Коровам хвосты крутить — не моё, сказала она и укатила в город на чужом «Москвиче»… Городской жених поматросил и бросил, а деревенская дурешка устроила спектакль для родителей с подставным кавалером
Тихим утром, когда роса ещё лежала на травах серебристым покрывалом, Алевтина решила, что её путь лежит вдаль от родного дома. Девятнадцать лет жизни среди полей и лесов, под ласковым шёпотом листвы и привычный хор петухов, внезапно показались ей слишком тесными. Ей грезились иные горизонты, иные ритмы, нежели размеренный стук подойника в коровнике. А было это в семидесятые годы, когда мир за околицей казался одновременно пугающим и манящим.
Отец её, Тихон Игнатьевич, человек с руками, искорёженными тяжёлым трудом, и непоколебимыми убеждениями в душе, встретил её решение громовым молчанием, а затем тяжёлым стуком кулака по столу.
– Мечтать о городе – всё равно что плевать против ветра. Место твоё здесь, рядом с нами. Присмотришь себе доброго парня из наших краёв, и жизнь пойдёт своим чередом. Решено!
Он не доверял шумным улицам, считая их пристанищем суеты и пустых надежд.
Слёзы, тихие и горькие, покатились по загорелым щекам Алевтины.
– Я уже не ребёнок, отец. Руки мои просятся не к вымени коровы, а к станку. Хочу трудиться на большой фабрике, видеть плоды своих рук.
– Фабрикантшей придумала стать! – покачал головой Тихон Игнатьевич, но в голосе его уже прокралась трещинка сомнения.
И тогда вмешалась мать, Анфиса Степановна, женщина с глазами цвета спелой ржи и голосом, похожим на тёплый шёпот листвы.
– Дай ей волю, Тихон. Пусть попробует силы в городе, а сердце-то своё она, глядишь, всё равно в деревне оставит. Бывает же такое.
Мужчина тяжело вздохнул. Видеть слёзы дочери ему было невмоготу, и суровый лёд его воли дал первую трещину.
После долгих уговоров и обещаний писать каждую неделю, Алевтина, с сердцем, колотящимся как пойманная птица, на следующее утро села в тряский автобус до райцентра. Однако в кассе привокзальной площади её ждало первое испытание: билетов на поезд до города не оказалось. Отчаяние, холодное и липкое, сжало её горло. Возвращаться с повинной головой означало навсегда распрощаться со своей мечтой – вторично отец не уступит.
И в этот миг её отчаяния, будто сама судьба решила проявить благосклонность, к перрону, сверкая на солнце лакированным бочком, подкатил «Москвич». За рулём сидел молодой человек. Взгляд его, тёплый и заинтересованный, скользнул по одинокой фигурке с неказистым чемоданом в руках.
– Чего уставился? – выпалила Алевтина, смущённая и взволнованная этим вниманием. – Зрение, говорят, от этого портится.
– Да так, прикидываю, – отозвался парень, улыбка тронула уголки его губ. – Вези тебя в город или нет.
– А с чего ты взял, что мне в город?
– С такого чемодана только одна дорога – навстречу большой жизни. Угадал?
Договорились быстро. За скромную плату он согласился преодолеть почти двести километров. Дорога, казалось, растворилась в лёгком шуме мотора и их непринуждённой беседе. Звали его Александр. Он смешил её историями из жизни райцентра, расспрашивал о её планах, и в его глазах светилось неподдельное любопытство. Когда на горизонте выросли первые городские многоэтажки, он, немного смущаясь, предложил встретиться снова, даже вызвался приехать специально через неделю. Но сердце Алевтины уже было занято призрачным образом городского жителя, образованного и утончённого. Она вежливо, но твёрдо отказала. Зачем ей парень, который сам из провинции? Её удел – иной.
И жизнь, казалось, подтверждала её правоту. Устроившись на трикотажную фабрику, получив койку в шумном, пахнущем духами и стиральным порошком общежитии, она быстро вписалась в ритм новой жизни. На танцах в местном доме культуры её заметил Геннадий. Парень с правильными чертами лица и манерами, от которых веяло лёгким шиком столицы. Он осыпал её вниманием: букеты скромных гвоздик, шоколадные конфеты в сверкающих фантиках, походы в кинотеатр на новые картины. Алевтина погрузилась в это чувство с головой, как в тёплую реку. Ни о чём другом она больше не помышляла. Деревенская девушка с косой, цвета спелой пшеницы, отдала своё большое и доверчивое сердце без остатка.
