1939 год. Они поженились на пепелище войны, а соседи языки точили до хруста. История о том, как одна просьба умирающей свела два горя в одно счастье, и что из этого вышло спустя годы
Свадьба Алевтины Семечкиной и Виктора Петрова свершилась в тот сентябрьский день 1939 года, когда золото листвы смешалось с лазурью бескрайнего неба. Казалось, сама земля, умытая прохладной росой и согретая ласковым солнцем, благословляла их союз. В просторном доме Семечкиных, чьи резные наличники смотрели на мир с добродушным спокойствием, собралась вся деревня. Свадьба витагриста, одного из лучших в округе, и первой красавицы — событие, справляемое всем миром, по древнему обычаю, когда радость и горе делили на всех.
Длинные столы во дворе едва выдерживали тяжесть щедрых угощений: румяные картофельные драники, душистые грибы в дубовой кадке, хрустящая капуста с клюквой, домашняя колбаса, отварная свинина с хреном, тушеные куры и пышные караваи черного хлеба с оттиском колосьев. Самовары пыхтели, как добродушные стражи праздника, а в глиняных кувшинах искрилась яблочная брага. Год родня с обеих сторон копала эту радость, собирала по зернышку.
Лидия сидела рядом с подругой, тонкими пальцами обнимая её теплую ладонь. Радость за Алевтину, свою ненаглядную Лельку, волнами переливалась в её сердце, но в глубине души шевелилась тихая тревога. Восемнадцать весен — разве это возраст для такого серьезного шага? Вот она, Лида, отца бы послушала, не спешила бы, ведь главное в этом деле — не оступиться, выбрать путь раз и навсегда.
Когда отзвучали последние песни, и гости, уставшие от плясок, разошлись по домам, Алевтина взяла подругу за руки. Её глаза, цвета спелой ржи, светились таинственным блеском.
— Видишь, как Иван на тебя поглядывает? А ты будто не замечаешь. Словно птица, что солнце в зените боится. Танцевать звал — отнекалась. Почему?
— Молчун он твой, Лель. За весь день лишь тост сказал да разок к руке прикоснулся, когда в хоровод вставали. Боюсь, с ним и заскучаю до зевоты.
— А ты первой заговори, — рассмеялась Алевтина, и в её смехе, как в ручье, зазвенела нежность. — Доброта в нём, Лидуша, тихая да прочная. И честность, что редкость нынче. Очень бы мне хотелось с тобой породниться по-настоящему.
Щёки Лидии вспыхнули алым маком. Сердце её, конечно, давно откликалось на тихий взгляд Ивана, но как разгадать молчаливую душу? Слова теряются, растворяясь в его спокойствии.
Алевтина всё поняла. Она давно замечала украдкой брошенные взгляды, ловила мимолетную дрожь ресниц подруги. Если эти двое, такие робкие в своих чувствах, не могут сделать шаг навстречу, значит, судьбе нужна помощница.
На следующее утро она застала брата во дворе родительского дома, где он, размерив мощные взмахи, колол поленья.
— Слепота на тебя нашла? — притворно строго спросила она, уперев руки в бока. — Не видишь, как она на тебя смотрит? А ты — будто язык в лесу забыл. Где твоя смелость? Или сердце твоё не лежит к нашей Лидуше?
— Боюсь, — выдохнул он, опуская топор. — Не знаю, с какой стороны подступиться. Вдруг оттолкнёт?
— Не оттолкнёт, — улыбнулась сестра. — Вот что… В матушкином палисаднике георгины поздние ещё красуются. Сорви самый пышный букет, отнеси Лидии, на прогулку позови.
— В матушкином саду? — он испуганно огляделся. — Сестра, ты мне погибель готовишь?
— А ты на козу Надьку всё свалишь, скажешь, она потоптала. Уж как ты рвать будешь, так оно и будет похоже. Сделай это, Иванушка. Очень прошу. Женись на моей подруге. Вы друг другу под стать, я давно это вижу.
— Вся в матушку, — пробурчал он, но в углу его губ заплясала улыбка.
Послушав сестру, под вечер, пока Марина Андреевна не вернулась с поля, Иван отправился в святая святых — материн цветник. Страх перед родительницей был крепче огня, поэтому он срывал каждый стебель с величайшей осторожностью, будто сажал, а не губил.
Увидев его, приближающегося с пылающим багрянцем и золотом охапкой, Лидия смутилась. Где он раздобыл такую красоту? Неужели осмелился? Она стояла у колодца с полным ведром, отнюдь не в самом нарядном своем виде — волосы, высыхая после стирки, вились непослушными прядями, фартук был мокр, а на ногах — грубые галоши.
— Лидуша, это тебе, — смущённо протянул он цветы и тут же перехватил ведро. — А это я донесу.
