – в новом, немного мешковатом пиджаке. Но когда они обменялись взглядами, в воздухе, казалось, зазвучала тихая, торжественная музыка. Анастасия, давая согласие, чувствовала не восторг, а глубокое, умиротворяющее спокойствие. Прошлое не умерло, оно тихо спало в самом сердце, но рядом с ним, осторожно и бережно, начинало прорастать новое чувство – не похожее на бурную страсть юности, но крепкое, как корни старого дуба, и теплое, как печка в зимнюю стужу.
Жизнь с Егором потекла ровным, глубоким потоком. Он был внимателен и заботлив, а через два года их дом осветился новым светом – на свет появилась дочь, названная Софией. Девочка унаследовала тонкие черты матери и светлые, ясные глаза отца. Анастасия всей душой отдалась материнству, находила радость в хозяйственных хлопотах и в тихом семейном счастье. Она искренне любила мужа, ценила его честность, его тихую преданность. Но иногда, особенно в ясные летние вечера, когда закат разливал по небу багрянец и золото, точно таких же цветов, как тот далекий венок из васильков, память воскрешала в душе старую боль. Она не была острой, она стала частью ее самой – тихой печалью о несбывшемся.
Однажды, когда Егора на несколько дней вызвали в город на сельскохозяйственные курсы, к родительскому дому Анастасии подошел незнакомый, исхудалый мужчина в поношенной одежде. Родители не сразу узнали в этом усталом путнике того крепкого, полного жизни кузнеца, который покинул деревню одиннадцать лет назад. Но пока они, растерянные, пытались понять, как оградить дочь от этого потрясения, в калитку вошла она сама, с корзинкой, полной лесной земляники. Корзинка выпала из ее ослабевших рук, рассыпав по земле алые, как капли крови, ягоды.
Сердце в груди замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Мир сузился до одной точки – до его лица. Оно было изможденным, обветренным, обрамленным темной, редкой бородой, но глаза… Глаза были те же – ясные, глубокие, смотревшие прямо в душу. Не веря себе, она сделала шаг и легонько коснулась кончиками пальцев его щеки, как бы проверяя: не мираж ли?
– Степан… – выдохнула она, и имя прозвучало, как молитва, и как стон.
Они стояли, разделенные годами и пропастью пережитого, но в этот миг время потеряло власть. Даже родители, застывшие на крыльце, чувствовали, что вторгаются в пространство, где им нет места.
– Я не вернулся, Анастасия, – тихо сказал он, и в его голосе слышалась неизбывная усталость. – Я лишь заглянул на перепутье. Увидеть тебя. Убедиться, что ты… что ты живешь. И успокоить свою душу.
– Почему лишь заглянул? Как вы там? Как родители? – слова срывались с ее губ торопливо, путаясь.
Степан отвел взгляд, и тень невыразимой скорби легла на его лицо.
– Долгая это и горькая повесть. Отправили нас в глухомань, на лесоповал. Работа каторжная, холод, болезни… Отец не дожил и пяти лет – сосну подрубил не туда, она его и придавила. А матушка… Не вынесла потерь, потухла, как свеча. В один день просто ушла к реке и не вернулась. Она всегда была хрустальной души человек, за отцом – как за каменной горой. Я остался один. Теперь… теперь можно было вернуться. Но я здесь чужой. Колхозу кулацкий сын не нужен. Дом наш разорен, кузня разграблена. Мне здесь некуда приклонить голову.
Он сделал паузу, и в его глазах на мгновение мелькнул свет, глядя на нее.
– Но я счастлив, узнав, что у тебя все устроилось. Родители твои сказали… что ты замужем. Что муж у тебя хороший, дочка растет. Что ты… в безопасности.
Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся ее волос, выбившихся из-под платка. Анастасия закрыла глаза, и в этом мимолетном прикосновении было целое море невысказанного – и прощание, и благодарность, и бесконечная грусть.
– Степан… Я никогда тебя не забывала. Но жизнь… она течет, как река. Ее не повернуть вспять.
– Анастасия, да что ты? – он покачал головой, и в его улыбке было больше печали, чем радости. – Я не за упреком пришел. Я пришел затем, чтобы увидеть твое счастье. Оно для меня теперь – как звезда путеводная.
К ним приблизилась мать Анастасии, сжав в руках краешек фартука.