Знакомство с матерью Геннадия прошло идеально. Пожилая женщина, увидев в Алевтине скромность и искренность, благословила их союз. Заговорили о свадьбе. От счастья у Алевтины кружилась голова, и мир виделся ей в сияющих красках. Она написала домой радостное письмо, а в ответ пришёл отцовский наказ, выведенный угловатыми буквами: являться домой с женихом для смотрин. «Иначе, – значилось в письме, – никакой свадьбы не видать».
Собрав нехитрые пожитки в общежитии и взяв на работе короткий отпуск, Алевтина уже предвкушала путешествие в родные края, как вдруг в дверь постучали. На пороге стояла незнакомка. Даже среди нарядных фабричных девушек она выделялась: элегантный костюм с чётким силуэтом, маленькая, изящная шляпка, лёгкий шлейф духов, пахнущих не работницей клуба, а чем-то далёким и недосягаемым. Её звали Виолетта. Без предисловий, холодным и чётким голосом, как приговор, она объявила, что свадьбе не бывать. Что между ней и Геннадием была лишь небольшая размолвка, а теперь всё вернулось на круги своя. Сказав это, незнакомка развернулась и исчезла, оставив после себя лишь запах чужих духов и чувство леденящего недоумения.
– Не верю, – прошептала Алевтина в пустоту. – Этого не может быть…
Она, забыв обо всём, помчалась на квартиру к Геннадию. Его не оказалось дома. Всю историю, захлёбываясь от слёз, она рассказала его матери. Та лишь печально покачала головой: сын снова вернулся к той, что была старше его и чьи капризы она знала слишком хорошо. Повлиять на него она была не в силах.
Встретиться с женихом в тот день так и не удалось. Вечером, стоя на перроне вокзала с билетом в руках, Алевтина до последнего всматривалась в бегущие потоки людей. И когда она уже поднималась в вагон, вдали мелькнула знакомая фигура. Геннадий, запыхавшийся, крикнул ей напоследок:
– Прости! Так вышло… Сердце моё не здесь.
Всю долгую дорогу до своей станции Алевтина проплакала, уткнувшись лицом в шершавое пальто. Лишь одна мысль слабо теплилась в душе: нашёл он в себе смелость прийти и сказать правду, не оставил её в полном неведении.
А дома ждали. Родители, накрытый стол, и тот самый деревенский парень, которого ей давно прочили в мужья. Как смотреть им в глаза? Как вынести тихий, полный разочарования взгляд отца? Весть о её неудаче облетит деревню быстрее вороньей стаи, и Тихон Игнатьевич будет прав в глазах всего мира. От этой мысли становилось невыносимо горько.
Сошла она на знакомую, утоптанную землю перрона. Автобуса, как на грех, не было – сломался, как это часто случалось. Присела на покосившуюся скамью у станционного домика, и слёзы вновь навернулись на глаза, такие же горькие, как полынь у дороги.
И снова, будто по волшебству, из облака пыли на просёлочной дороге появился знакомый «Москвич». Окно со стороны водителя опустилось.
– Интересное дело выходит, – произнёс Александр, и в его голосе не было ни тени насмешки, лишь лёгкая усталая улыбка. – Опять в сторону города направляешься?
– Нет, – глухо ответила Алевтина. – Теперь путь мой только сюда, домой.
В дороге она, сама не ожидая того, выложила всю свою печальную историю этому почти незнакомому человеку. Рассказала о предательстве, о страхе перед отцовским гневом, о стыде, который жжёт изнутри. Александр слушал молча, лишь изредка кивая. А потом, когда деревня уже показалась вдалеке, предложил просто и ясно:
– Возьми меня в женихи. На время.
– Да как же так можно? – ахнула Алевтина. – Имена разные, родители твои…
– Скажем, по паспорту я Александр, а для друзей – Геннадий, пусть будет. Родители мои не вмешаются, дело-то временное. Познакомлюсь, сыграем спектакль, ты уедешь, а через месяц напишешь, что всё кончено. Твой отец успокоится.
Страх был силён, но ещё сильнее было отчаяние. Она согласилась.
Встретили их в деревне как дорогих гостей. За столом сияли лица родни, звенели тосты, пахло пирогами и яблочным вареньем. В разгар застолья появилась древняя, как сама земля, соседка Дуняша. Поднесли и ей. Выпила, закусила краюхой хлеба, завела протяжную песню, а потом вдруг, ударив ладонью по столу, пронзительно крикнула:
– Горько-о!