— От тёти Марины не влетит за такое? — она уткнулась лицом в прохладные, пахнущие осенней горьковатой сладостью лепестки.
— Авось, пронесёт, — он неуверенно улыбнулся.
Тихий, серебристый смех Лидии прорезал воздух. Вот он каков, Иван — с виду тихий, а может и такой поступок совершить, что дух захватит.
С Алевтиной они были неразлучны с пелёнок, а вот Иван всегда держался особняком, на три года старше, он пропадал с мальчишками на реке или в лесу. Повзрослев, все погрузились в свои заботы — учёба, затем работа съедали время, оставляя для простого общения лишь крохи.
— Ну, раз пришёл, проходи. Только в дом не зову — не прибрано ещё.
— Младшие?
— Они самые, — вздохнула Лидия и крикнула сестре: — Варя, наводи порядок, родители скоро!
— Как ты с ними одна справляешься? Четверо! Нас с Лелей всего двое было, да и то мать с отцом говаривали, что покоя не знали.
— Думается, это больше про Алевтину было, — прыснула Лидия. — У неё всегда озорство через край било. А мои… побаиваются старшей сестры.
— Лида, а может, прогуляемся сегодня? — выпалил он, собрав всю свою отвагу.
— На танцы?
Он замешкался. Шумные сборища были не по нраву его contemplative душе, но он уже готов был кивнуть — куда угодно, лишь бы с ней. Но девушка была чуткой.
— Давай лучше в старом саду посидим, — мягко предложила она. — Послушаем, как осень с землёй разговаривает.
Их свадьба состоялась 15 апреля 1941 года. Скромно, по-весеннему светло. Молодые не захотели ждать осени и обилия урожая на столе. Главное сокровище уже было обретено. Лидия надела то самое платье Алевтины, от которого когда-то замирали сердца всех деревенских девушек. Мать невестки специально ездила в город, чтобы заказать его у лучшей портнихи, а кружева, тонкие, словно паутина, достала из заветного сундука — наследие ещё дореволюционных времён.
Иван впервые в жизни надел галстук, завязал его криво, но улыбался так, будто всё апрельское солнце собралось в его глазах. Нет, не нужно было ждать. Весна и так была щедра: земля дышала, наливались почки, а его Лидуша, вся в белом, напоминала распустившийся ландыш. Собрались лишь самые близкие — соседи да родня, и в этой камерности была своя, особенная прелесть.
Война пришла внезапно, как ледяной вихрь среди цветущего лета.
26 июня 1941 года на деревенской площади, у здания сельсовета, выстроились мужчины. Среди них были Иван и Виктор. Лидия, не отпуская руку мужа, чувствовала, как страх, холодный и липкий, проступает на её ладонях. И вот прозвучали их фамилии. Алевтина разрыдалась, прижимая руки к округлившемуся животу, а Лидия лишь молча глотала горький ком, подступивший к горлу.
— Леля, не терзай себя так, — успокаивал жену Виктор, гладя её волосы. — Вернёмся. Обязательно. Целыми и невредимыми.
— Верно, — тихо сказал Иван, с любовью глядя на сестру. — Даже родить не успеешь, как мы обернёмся. Хочу племянника увидеть.
— Племянников, — поправила его Алевтина, с трудом сдерживая рыдания. — Тётка Авдотья говорит, что двоих ношу.
— И молчала до сих пор, родная? — ахнул Виктор.
— Сегодня только узнала… Ты уж, Викуша, постарайся, чтобы к их появлению быть здесь. Выгоните эту чуму и возвращайтесь. Мне одной с двумя не справиться.
Виктор обнял её, шепча обещания, а Иван стоял, прижав к себе Лидию, вдыхая запах её волос, стараясь запомнить каждую черточку.
Через месяц пришли первые письма. Лидия, читая строки, выведенные знакомым твёрдым почерком, уже знала о маленьком чуде внутри себя. Тайну, которую боялась произнести вслух, чтобы не сглазить, тут же угадала подруга.
— В положении? — тихо спросила Алевтина, видя, как Лидия жадно ест солёный огурец.
Та лишь кивнула, и слёзы, наконец, хлынули ручьями.
— Да. Но его нет рядом, чтобы разделить эту радость.
— Напиши ему. Сейчас же напиши. Ой, Лидуша, как я счастлива! Наши дети будут расти вместе, как мы.
И про себя Алевтина подумала, что не зря когда-то подтолкнула брата. Только бы дождаться теперь…
В сентябре у Алевтины начались роды. Лидия была рядом, невзирая на ворчание свекрови:
— Насмотришься, потом до своих родов будешь трястись.
— Как же я её одну оставлю? У меня четверо младших, чего я не видала? Нет, мне с ней быть нужно, руку держать, подбодрить…
Когда на свет, после долгих мук, появились два крохотных существа — девочка и мальчик, Алевтина, бледная и измождённая, слабо улыбнулась.
