Она думала, что берет в дом нищенку, а сама попала впросак. Теперь эта девочка будет диктовать ей условия, и свекрови придется улыбаться в ответ. Ведь у сироты нашелся сюрприз, о котором не догадывался никто
Тот вечер был тихим и прозрачнымным, словно тонкий осенний ледок на лужах после первого заморозка. Вероника Павловна стояла у окна, глядя, как за решетчатыми тенями оголенных ветвей медленно гаснет багряное небо. Ее мысли кружились вокруг сына, как настойчивые осенние мухи, и каждая мысль была отягощена одним и тем же грузом.
— Может, она и хорошая девушка, но выросла без матери, и отец у нее неизвестно кто, — проговорила она вполголоса, обращаясь скорее к собственному отражению в темнеющем стекле, чем к сыну, сидевшему за столом с книгой.
Леонид поднял голову. В его глазах, обычно спокойных и ясных, вспыхнула та твердая искорка решимости, которую мать знала с его детства, — редкой, но несгибаемой.
— Мама, все уже решено: мы с Ангелиной женимся.
Вероника Павловна испустила долгий, уставший вздох. Мысль видеть в невестках эту тихую девушку с глазами цвета дождевой воды, круглую сироту, не приносила ей ничего, кроме холодной тревоги. Все хлопоты, все тяготы по устройству быта молодой семьи лягут на ее, Вероники Павловны, плечи. Приданого за сироткой не полагается, поддержки ждать неоткуда. И вновь, будто заведенная, она принялась за свое, уговаривая, приводя доводы, апеллируя к здравому смыслу и сыновним чувствам.
Сначала Леонид лишь упрямился, отстаивая свое право на выбор.
— Мы уже все решили, настроились. Почему я должен отказываться от собственного счастья?
— Потому что счастье — это не только чувства, — горячо возражала Вероника Павловна, — это устойчивость, уверенность в завтрашнем дне. Пожалей хоть ты меня, все финансовые тяготы на мне останутся.
Молодой человек смотрел в окно, где теперь царила густая синева ночи, и его упрямство понемногу таяло, растворяясь в привычном желании сохранить мир.
— Ладно, пусть так. Просто отложим до моего диплома. Всего на несколько месяцев.
Вероника Павловна вздохнула снова, но уже иначе — в этом вздохе звучала нота неудовлетворенной, но все же победы.
— Я вообще против. Ты слышишь меня?
— Мама, ну я же иду на уступки, сказал же, отложим.
Она сочла, что сын почти сдался. Если отложили — значит, есть время, есть пространство для маневра. Она, умевшая мягко, но неотступно направлять волю близких, почувствовала, что первый, самый трудный раунд выигран. И чтобы закрепить эту маленькую, но важную победу, чтобы напомнить сыну о прочности семейных уз, о материнской щедрости, она подарила ему в тот же вечер золотую цепочку — не тоненькую безделушку, а увесистую, солидную вещь, чей холодок на шее должен был стать напоминанием об ином, веском благополучии.
Ангелина жила в скромной, но уютной комнатке у родной тетки. Ее матери не было уже десять лет, отца она не знала вовсе, но душа ее не ожесточилась; она сохранила ту тихую, глубокую ясность, которую дарует иногда раннее сиротство, словно компенсируя потерю особой внутренней зоркостью. О том, что Вероника Павловна переиграла ситуацию, убедив Леонида отсрочить свадьбу, девушка не ведала. Еще вчера они с нежностью строили планы, обсуждали, в какой день подадут заявление.
Но наступил день, затем другой, а Леонид будто растворился в осеннем городе. Не отвечал на звонки, не заходил в привычные мессенджеры.
— Что-то случилось, — прошептала Ангелина, и легкая дрожь беспокойства пробежала по ее спине. Решившись, она отправилась в дом к жениху.
Она не знала, что Леонид с отцом уехали к дальним родственникам в отдаленный район и телефон молодой человек забыл в спешке. «Ничего, вечером вернемся, все объясню», — думал он, глядя в окно автомобиля на мелькающие голые поля.
Тем временем на пороге квартиры, где жил Леонид, возникла легкая, почти невесомая фигура Ангелины. Дверь открыла Вероника Павловна. Девушка стояла, озаренная слабым светом коридорной лампы, и на лице ее расцветала приветливая, доверчивая улыбка.
— Нет Леонида дома, — сухо произнесла хозяйка, опуская даже обычное приветствие.
— Так мне и с вами поговорить надо. Извините, что прямо домой… мы с Леонидом были здесь два месяца назад, нас знакомили…
— Ну, я помню, помню, — женщина неохотно отступила вглубь прихожей. — Ладно, проходи, уж лучше сразу все выяснить.
Тон ее голоса был ровным, но в этой ровности слышалась сталь. Ангелина насторожилась. Пройдя в гостиную, она присела на самый край широкого кресла, будто стараясь занять как можно меньше места. Она была от природы скромна; мать, пока была жива, учила ее доброте, а тетка Валентина Семеновна вложила в племянницу всю свою нерастраченную нежность и твердые понятия о чести.