– Степанушка, ты, путный, устал, должно. Заходи, отдохни, хоть поешь чего…
– Нет, спасибо, тетушка, не стоит, – мягко, но твердо отказался он. Потом снова посмотрел на Анастасию, притянул ее к себе в последний, крепкий, прощальный объятия и прошептал так тихо, что услышала только она: – Прощай, радость моя ненаглядная. Любовь моя навеки.
Затем он разжал руки, повернулся и зашагал прочь по пыльной дороге, не оглядываясь. Его силуэт таял в вечерних сумерках, растворялся, пока совсем не исчез в сизой дымке. Анастасия стояла недвижимо, и только когда отец мягко взял ее под локоть, она вздрогнула.
– Не надо, дочка. Идем в дом. Не трогай то, что устоялось. Подумай о Софиюшке, о Егорове своем. Он тебя любит.
Она подняла на отца заплаканные глаза.
– Разве ты мог подумать, что я побегу? Нет, папа… Здесь мой дом. Здесь моя семья. Здесь вся моя жизнь теперь.
– И слава Богу, – всхлипнула мать. – Не надо было ему приходить. Смущать покой.
– Кто его знает, – тяжело вздохнул отец. – Может, ему это нужно было, чтобы свою душу исцелить. Чтобы, увидев, что ты жива-здорова, самому начать новую страницу. Обрести покой.
Тысяча девятьсот сорок первый год начался с тревожных предчувствий, а летом грянул, как удар грома. Война. Анастасия провожала Егора на фронт на рассвете, стараясь быть крепкой, как сталь, но внутри все превратилось в лед. Она крепко держала его руки в своих, глядя в его серьезные, ставшие вдруг такими родными и бесконечно дорогими глаза.
– Я буду молиться, слышишь? Пусть говорят что угодно, а я буду верить и молиться. Ты только вернись, Егор. К нам. К дочке.
– Анастасия, скажи мне напоследок то, что я так мечтал услышать всегда, – попросил он, и в его взгляде была мольба. – Скажи те слова, что для меня слаще любой песни.
Она смотрела на него, и в этот миг не было в ее сердце ни тени сомнения, ни призрака прошлого. Была лишь полная, безоговорочная правда.
– Я люблю тебя, Егор. И буду ждать.
Он обнял ее, крепко-крепко, как бы вбирая в себя ее тепло и силу, а затем поднял на руки смеющуюся Софию и шагнул к поджидавшей его грузовой машине. Анастасия, оставшись на пустом дворе, поняла вдруг с поразительной ясностью: любовь – это не только пламя страсти, пожирающее все на своем пути. Это и тихий свет домашнего очага, и крепкая рука, подаваемая в бурю, и бесконечная благодарность за преданность и доброту. И все эти грани жили в ее сердце, сложившись в единое, огромное чувство.
Он писал с фронта короткие, но теплые письма-треугольники. Она отвечала ему длинными посланиями, полными любви, деревенских новостей и рассказов о том, как растет Софья. Они были нитью, связывающей два мира – мир хрупкого тылового быта и мир огня и стали.
И вот однажды, спустя неделю после получения очередного письма от мужа, она увидела, как в их калитку входит почтальон, местная девушка Нина. Сердце Анастасии упало, похолодело, ноги стали ватными. Неужели похоронка?
– Настенька, что с тобой? Бледная вся, – озабоченно протянула Нина не конверт, а сложенный листок. – Письмо тебе. Только не от Егора.
– Письмо? – механически взяла его Анастасия, не понимая. – От кого же?
– Смотри, почерк женский, и штемпель… Харьковский. А Егор твой, говорили, под Курском.
Слова «Харьков» и «женский почерк» ничего не говорили ее отуманенному сознанию. Войдя в дом, она развернула листок и начала читать. Сначала медленно, потом быстрее, и с каждой строчкой дыхание перехватывало все сильнее, а слезы текли ручьем, падая на бумагу и расплываясь синими кляксами.
