1942 год. Город на Волге. Он пережил бомбежки, голод и смерть близких, но сломался от простого человеческого подлости. Эта история не о войне — она о том, что страшнее войны
Шестилетний мальчик, тонкими пальцами вцепившись в потертый подол материнского платья, смотрел широкими, непонимающими глазами на мечущиеся тени взрослых. Мир, который только вчера казался прочным и незыблемым, вдруг закружился в вихре оглушительного грохота и пронзительного воя, разрезающего свинцовое небо. Сегодня ему исполнилось шесть лет, но вместо сладкого тепла домашнего очага и ласковых голосов его окружали лишь холодные стены подвала, дрожащие от далеких ударов, и приглушенные рыдания женщин.
— Мама, а где наш папа? Когда он вернется? — тихо спросил он, прижимаясь к коленям матери.
— Скоро, родной, скоро мы все будем вместе. Сейчас нужно быть очень смелым и слушаться, — ее голос прозвучал удивительно ровно, будто каменная глыба посреди бушующего моря. Она прижала к груди младшего сынишку, завернутого в большой платок, и мягко подтолкнула старшего к выходу из укрытия. — Иди вперед, солнышко, беги к большой серой двери. Помнишь, я показывала?
В темном, пропахшем сыростью и страхом углу подвала она опустилась на колени, обнимая обоих детей, и шептала слова, больше похожие на заклинание, чем на молитву. Ее муж, Анатолий, был теперь за тысячи верст, за Уральским хребтом, вслед за эвакуированным заводом. Старший сын, Леонид, с первых дней исчез в дыму войны. Средних детей, Олю и Кирилла, она успела отправить в деревню, к старенькой бабушке. С собой оставила только младших — Виктора и Семена. В мыслях у нее существовал хрупкий, как тонкий лед, план: добраться до Анатолия, переждать лихолетье, а потом, если город устоит, вернуться и собрать под одну крышу всю семью. Эта мысль грела ее, как слабый лучик в кромешной тьме.
Когда наступила тревожная, звенящая тишина, она вывела детей на улицу. Воздух был густым и горьким. Взяв Семена на руки и привязав его к себе длинным шарфом, она крепко сжала ладонь Виктора.
— Не отпускай меня, слышишь? Ни на миг.
Мальчик кивнул, его маленькая рука доверчиво лежала в ее мозолистой ладони.
Они присоединились к потоку людей, молча и сосредоточенно двигавшихся к реке. Волга, всегда такая широкая и величавая, теперь казалась зловещей и холодной преградой. Понтонный мост, шаткий и скользкий, уходил в дрожащую дымку другого берега. Виктор, затаив дыхание, ступал по мокрым, покачивающимся бревнам, не смея взглянуть вниз, на темную, стремительную воду. Навстречу им, стиснув зубы, шли солдаты. Их молодые, усталые лица навсегда впечатались в его память.
И вдруг тишина взорвалась. Сначала оглушительный гул, потом вой, от которого кровь стыла в жилах, и наконец — хаос. Женщина вскрикнула, инстинктивно накрыв своим телом сына, привязанного к груди, и сильнее сжала руку Виктора, проталкивая его вперед по шаткому настилу. Ее голос, то повелительный, то молящий, звучал прямо над его ухом:
— Беги, милый, беги, не оглядывайся!
Он бежал, спотыкаясь, чувствуя, как мост вздрагивает под ногами, а в ушах стоит немой звон.
Когда его босые ноги наконец ощутили твердую, песчаную землю другого берега, он рухнул на колени. Мать с Семеном упали рядом, и они, не в силах подняться, отползли от кромки воды, где все еще рвались снаряды, поднимая фонтаны грязной воды. Потом был долгий путь до пересыльного пункта — временного лагеря, где царили тихий плач, шепот и ожидание.
На Урале было тихо. Тишина здесь была иной — густой, давящей, пронизанной не гулом моторов, а свистом ледяного ветра в щелях барака и урчанием пустых желудков. Небо оставалось чистым, но его лазурь не радовала. Анатолий пропадал на заводе, возвращаясь затемно и падая на топчан в одежде. Мариана устроилась уборщицей, и ее зарплатой часто были не деньги, а кусок грубого мыла или миска пустых щей. Дети таяли на глазах, особенно маленький Семен. Его детский смех сменился тихим, прерывистым всхлипыванием, а потом и оно затихло. Он целыми днями лежал, глядя в потолок большими, потухшими глазами.
— Анатолий, я больше не могу это видеть, — говорила Мариана, стискивая руки, чтобы они не дрожали. — Он уже и не плачет. А впереди зима. Что мы будем делать, когда ударят морозы?