— Поторопилась ты со свадьбой, — без предисловий начала Вероника Павловна, не садясь.
— Почему? Мы же с Леонидом решили…
— Решили, да меня не спросили. Молодые оба, на что жить-то будете? Романтикой сыт не будешь.
— Работать будем! — воскликнула Ангелина, и голос ее впервые зазвучал с силой.
— Ни образования законченного, ни жилья, ни стартового капитала. На мою шею хочешь сесть? Так она у меня тонкая — не выдержит. В общем, если ты не в курсе, буквально сегодня утром договорились с Леонидом отложить свадьбу… до диплома. А если честно, я вообще против… Нет, свадьба будет когда-нибудь, попозже: женится Леонид на другой, на подходящей девушке. А ты оставь нас в покое, иди домой, поищи себе другого жениха.
Слова падали, как тяжелые капли олова, и с каждой каплей Ангелина чувствовала, как тело ее наливается свинцовой тяжестью, как ноги будто прирастают к узорному паласу. Она пыталась найти возражения, подобрать слова, которые рассеяли бы этот мрак, но язык не слушался.
— Ну, все, хватит тут мокроту разводить, иди домой, — Вероника Павловна сделала шаг к двери, явно указывая на конец разговора.
— Так я это… — голос Ангелины сорвался в шепот, — я беременна.
В комнате повисла тишина, густая и звенящая.
— Ой, не придумывай, — наконец фыркнула женщина, но в ее глазах мелькнула первая искра настоящей тревоги. — Это сейчас уже первое попавшееся брякнула.
— Я и справку могу показать… шесть недель уже…
— Ладно, давай сюда свою справку.
Девушка дрожащими руками открыла старую кожаную сумочку и извлекла аккуратно сложенный листок, ставший для нее одновременно и приговором, и надеждой.
Вероника Павловна внимательно, до каждой буковки, изучила бумагу. Пальцы ее чуть дрогнули.
— Ну и как я узнаю, что это ребенок Леонида?
Ангелина опустила голову, и тихие, горькие слезы закапали на ее сцепленные пальцы.
— Как вы можете? У меня никогда, никого кроме Леонида не было… никогда.
— А Леонид-то знает?
— Нет, еще не успела сказать. Я только вчера была в консультации.
Сомневаться не было смысла. Ангелина, при всей ее бедности и сиротстве, была девушкой честной, и ложь не умещалась в ее чистых, дождевых глазах. Вероника Павловна это знала. В тот день она не сказала девушке ничего определенного. Отпустила ее, скомкав в душе и растерянность, и досаду, и проступившую где-то очень глубоко, под всеми слоями прагматизма, жалость.
Несколько дней в доме царило тяжелое молчание. Вероника Павловна перебирала варианты, корила себя за то, что раньше не разлучила сына с этой тихой сироткой, и в то же время не могла отогнать мысль о будущем внуке. Наконец, смирившись с неизбежным, она созвала семейный совет. Муж, человек тихий и во всем полагавшийся на жену, и младшая дочь, слушали ее молча. Леонид сидел, уставясь в стол, и пальцы его бессознательно перебирали ту самую тяжелую цепочку на шее.
Решение было оглашено четко, как приговор: Леонид женится на Ангелине. Но без свадьбы, торжеств и лишних трат — деньги нужны детям на учебу. Жить молодые будут здесь, в родительской квартире, ибо запасного жилья у семьи нет.
Весть о том, что от свадьбы отказались, а племянницу берут в семью «по нужде», скрепя сердце, быстро достигла ушей Валентины Семеновны. Она не стала устраивать сцен, а пригласила Веронику Павловну на разговор в маленькое, пустынное в будний день кафе — на нейтральную территорию.
Вероника Павловна вошла с видом человека, вынужденного тратить драгоценное время. «Мало того, что сироту подбираем, так еще и с ее бедной родней препираться приходится», — метала в ее голове.
Валентина Семеновна уже сидела за столиком у окна, спокойно допивая чашку ароматного чая. Она была женщиной с тихим, но несгибаемым достоинством, которое светилось в ее спокойных глазах.
— Ну, так о чем вы хотели со мной поговорить? — начала Вероника Павловна, не скрывая заносчивости. — Кажется, все решили: молодые женятся, жить будут у нас. Кормить, естественно, я их буду…
— Знаете, Вероника Павловна, — мягко, но очень четко начала Валентина Семеновна, — после того, как вы сына на золотую цепь возле себя «посадили», отложив его свадьбу на неопределенный срок, я бы Ангелинке вообще не советовала с вами родниться.
Вероника Павловна вспыхнула и открыла рот для гневной тирады, но собеседница, не повышая голоса, продолжила:
— Но племянница моя беременна от вашего Леонида и любит его, несмотря ни на что. Да и, как ни крути, отец ребенку нужен. А Леонид ваш, в общем-то, парень неплохой, хоть и зависимый пока от вашего мнения.
— Позвольте… — попыталась вставить слово Вероника Павловна.