Алевтина и Александр замерли. Об этом моменте они не договаривались. Александр смотрел на девушку вопросительно, а она в смущении отводила глаза.
– Горько, слышь! – не унималась старуха. – Что ж вы, словно чужие?
– И верно, – басисто произнёс Тихон Игнатьевич. – Почти что муж с женой. Уважьте стариков.
Пришлось подчиниться. Встали они друг напротив друга. Наклонился Александр, и легло его дыхание на щёку Алевтины, а сам поцелуй лишь слегка коснулся кожи, будто крыло мотылька. И тут же раздался новый окрик Дуняши:
– Да жених-то целоваться не мастак! Или ненастоящий он? Разве ж так любящие делают? Ох, учить вас, неучёных!
В щеках Алевтины запылал огонь, Александр опустил голову.
– Стесняются они, молодые ещё, – мягко вступила Анфиса Степановна, но в её глазах мелькнула тень сомнения.
Когда гости разошлись, а в доме остались только свои, родители усадили молодых напротив себя. Тишина повисла тяжёлая и звонкая.
– Говорите правду, – тихо, но твёрдо произнёс Тихон Игнатьевич.
Более не в силах носить в себе обман, Алевтина сквозь слёзы выложила всю историю, от первой встречи с Геннадием до позорного бегства с вокзала.
И тогда заговорил Александр. Голос его был спокоен, но в каждом слове чувствовалась сталь.
– Нет тут никакого обмана. Я готов на ней жениться хоть завтра. Понравилась она мне с той самой минуты на вокзале, хоть и виделись мы считаные часы. – Он повернулся к Алевтине, и в его взгляде не было ни тени игры. – Алевтина, дай нам шанс. Давай попробуем узнать друг друга. Если сердце твоё не скажет «нет», то мы будем вместе.
– Не торопи меня, пожалуйста, – выдохнула она. – Не могу я сейчас, всё так путано…
Тихон Игнатьевич хмурил брови, собираясь с гневной речью, но его опередила жена.
– Довольно, старик. Пусть сами решают свою судьбу. Жизнь – не поле, чтоб её загодя вспахивать.
А Александр стоял на своём: – Намерения мои серьёзны. Я из райцентра, не городской франт, но и не деревенский пастух. Работа у меня есть, дом крепкий. И сердце моё свободно и говорит в её пользу.
Алевтина вернулась в город, но теперь её мысли были полны не миражей будущего, а спокойным, твёрдым взглядом Александра. Он начал приезжать по выходным. Прогулки по парку, разговоры о жизни, тихие вечера за чашкой чана – так, день за днём, между ними вырастало нечто хрупкое и настоящее, похожее на первый росток после долгой зимы. Не было пылких признаний, ослепительных подарков. Было понимание, поддержка и тихая, растущая уверенность в том, что этот человек – её пристань.
И когда весной следующего года он пришёл в дом Тихона Игнатьевича уже не как мнимый жених, а как настоящий сватающийся жених, в его глазах читалась такая ясность и решимость, что даже суровый старик лишь кивнул и сказал:
– Смотри, береги её. Она у нас, как та ранняя пташка, – певучая, но к нежным рукам привыкает долго.
Свадьбу сыграли скромную, но радостную. И переехала Алевтина не в шумный город к несуществующим фабричным грёзам, а в уютный дом в райцентре, где из окна кухни было видно поле, а по утрам пели свои песни не городские гудки, а знакомые с детства птицы.
—
И стала её жизнь похожа на ту самую родную речку – неспешную, глубокую, несущую в своих водах отблески и синего городского неба, и зелёной деревенской листвы. Она поняла, что счастье – не в месте на карте, а в том, чтобы найти того, с кем тихий вечерний свет в окне становится самым желанным в мире зрелищем. А душа её, та самая, что рвалась когда-то вдаль, обрела, наконец, покой – не в гулких заводских цехах, а в прочном, надёжном тепле дома, построенного на фундаменте простой и настоящей правды. И каждый рассвет, застилавший их сад перламутровым туманом, казался ей не началом суетного дня, а новым, тихим и бесконечно дорогим чудом – продолжением той самой истории, что началась когда-то с чемодана на пыльном перроне и добрых глаз незнакомца в стареньком «Москвиче». История, которая навсегда осталась её историей.