— Что я могу ответить, Мариана? — его голос был глухим от усталости. — Легче ли там, в деревне? Мать писала, что и лебеду уже до корней выели.
В ее душе поселилось ледяное, безразмерное чувство пустоты. Она вышла за порог, подняла глаза к холодным, равнодушным звездам и попыталась найти в себе хоть искру веры, но нашла лишь выжженную пустошь.
Вернувшись в барак, она подошла к Семену, чтобы поправить на нем лоскутное одеяльце. И вдруг ее сердце, привыкшее за долгие месяцы к постоянной боли, сжалось с новой, невыносимой силой. Тишина, окружавшая маленькое тельце, была иного качества — абсолютной, окончательной. Ее крик, дикий и разрывающий душу, разнесся по всему общежитию. Соседка за стенкой вздрогнула и перекрестилась. Она видела мальчика накануне и подумала тогда, что жить ему осталось недолго.
Виктор потерял брата молча. Он просыпался по ночам, ощупывал холодное пространство рядом на нарах, вставал и бродил по темному коридору, шепча имя. Но в ответ была только тишина, которую нарушал лишь тяжелый сон отца и тихие всхлипывания матери.
Когда город на Волге был освобожден, Мариана с Виктором вернулись. Они шли по улицам, которые было невозможно узнать. Там, где когда-то стоял их дом, зиял пустой, заваленный кирпичами и обугленными балками провал. Лишь одинокая печная труба, как надгробный памятник, торчала из руин. Была весна. Скудное, но теплое солнце согревало землю, пробивающуюся сквозь пепелище первой травкой. Их вместе с Олей и Кириллом, которых забрали из деревни, поселили в сыром подвале, пообещав со временем найти жилье.
— Доченька, может, останешься здесь, в деревне? Или детей оставь, — умоляла мать, глядя на исхудавшее лицо дочери.
— Нет, мама. Здесь еще страшнее. В городе я хоть работать смогу, паек дадут. После Семена… я не могу их отпускать от себя. — В ее голосе звучала не просто усталость, а какая-то железная решимость, рожденная отчаянием.
— А как же Анатолий?
— Он нужен заводу. Ему и так будет полегче одному. А ты дай-ка мне письма от Леонида, я хочу их прочитать.
Письма от старшего сына, пожелтевшие и зачитанные до дыр, она получила из рук матери. Он писал бабушке, не зная нового адреса. Мариана сидела на обломке кирпича, вчитываясь в ровные строчки, и слезы катились по ее щекам сами собой. Он писал, что живы, что кормят, что держатся. И в этой простой солдатской уверенности она пыталась найти опору, чтобы жить дальше.
Устроившись на работу, Мариана день за днем разбирала завалы, кирпич за кирпичом возвращая городу жизнь. Казалось невероятным, как она и трое детей пережили ту зиму в подвале, отапливаемом лишь дыханием и скудными крохами тепла от буржуйки. Наконец им выделили маленький, покосившийся домик на самом краю города. Рядом было поле, где росла съедобная трава, и небольшой лесок, откуда можно было носить хворост. Казалось, появился шанс отдышаться.
И тогда случилось новое несчастье. К дому подъехал грузовик, и двое изможденных мужчин вынесли на носилках неподвижное тело Анатолия.
— Что с ним? Что случилось? — ее голос сорвался на шепот.
— На станции передали, сказали, в кармане записка есть, все узнаете, — коротко бросил один из них.
Когда Анатолия уложили на единственную кровать, Мариана дрожащими руками достала измятый листок.
«Мариана, здравствуй. Не знаю, дойдет ли до тебя. С Анатолием случился удар прямо на комиссии. Работал на износ, а его еще и попрекали. Теперь он недвижим. Крепись, родная. Помню, ты говорила про детей, про старшего на фронте. Теперь на тебе и он. Силы тебе и терпения. Твоя соседка Нина.»
Мариана не заплакала. Она подошла к окну, распахнула его настежь и закричала в бездонное небо — долгий, немой, беззвучный крик, в котором была вся накопившаяся боль, горечь и несправедливость. Потом мир потемнел, и она рухнула на земляной пол. Очнувшись, она увидела испуганные лица Оли, Кирилла и Виктора, смотревшие на нее. И тогда она поняла: сломаться — значит обречь их всех. Она встала, отряхнулась и начала новую жизнь, теперь уже сиделкой при своем муже.
Октябрь 1944 года.
Глядя на деревянный ящик, в котором лежал Анатолий, Мариана не ощущала ни облегчения, ни новой боли. Была лишь огромная, всепоглощающая пустота. Она опустилась на колени и прошептала, касаясь ладонью холодного дерева:
— Прости меня. За все прости.