— Нет, вы позвольте мне, — Валентина Семеновна сделала едва уловимую паузу. — Не хочу я девчонку в самом начале ее семейной, материнской дороги огорчать. Она и так сиротой выросла, хоть и под моим крылом. Поэтому торжество — будет. Без пышностей, пусть скромно, но достойно, светло. Я сама понимаю, деньги с неба не падают.
Вероника Павловна удивленно вздернула брови, но в глазах ее уже читалось не только раздражение, но и пробуждающееся любопытство.
— Да-да, будет торжество, — подтвердила Валентина Семеновна. — Деньги у меня есть. Сестра моя, покойная, жила в общежитии, и комната ей принадлежала по праву. Я ее потом продала, а вырученное сохранила и продолжала для девочки копить. Да и родительский домик в деревне пришлось продать… Все сложив, хватило на небольшую, но свою, однокомнатную квартиру в спокойном районе. Обстановки там пока нет, но об этом уж вы, как родственники со стороны жениха, позаботьтесь. С меня — кров, с вас — начало домашнего уюта.
— Погодите, Валентина Семеновна, — наконец выдавила из себя Вероника Павловна, и голос ее потерял былую твердость, — получается, у Ангелины… есть квартира? А вы молчали…
— А зачем было трезвонить на весь белый свет? Об этом и Ангелина не знала. Я хотела преподнести это ей как свадебный подарок. Зачем теперь об этом кричать? Главное, что молодым есть, где крышу над головой создать. А насчет того, что кормить вы их собрались… так Ангелина уже подрабатывает, учится она на отлично. Пусть и Леонислав на работу в свободное время устраивается — вот и будут на равных. Кстати, девочку мою уже в одну солидную юридическую фирму пригласили стажироваться после окончания института. Так что будущее у нее не беспросветное, а очень даже перспективное.
Вероника Павловна молча развела руками. Все ее построения, вся ее трезвая, расчетливая картина мира дала трещину и рассыпалась, как старый лед под внезапным лучом солнца.
— В голове не укладывается… никогда бы не подумала…
— А вы и не думайте плохо, — в голосе Валентины Семеновны впервые прозвучала теплая, прощающая нотка. — Лучше к регистрации готовьтесь. И к встрече внука.
От прежней заносчивости Вероники Павловны не осталось и следа. Она смотрела на эту скромно одетую женщину с новым, почтительным изумлением и вдруг увидела в ней не обузу, а союзника, опору.
— Вы, Валентина Семеновна, не обижайтесь на меня, пожалуйста, — заговорила она уже совсем другим, вкрадчивым тоном. — Поначалу… некрасиво у меня получилось. Но вы и меня поймите: муж мой всегда на скромной зарплате, двоих детей тянула в основном одна, вот и испугалась новых обременительных забот.
— Сироту обижать — счастья не видать, — тихо, но весомо подвела итог Валентина Семеновна. Она встала, кивнула и вышла из кафе, оставив Веронику Павловну наедине с кружкой остывшего кофе и новыми, неожиданными мыслями.
Наступил день, когда небо очистилось от осенней хмари и стало высоким, ледяным и ясным.
— Ну что, Ангелина, не передумала за Леонислава замуж выходить? — спросила Валентина Семеновна, поправляя на племяннице воротник теплого платья.
Девушка невольно провела ладонью по еще плоскому животу, где уже теплилась новая жизнь.
— Тетя Валя, мы с ним долго вчера говорили… Он настроен серьезно, и ребенка хочет, и семью создать…
— Может, и хочет, — тетя вздохнула, — но от золотой цепочки, что мать ему подарила, не отказался. Цепочка — не путы, Ангелина. Помни об этом. Ну, смотри, родная, если что — я всегда рядом. Ты не одна.
Ангелина обняла свою названную мать, чувствуя, как от этого объятия по телу разливается спокойная, непоколебимая сила.
— Все будет хорошо, тетя. Я верю. Надеюсь.
— Надеяться надо, — прошептала Валентина Семеновна, глядя в окно, где в ветвях старого клена прыгала бойкая синица. — Без надежды и жизнь не в жизнь. В обиду тебя не дам. Да думаю, Вероника Павловна уже и сама все поняла. Увидела, что у тебя не только доброе сердце, но и крепкая рука, и своя твердая почва под ногами есть. А это, дочка, в жизни много дороже любого приданого.
И правда, когда немного позже в тот день пришла Вероника Павловна, в ее руках была не тяжелая цепочка, а старинная, в витиеватом серебре, икона — семейная реликвия, которую она берегла для будущей невестки своего сына.
— Это тебе, милая, — сказала она, и в ее глазах, всегда таких строгих, Ангелина увидела незнакомый, теплый свет — свет принятия и тихого стыда, превращающегося в уважение. — Для вашего нового дома. Для благословения.
А за окном, под холодным, чистым солнцем, уже угадывалось обещание зимы — не суровой и безжалостной, а тихой, снежной, укрывающей землю пушистым, целомудренным покровом, за которым уже теплилась, ждала своего часа новая, молодая весна.
