Её звали «вонючкой» за спиной, её брак был сделкой для нищих, а трон стал самой роскошной тюрьмой на свете — и всё, что она смогла сделать, это пережить их всех, улыбаясь своими кривыми зубами
В тени великих дворцов и громких исторических свершений часто остаются тихие судьбы тех, кто был вынужден играть отведенные им роли. Одной из таких судеб была судьба Елизаветы Кристины Брауншвейг-Бевернской, чье имя навсегда связано с королем Фридрихом II, вошедшим в историю как Фридрих Великий. Ее история — это история невесты, королевы и вечно одинокой души, пытавшейся обрести любовь и признание в мире, где ценили лишь силу, ум и политическую целесообразность.
В тесных, но наполненных детским смехом покоях Вольфенбюттеля росла девочка, для которой с самого начала уготована была роль скромной и непритязательной. Герцогство было небогатым, и единственным истинным сокровищем герцога Фердинанда Альбрехта и его супруги Антуанетты Амалии были их многочисленные дети. Елизавета Кристина, появившаяся на свет холодным ноябрьским днем 1715 года, была третьей из двенадцати отпрысков. Ее мир с ранних лет ограничивался уроками смирения, внимательности к другим и тихой, почти монашеской скромности. Воздух в их доме был пропитан не ароматами роскоши, а запахом книг, скромных трапез и сурового пиетизма — строгого религиозного течения, прививавшего глубокую, искреннюю веру.
Чтобы поддержать шаткое финансовое положение семьи и обеспечить детям будущее, достойное их голубой крови, герцог Фердинанд Альбрехт, подобно многим другим мелким правителям, поступил на службу к прусскому королю. Его усердие и преданность впечатлили Фридриха Вильгельма I, человека грубоватого, но ценившего прямоту и трудолюбие. Между королем и герцогом зародилось нечто, похожее на дружбу, что в будущем сыграет роковую роль в жизни юной принцессы. Тем временем мать, Антуанетта Амалия, прилагала героические усилия, чтобы дать детям достойное образование, несмотря на скудные средства. Для девочек, однако, программа была куда уже: главными науками считались умение вести домашнее хозяйство, основы религии и покорность будущему супругу. Елизавета Кристина обучалась поверхностно; она говорила по-французски и по-немецки, но орфография и грамматика оставались для нее темным лесом. Даже собственное имя она порой писала с ошибками, переставляя буквы. Ее истинной страстью, тихим личным побегом от суровой действительности, стала живопись. Краски и холст давали ей то утешение, которого она не находила в строгих параграфах катехизиса.
Никто в скромном Вольфенбюттеле не мог и помыслить, что эта тихая, не блиставшая ни красотой, ни блестящим умом девушка станет избранницей прусского кронпринца. Но колесо династической политики уже начало свой неторопливый поворот. Король Фридрих Вильгельм, искавший для своего строптивого старшего сына Фридриха не блистательную красавицу, а покорную и добродетельную супругу из благонадежной семьи, обратил взор на старшую дочь своего верного герцога. Тайные переговоры начались в конце 1731 года, когда шестнадцатилетняя Елизавета Кристина еще не подозревала, что ее судьба решается за стенами кабинетов. Она и понятия не имела о яростном сопротивлении, которое оказывал этому браку сам жених.
– Мысль о женитьбе мне отвратительна, – писал в отчаянии Фридрих своим доверенным лицам. – Но из послушания я готов на всё, хотя никогда не буду счастлив в браке.
Королева София Доротея, мать Фридриха, лелеявшая иные, более честолюбивые матримониальные планы, была в ярости от выбора мужа. Она видела в невесте лишь незначительную провинциалку, недостойную занять место рядом с ее блестящим, хотя и непокорным сыном. Однако воля короля-солдата была непреклонна. Весной 1732 года Елизавета Кристина, сопровождаемая трепетом и смутными надеждами, отправилась в Берлин на первую встречу с будущей семьей.