— Красивые… Аннушкой и Ваней назову. Но как же я одна…
— Я рядом. И Марина Андреевна поможет.
— Мама? Она теперь с утра до ночи в колхозе. С тех пор как отца председателем выбрали, их и не видим.
— Что правда, то правда, — вздохнула Лидия. — Уходят затемно, приходят затемно. Знаешь, Лель, а может, я к тебе перееду? И веселее будет, и я с ребятами помогу.
— От мамы моей бежишь? — слабо усмехнулась Алевтина. — Знаю, сурова она. Я только рада. Но как своим скажешь?
— Как есть, так и скажу. И зря ты на неё — добрая она, просто устаёт сильно.
Так и случилось. После свадьбы молодые жили отдельно, в доме покойной бабки, и теперь Лидия с крошечной Машенькой перебралась к подруге. А Марина Андреевна, к удивлению многих, лишь одобрительно кивнула:
— И правильно. За Алевтиной спокойнее будет. А как мужики вернутся — назад перейдёшь.
Но война была безжалостной ткачихой, в чьём полотне чёрные нити затмевали все другие цвета.
В феврале 1942 года почтальон принёс похоронку.
Лидия читала казённые строки снова и снова, пока глаза не застилала пелена. Но буквы не менялись: «…погиб смертью храбрых…» Колени подкосились, и она осела на порог. Алевтина подошла, прижала её к себе, и их молчание было громче любого плача.
В соседнем доме выла Марина Андреевна — сухой, страшный, животный вой, от которого стыла кровь. Отец молчал, сидя на лавке, и казалось, он с каждым вздохом становился меньше.
В тот же день у Лидии отошли воды, и на свет появилась девочка, Машенька.
А через два дня отец семейства, Александр, передав дела колхоза жене, ушёл добровольцем на фронт.
— Мне место там, а не здесь, — сказал он твёрдо, глядя на жену. Та молчала, понимая, что слова бесполезны.
Лидия с дочкой и Алевтина с двойней перебрались в большой дом к Марине Андреевне. Та ворчала, что покоя нет от внучат, но все видели, как её строгое лицо смягчалось, когда она брала на руки маленькую Машу. Дети стали якорем, удерживающим её от пучины отчаяния. Вместе они нянчили малышей, вместе читали редкие письма от Виктора, вместе писали ответы, полные надежды и бытовых деревенских новостей.
Но боль возвращалась снова: сперва похоронка на отца Лидии, а затем — страшная весть об Александре. Марина Андреевна, потеряв мужа и сына в одночасье, словно окаменела. Она передала бразды правления колхозом однорукому фронтовику Петру, а сама замкнулась в себе, не находя утешения даже во внуках.
А потом пришёл голод. Варили щи из лебеды и крапивы, картофельные очистки были деликатесом. Найденный в лесу после чужих сборов поздний гриб становился праздником.
Письма от Виктора приходили редко, но каждое зачитывалось до дыр у печки.
— Он вернётся, — шептала Алевтина, прижимая листок к груди. — Обязательно вернётся. И заживём. Всё будет хорошо.
И они выстояли. Пережили всё, что уготовили те лихие годы.
Майское утро 1945 года разорвали звуки гармони и ликующие крики. Из репродуктора сельсовета лился победный марш, а по улице ехала полуторка, на крыле которой сидел гармонист.
— Победа! Победа!
Люди высыпали из домов, обнимались, плакали, смеялись. Алевтина упала на колени прямо в пыль дороги и зарыдала, смывая годы тоски и страха.
А когда через неделю пришло письмо, что Виктор жив и скоро будет дома, она, схватив детей, помчалась в свой дом.
— Занавески надо постирать, стены подбелить! Муж возвращается!
Лидия и Марина Андреевна остались вдвоём. Их тихая радость была с примесью горечи — их воины не вернутся никогда.
Виктор вернулся в конце июня. Загорелый, исхудавший, с глубокими морщинами у глаз. Он обнял Алевтину, целовал детей, не веря своему счастью, а потом долго и крепко жал руку Лидии, и слова соболезнования тонули в их общем молчаливом понимании.
Увидев Анну и Ваню, он разрыдался, как ребёнок.
— Сколько я упустил… Первые шаги, слова…
— Ничего, наверстаем, — шептала Алевтина, гладя его коротко стриженные волосы.
Марина Андреевна, зная, что зятю по ночам снятся кошмары, тут же пристроила его в колхоз, уговорив нового председателя сделать опытного тракториста бригадиром.
— Он тут каждый клочок земли знает. Будет толк.
Так жизнь, казалось, начала налаживаться. Война осталась страшным сном. Но осенью того же года Алевтина слегла с тифом.