— Мама, — тихо сказала Оля, касаясь ее плеча. — Пора.
— Пора… — Мариана поднялась и обвела взглядом детей, соседей, серое небо. — Сколько же? Сколько еще?
— Что, Мариана? — спросила соседка Ирина, у которой самой на руках были две похоронки.
— Сколько раз мне придется провожать своих? Если на небе есть кто-то, как он допускает это?
Ирина ничего не ответила, только тяжело вздохнула. Спорить было не о чем. Жизнь требовала просто продолжать идти, делать следующий шаг, дышать следующим вздохом.
1945 год.
Леонид шел по улицам города и не узнавал их. Город был изранен, но живой, затягивающий раны, как огромное, выносливое существо. Он нашел дом на окраине по сбивчивым указаниям прохожих. Во дворе никого не было. Он толкнул скрипучую дверь.
— Есть тут кто?
Мальчишка, возившийся у печки, вздрогнул и обернулся. В его глазах мелькнуло смутное воспоминание.
— Кирюша? Неужели это ты? — Леонид смотрел на повзрослевшего брата, в чертах которого угадывалось что-то давно забытое, домашнее.
— Леня! — мальчик выронил ложку и бросился к нему.
Они обнялись, крепко, по-мужски. Леонид заглянул в дымящуюся сковороду.
— А это что?
— Лебеда. С травой. Ты разве не знаешь?
— Знаю… — Леонид поморщился. — А где мать? Оля?
— На станции, что-то выменять пытаются. А мама на стройке. Леня, — мальчик притих и заглянул ему в глаза. — А они… точно больше не придут? Никогда?
— Никогда, Кирюша. Теперь все будет по-другому. Легче станет.
Но легче не становилось. После великой Победы наступила великая усталость, и голод не отступал. Тогда семья решилась на отчаянный шаг — уехать в Белоруссию.
— Там земля щедрая, и у меня дальняя родственница, Галина, живет одна в деревне, — сказала как-то Мариана, вернувшись с почты. — Пишет, что сил у нее нет, а дом и земля без присмотра пропадают. Может, приютит.
Деревня, хоть и тронутая войной, встретила их тишиной и запахом влажной земли. Тетка Галина, худая и прозрачная, словно тень, улыбнулась им слабой, но искренней улыбкой.
— Вот и работники мне Бог послал, — сказала она, оглядывая крепкого Леонида и детей.
— Мы вам безмерно благодарны, тетя Галя, — обняла ее Мариана.
— Я рада, что не одна теперь. Так и помирать не так страшно.
— Что вы, — махнула рукой Мариана. — Жить будем. Все наладится.
Но Галина, казалось, предчувствовала свой конец. Зима забрала ее тихо, во сне. Стоя у свежей могилы, Мариана видела не снежное поле, а череду других похорон — в Сталинграде, на Урале. Казалось, вся ее жизнь — это бесконечные проводы.
После этого что-то в Мариане надломилось окончательно. Она начала бродить по деревне без цели, подолгу сидела на кладбище, разговаривая с воздухом. А однажды утром ее нашли бездыханой. Она приняла тихую, страшную дань усталости — чашу с горьким отваром, который навсегда усыпил ее боль.
— Не вынесло ее сердце, не выдержала душа, — шептались на селе.
— А кому легко-то было? Все несли свой крест.
Леониду оставили на попечение братьев, а четырнадцатилетнюю Олю отправили в приют. И с Леонидом произошла страшная перемена. Вернувшийся солдат, некогда защитник, стал заложником собственных демонов. Работа в колхозе сменялась долгими, беспробудными вечерами за бутылкой. А злость и отчаяние он вымещал на младших братьях. Его рука, привыкшая держать оружие, теперь поднималась на них.
Однажды ночью Кирилл, старший из оставшихся, прошептал Виктору:
— Я уйду. Не могу больше.
— Куда? — испуганно спросил Виктор.
— Куда глаза глядят. Ты со мной?
— Нет. На улице пропадем. Он один остался, совсем один… Он без нас пропадет.
Но наутро Кирилла не было. Он исчез, словно растворился в предрассветном тумане.
Теперь вся тяжесть братского гнева обрушилась на Виктора. Однажды сосед, лесник Игнат Ильич, не выдержав детского плача, ворвался в избу, вырвал ремень из рук Леонида и забрал избитого мальчишку к себе. Через пару дней он отвез его в переполненный детский дом, но Леонид нашел его и забрал обратно, угрожами или обещаниями договорившись с заведующим. Так продолжалось долгих шесть лет.