Прием оказался холодным и двойственным. Король встретил ее с отеческой, хотя и грубоватой сердечностью. Королева едва скрывала ледяное презрение. А сам Фридрих… Он явился перед ней элегантным, утонченным юношей с умными, насмешливыми глазами, и ее сердце, вопреки всему, трепетно сжалось. Для нее это стало мгновенным, безрассудным чувством, первой и последней любовью всей жизни. Он же, готовый увидеть невзрачную и глупую особу после ядовитых описаний матери, был слегка озадачен.
– Что касается принцессы, то я не так сильно её ненавижу, как кажется, – написал он вскоре сестре Вильгельмине. – Она хорошенькая, цвет лица — как молоко с кровью, черты лица тонкие. У неё нет образования, она плохо одевается, но я надеюсь, что у вас хватит сил вылепить из неё будущую королеву.
Помолвка, состоявшаяся в марте, прошла в атмосфере тяжелой, натянутой учтивости. А затем в ход пошло тяжелое оружие придворных интриг — ядовитые пересуды и злые сплетни. Сестры Фридриха, особенно Вильгельмина и Шарлотта, подхватив настроение матери, принялись тщательно выискивать и преувеличивать каждую слабость несчастной невесты.
– Ваше Величество ещё не знаете всех её «достоинств», – шептала при дворе Шарлотта. – Однажды утром я присутствовала при её туалете, и у меня перехватило дыхание, потому что от неё исходил совершенно отвратительный запах. У неё, должно быть, не менее десяти или двенадцати свищей… Я также заметила, что она кривоногая.
Эти слова, позже зафиксированные в мемуарах, будь они полностью правдой или злостным преувеличением, прекрасно передавали атмосферу, в которую попала юная принцесса. Она стала мишенью, чужаком, которого не желали принимать. В эпоху, когда регулярное омовение считалось чуть ли не опасной для здоровья причудой, а духи и пудра служили маскировкой, подобные упреки были особенно унизительны. Единственным, кто демонстративно чтил чистоту, был как раз король Фридрих Вильгельм, над чьими привычками многие посмеивались.
Между тем Елизавета Кристина, вернувшись в Вольфенбюттель, с отчаянным рвением принялась готовиться к роли, которая внушала ей все больший страх. Узнав, что Фридрих насмешливо заметил, будто она «танцует как гусь», она наняла самого модного танцмейстера из Дрездена. Она училась держать спину, двигаться плавно, говорить тише и внятнее. Ее письма жениху оставались безответными или получали сухие, короткие отписки. Единственной опорой был будущий свекор, чьи редкие, но теплые послания согревали ее душу.
Свадьба состоялась в июле 1733 года в отремонтированном на borrowed money дворце Зальцдалум. Торжество было пышным, но лицо жениха оставалось мрачным. Для Елизаветы Кристины этот день, который должен был стать самым счастливым, был окрашен тревогой и смутным предчувствием. В Берлин она въезжала уже кронпринцессой, но чувствовала себя пленницей, обреченной на вечное неодобрение.
Прибытие во дворец на Унтер-ден-Линден стало для нее новым испытанием. Вильгельмина, сестра Фридриха, с холодным любопытством разглядывала невестку и later записала в мемуарах уничижительный портрет: неловкая, с детской головой, плохими зубами, лишенная изящества и способности ясно изъясняться. Страх буквально сковал Елизавету Кристину, лишив дара речи. Когда Вильгельмина, исполняя волю брата, попыталась помочь ей с туалетом, та стояла неподвижно, как изваяние.
– Почему ты не поблагодаришь мою сестру? – раздраженно бросил Фридрих.
Девушка молча поклонилась, сжимая в руках платок, чтобы не расплакаться от унижения и беспомощности.