«Здравствуйте, глубокоуважаемая Анастасия. Пишет Вам незнакомая женщина, Галина, старшая медсестра полевого госпиталя. Ко мне поступил тяжелораненый боец, Степан Леонидович Мельников. Он был очень слаб, но в редкие моменты ясности много говорил. Он говорил о Вас. Он сказал, что любил Вас всю свою жизнь, с самой юности, и что эта любовь была для него путеводной звездой, что помогла выжить в самые страшные годы. Он умер на рассвете, тихо, без мучений. И последним словом, которое он произнес, было Ваше имя. Он завещал мне найти Вас и передать: он просит Вас быть счастливой. Очень счастливой. Растить детей, растить сад, жить долго и светло. Он ушел, думая о Вас, и в его сердце не было ни капли горечи, только светлая грусть и надежда на Ваше благополучие. Простите, что причиняю Вам боль этим письмом, но я считала своим долгом исполнить последнюю волю героя. Он защищал Родину до конца. Царствие ему Небесное».
Анастасия опустилась на колени перед затепленной в красном углу лампадкой. Не пытаясь сдержать рыданий, она молилась – за упокой души раба Божьего Степана, за его мятежную, полную страданий и верности душу. Она плакала о том юноше у реки, о его несбывшихся мечтах, о его одинокой, трудной судьбе. Она плакала и о себе – о той девушке, которая осталась в том далеком, солнечном двадцать девятом.
Два дня она была как в тумане, выполняла дела автоматически, молчала. А на третий день, повязав свой самый темный платок, вышла в огород и принялась выпалывать сорняки. Руки работали сами, а в душе происходила тихая, но решительная работа. Она словно закрыла тяжелую, огромную книгу своей жизни, перелистнула последнюю, прощальную страницу и поставила ее на полку памяти. Теперь ее взгляд был устремлен только вперед. К будущему. К жизни, которая продолжалась.
В сорок пятом Егор вернулся. Седым, со шрамом на щеке, но живым. Она встретила его на станции, держа за руки подросшую, застенчивую Софью. А через год в их доме, наполненном светом и надеждой, раздался двойной крик – на свет появились близнецы, Николай и Анатолий.
Эпилог
Много-много лет спустя, когда отгремели войны и утихли бури века, Анастасия, уже седая, с лицом, изборожденным морщинами-дорожками прожитых лет, сидела на крыльце своего дома. Дом был тем самым, что построил когда-то Егор, – крепкий, добротный, утопающий в зелени разросшегося сада. Яблони, посаженные их руками, теперь были могучи и щедры, а под окном, как и мечталось когда-то в далекой юности, цвели алые розы.
Солнце клонилось к закату, заливая небо и землю мягким, медовым светом. В этом свете ей чудились отголоски другого заката, другого лета, другого берега реки.
К ней, неслышно ступая босыми ногами по теплым доскам, подошла внучка, Аннушка, девочка с пшеничными косами и глазами цвета спелой вишни.
– Бабуля, о чем ты задумалась? – спросила она, пристраиваясь рядом на ступеньку и кладя голову на колени старушки.
Анастасия медленно провела ладонью по ее шелковистым волосам, и в душе ее воцарилась тихая, светлая ясность.
– Задумалась, Аннушка, о том, как причудливо плетет полотно наше жизни невидимая рука. О том, что нить ее никогда не рвется, а лишь переплетается с другими нитями, создавая узор куда прекраснее и сложнее, чем мы можем вообразить в начале пути.
– А что за нити, бабуля?
– Любовь, милая. Самая разная. Первая любовь – нежная и трепетная, как роса на рассвете. Любовь-верность – крепкая, как дуб, переживающая любые бури. Любовь-милосердие, что прощает и понимает. Любовь к детям и внукам, что дает силы и смысл. Все они – разные краски, но из них и складывается картина одной человеческой судьбы. И в конце, оглядываясь назад, видишь не разрозненные пятна, а целостную, прекрасную фреску. Со своими тенями, но – прежде всего – со своим светом.
Она замолчала, глядя, как последний луч солнца играет в стеклах окон ее дома, где уже зажигался уютный свет и слышались голоса детей и внуков. Там был ее мир. Ее настоящее. Ее вечность.
А в глубине сердца, в самом потаенном его уголке, тихо спала, как драгоценная реликвия в ладанке, память о черных кудрях и ясных глазах молодого кузнеца, о клятвах, данных под шепот реки, о любви, которая не знала времени и расстояний и которая навсегда осталась частицей ее души – печальной, но светлой, как та далекая, угасшая звезда. И в этом не было ни горечи, ни сожалений, лишь благодарность за все пережитое и спокойная мудрость заката долгого, честно прожитого дня.