Детей тут же забрала к себе Лидия. Сама ухаживала за больной, выполняла все указания фельдшера. Однажды ночью Алевтина, в моменты прояснения, позвала её:
— Лидуша… я, кажется, не встану. Ты уж за моими пригляди.
— Не говори так! Выздоровеешь!
— Не плачь. Позови маму.
Марина Андреевна прибежала, и её лицо стало землистым, когда она увидела дочь. Она знала — шансов нет.
— Мама, оставь нас с Виктором, — попросила Алевтина, собрав последние силы.
Когда та вышла, Алевтина посмотрела на мужа прозрачными, огромными глазами.
— Викуша… обещай мне одну вещь. Когда меня не станет… женись на Лидии.
— Ты что такое говоришь? Ты в бреду!
— Нет… Соображаю. Ты молодой… рано или поздко другую приведёшь. Но детей… я лишь ей могу доверить. Обещай мне. Обещай.
Чтобы успокоить её, он, скрипя сердцем, кивнул.
Под утро её не стало. Виктор, прошедший ад войны, снова плакал безутешно, потеряв свой главный тыл и свет.
На похоронах шёпот кумушек был колючим:
— Сиротами детишки-то остались. Ничего, новую мамку найдёт.
Он слышал и вспоминал тот страшный ночной разговор.
Но время шло. И он всё яснее видел, что лучшей матери для Анны и Ивана не найти. Лидия управлялась с тремя детьми легко и с любовью, никого не обделяя лаской. Они ходили за ней хвостиком в лес по ягоды, а вечерами она читала всем сказки.
Однажды, когда дети остались ночевать у бабушки, а Лидия укладывала их, Марина Андреевна сидела с Виктором за чаем.
— Ловко у неё с ними получается, — сказал он. — Без неё бы я пропал.
— Все бы пропали, — отмахнулась она. — Платок ей купи новый на ярмарке, и галоши. Видны ей уже.
— Куплю, — кивнул он.
В тишине слышался убаюкивающий голос Лидии из-за двери.
— Жениться тебе надо, Виктор, — вдруг четко произнесла Марина Андреевна.
— Мама! Что вы!
— Правду говорю. Детям мать нужна. А тебе — жена.
— Да как же я могу… после неё…
— Она ушла. Её не вернешь. А живым — жить. — Голос её дрогнул. — Или думаешь, я слепая? Не вижу, как вы друг на друга смотрите? Ты жену любил, скорбишь, но жизнь-то идёт. И сердце не камень.
— Вы что, свахой решили стать? — раздался тихий голос из doorway. Лидия стояла на пороге.
— А чего ждать? — не смутилась Марина Андреевна. — Пока ты за первого встречного замуж выйдешь и уедешь? Или он сюда какую-нибудь незнаемую приведёт? Я о внуках думаю. И о вас.
— Женихов-то у меня, видно, очередь, — горько усмехнулась Лидия.
— Вот потому и говорю — будьте вместе. Не будь между вами привязанности, молчала бы. Но она есть.
Когда они решились, в деревне, конечно, нашлись те, кто судачил. Но Марина Андреевна одним взглядом и парой ёмких фраз заставила всех умолкнуть:
— Не перед вами им отчитываться. Живым — жить. Детям полная семья нужна. А сердце — невольник.
Они остались жить в доме Марины Андреевны, как она и хотела. Дом постепенно наполнился не только памятью о прошлом, но и новыми надеждами, смехом подрастающих детей. В 1948 году у Лидии и Виктора родился сын Никита, а в 1951 — дочь Валентина.
Марина Андреевна, ставшая мудрым и строгим стержнем этой сложившейся семьи, ушла из жизни в 1960 году, тихо, во сне. До последнего дня она звала Лидию дочкой, а Виктора — сыном, и в её сердце, большом и стойком, всегда хватало места для любви ко всем: и к тем, кого забрала война, и к тем, кто был рядом.
Виктор и Лидия прожили долгую жизнь бок о бок. Они растили детей, работали, хоронили старых друзей и встречали новых внуков. Они никогда не забывали Алевтину и Ивана. Их портреты в скромных рамках всегда стояли на комоде, а в день памяти вся большая семья собиралась за одним столом. Любовь не умирала — она лишь меняла свои формы, перетекала из одного сердца в другое, как вода в родниковых ручьях, питающих одно большое озеро. Они не противились судьбе, а приняли её с мужественной кротостью, найдя в потерях не повод для отчаяния, а тихую причину бережнее хранить то, что осталось, и сеять добро в будущем, которое когда-то целиком принадлежало их юным мечтам.
Их история, как тот самый осенний георгин, сорванный когда-то с трепетом, оказалась не о внезапном увядании, а о том, как хрупкая красота, осыпаясь, даёт жизнь новым семенам, которые, пережив стужу, снова прорастают под весенним солнцем — уже другими цветами, но в той же, вечной, саду.