Ее новая жизнь оказалась жизнью в ожидании. Муж почти сразу уехал в свой гарнизон в Руппин, оставив ее одну в огромных, чужих покоях. Она писала письма домой, рисовала, играла в карты с немногими придворными дамами, смотрела в окно на липы. Периодические недомогания, которые король с надеждой принимал за признаки долгожданной беременности, были скорее криком ее измученной души — тоской по дому, жаждой хоть капли внимания и любви. Единственным светом в этом мраке оставалась доброта Фридриха Вильгельма, который искренне привязался к тихой невестке и ждал от нее внука.
Надеясь сблизить молодую пару, король подарил им замок Райнсберг. Для Елизаветы Кристины переезд туда летом 1736 года стал глотком свежего воздуха. Дворец, отстроенный в модном, легком стиле рококо, казался воплощением мечты — светлый, элегантный, наполненный покоем. Здесь, вдали от ядовитых взглядов берлинского двора, она впервые за годы почувствовала себя почти счастливой. Она с удвоенным рвением старалась стать той женщиной, которую мог бы полюбить Фридрих: совершенствовала французский, читала труды философов, которые он боготворил, училась поддерживать легкий, остроумный разговор.
И Фридрих, кажется, на время смягчился. В его письмах появились ноты признательности.
– Я никогда не был влюблен в неё, – откровенничал он с другом, – но я был бы самым низким человеком, если бы не ценил её искренне. У неё мягкий нрав, она послушна и делает всё, чтобы порадовать меня.
Райнсбергские годы стали для нее золотым сном, временем иллюзорного семейного уюта и интеллектуального роста. Она, застенчивая провинциалка, постепенно превращалась в женщину с собственным достоинством, хоть и по-прежнему робкую. Но тень будущего витала над этим идиллическим миром. Она понимала, что все может измениться в один миг со смертью старого короля. Рождение племянницы в 1739 году стало для нее горьким напоминанием о том, что ее собственный брак бездетен, а значит, хрупок.
– Я в тысячу раз счастливее как кронпринцесса, чем, как мне кажется, я могу быть королевой, – писала она брату с тревожной прозорливостью.
Ее предчувствие не обмануло. Со смертью Фридриха Вильгельма I в 1740 году для Елизаветы Кристины наступила новая эра — эра одиночества. Став королем, Фридрих II окончательно освободился от необходимости играть роль мужа. Их пути разошлись. Он погрузился в войны и государственные дела, окружив себя блестящими офицерами и философами в своей потсдамской резиденции Сан-Суси, куда ей не было доступа. Она осталась в Берлине, формально королева, но по сути — почетная узница. Ее двор во дворце Шарлоттенбург, а позже в замке Монбижу, был тих и почти пуст. Годы текли медленно, заполненные благотворительностью, молитвой, чтением и ее верной спутницей — живописью. Краски на холстах смешивались в грустные, пастельные това, отражая тишину ее покоев.
Она пережила мужа на одиннадцать долгих лет. Умерла Елизавета Кристина тихо, в январе 1797 года, в возрасте восьмидесяти одного года, давно став немым призраком собственной жизни. Ее похоронили с подобающими королеве почестями, но вдали от Фридриха, который завещал упокоить свой прах в Сан-Суси рядом с любимыми собаками.
—
И, быть может, в тишине вечности, среди безмолвных мраморных стен королевской усыпальницы, ее душа обрела наконец тот покой, которого так жаждала при жизни. Не слава полководца и не блеск философских диспутов остаются самыми прочными памятниками, но тихое, упорное мужество сердца, которое, не будучи любимым, не ожесточилось; которое, зная лишь холод долга, сумело сохранить тепло доброты. Елизавета Кристина так и не стала счастливой женой или матерью, но она стала немым укором жестокости расчета и вечным напоминанием о том, что за каждым великим именем в истории скрываются иные, безгласные истории — истории тех, кто любил, страдал и прощал, просто и молчаливо неся свой крест. Ее жизнь, подобно акварели, написанной ее собственной рукой, была выдержана в мягких, размытых тонах, без ярких всплесков страсти, но с неуловимой, пронзительной глубиной оттенков печали и принятия, оставляющей в душе тихий, незаживающий след.