Едва Виктору исполнилось семнадцать, он повторил путь Кирилла. Он сбежал, чувствуя себя загнанным зверем, вырвавшимся на волю.
Добравшись до райцентра, он узнал о наборе рабочих на лесопилки в далекой Карелии. Он был худ и мал ростом, но в его глазах горела такая решимость, что вербовщик после недолгого раздумья дал ему адрес.
Карелия встретила его влажным холодом и свежим запахом хвои. Он работал не щадя себя, находя странное утешение в физической усталости. Его ценили, премировали. Но в тишине ночей его грызла тоска и тревога за того, от кого сбежал. Что с Леонидом? Одинокий, озлобленный, он мог пропасть. И чем успешнее шли его дела, тем сильнее становилось это чувство вины и долга.
Накопив первые деньги, он вернулся в деревню. Он мечтал, что взрослый, самостоятельный, при деньгах, он наконец-то будет равен брату, что тот увидит в нем мужчину, а не мальчишку для побоев.
Леонид встретил его пьяной усмешкой.
— Вернулся-таки.
— Вернулся. Это тебе, — Виктор положил на стол половину своих сбережений.
— И это все, что за год скопил? — усмешка стала шире.
— Нет, это половина.
Тогда Леонид, быстрым движением выхватив у него из рук и вторую пачку, грубо оттолкнул его к двери.
— Пошел вон!
— Отдай! Это мои деньги!
— Какие твои? Это плата за мой хлеб все эти годы! А ну, пошел, пока цел! И чтобы духу твоего здесь больше не было!
В глазах Виктора стояли слезы бессильной ярости. В кармане жалко лежали две оставшиеся купюры. Этого хватит, чтобы снова уехать. Он повернулся и ушел, не оглядываясь.
Но на новой лесопилке его ждал обман, голод и каторжные условия. Тогда, отчаявшись, он решил добраться до единственного оставшегося родного человека — двоюродной сестры Лидии, оставшейся в городе на Волге.
Путь занял почти месяц. Он ехал, прячась под вагонами, питаясь подаянием, превратившись в завшивевшего, покрытого мазутом оборвыша. Когда он, наконец, постучал в дверь ее дома, та сначала не узнала его.
— Лида, это я, Виктор. Твой брат.
— Боже правый! Витя! — радость на ее лице сменилась практичной озабоченностью. — В баню тебя, сейчас же! В дом с таким не пущу.
Он отмывался, плача от счастья и стыда. Лидия хлопотала вокруг, расспрашивала, а вечером накормила досыта домашним пирогом.
— На шее сидеть не буду, работу найду, — сказал он, опуская глаза.
— Какую работу без документов? — она ласково потрепала его по волосам. — Восстановим. Вместе.
Лидия сдержала слово. Она помогла восстановить документы. Виктор успел немного поработать, прежде чем его призвали в армию. После службы он вернулся в родной, отстроившийся город, устроился на завод, встретил спокойную, добрую девушку по имени Анна. Они создали семью.
Жизнь, которая началась для него в огне и холоде, обрела наконец тихий, мирный берег. Он стал прекрасным отцом, а потом и дедушкой. Его маленькая квартира часто наполнялась смехом чужих детей — подружки его дочери без опаски оставляли с ним малышей. Он качал их на коленях, рассказывал небылицы, и его глаза в такие моменты становились влажными. Он видел в этих румяных, сытых щечках, в этом беззаботном смехе то, чего его собственное детство было начисто лишено.
О судьбе братьев и сестры он старался не думать. Эта боль была слишком глубокой и застарелой, чтобы тревожить ее. Он построил свою жизнь, свой маленький островок мира и добра, как бы в противовес хаосу прошлого.
Виктор Анатольевич ушел из жизни тихо, во сне, в один из весенних дней. После него остались не громкие слова, а память о тихом голосе, о крепких, надежных руках, о бесконечном терпении и доброте, которая, казалось, тем ярче светила, чем больше тьмы ей пришлось побороть. Его внучка, разбирая старые фотографии, нашла несколько пожелтевших листков с его сбивчивыми воспоминаниями. Так родилась эта история — не о войне, а о жизни. О жизни, которая, подобно упрямому ростку, пробивается сквозь асфальт разрухи, чтобы тянуться к солнцу. О жизни, которая, даже будучи искалеченной, находит в себе силы дарить любовь. И самый последний, стершийся от времени листок заканчивался одной-единственной фразой, выведенной его уже нетвердой рукой: «А все-таки рассвет был самым красивым. Каждый раз, как первый».
