Год 1929-й. Кулацкая дочь, что послала НКВД «подальше», но прятала Бога в кармане рваной рубахи. Советская власть отняла у неё всё, кроме одного: права смеяться последней, когда архивы Лубянки превратились в туалетную бумагу для нового поколения
Год 1929-й был похож на медленно тлеющий уголек под серым пеплом. Село, где жили Волковы, приютилось у изгиба неширокой, но глубокой речки, чьи воды неспешно несли свои струи по землям Смоленской губернии. Места здесь были тихие, умиротворенные, будто сама природа затаилась в ожидании чего-то неотвратимого. Земля, черная и жирная, с благородной примесью прохладной глины, рождала щедрые всходы. Труженики, чьи руки сроднились с плугом и косой, едва успевали собирать дары полей. До больших перемен семья Волковых владела десятью десятинами угодий, тремя пестрыми коровами, парой выносливых коней и четверкой резвых лошадок; была в хозяйстве и своя жатка, и небольшая мельница на отшибе. Даже когда грозные ветры нового времени унесли половину их достатка, хозяин этого подворья не позволил душе опустеть. Он встречал рассвет и провожал закат в неустанных трудах, веря в силу земли и собственных рук.
В семье росла дочь, нареченная при крещении Ариной, появившаяся на свет в 1910-м. Девочка постигала грамоту в стенах церковно-приходской школы, а когда храм заперли на тяжелый засов, а в селе, в рамках борьбы с невежеством, открылась новая школа, продолжила учение там. Она внутренне понимала: знание, соединенное с усердием, способно стать надежной опорой в любые времена. И хотя официальные голоса твердили об ином, в тишине своей комнаты девушка по-прежнему шептала слова молитв, перелистывала страницы семейного Евангелия, находила в вере тихую гавань.
К девятнадцати годам, которые пришли к ней в тот памятный 1929-й, Арина стала полновластной хозяйкой в родных стенах: варила душистые щи, до белизны отстирывала холсты, доила буренок и знала повадки каждого обитателя подворья. Красотой она не ослепляла, не была той, о ком слагают песни на деревенских посиделках. Но людей к ней тянуло незримой силой — теплом, что струилось из глубины спокойных глаз, и добротой, что светилась в мягкой, словно бы изнутри озаренной, улыбке.
— Замужние хоромы когда надумаешь посетить? — прищуривалась соседка Василиса, перегибаясь через покосившийся забор. — Матушка твоя в шестнадцать венчальное платье надела, глядишь, и тебе пора.
— Времени еще впереди много, не к чему спешить. Да и как теперь этот шаг совершать, коли церковные врата закрыты, а отца Григория увезли в неизвестность? Кто союз благословит?
— Эх, милая, иные нравы наступили, и без венца жить можно. А высшие силы они ведь все видят, простят… — Василиса безнадежно махнула рукой. Она и сама потерялась в новых порядках, не зная, куда нести свою тревогу в воскресный день, как быть с приближающейся Пасхой. Праздник на пороге, а кто куличи да яйца освятит?
Когда соседка отошла, Арина глубоко, с надсадой, вздохнула. В ее сердце уже давно обосновался юноша — Федор Сизов, из семьи бедной и многодетной, но пытливый умом, жадно читавший книги и мечтавший уехать в город, чтобы грызть гранит наук. Он с горящими глазами говорил о новом мире, о планах и свершениях, о великой цели. Арина, внутренне не всегда соглашаясь, молча кивала, стараясь понять его порыв.
Отец же ее, Тихон Игнатьевич, смотрел на ухажера с прохладцей. Он предлагал Федору работу на мельнице, но тот с достоинством отказывался, заявляя, что не станет трудиться на частное лицо. Такое пренебрежение честным заработком вызывало в душе Тихона Игнатьевича горькое недоумение. Если в доме скудно и пусто, разве можно отворачиваться от возможности поправить дела?
Буря в душе Тихона Игнатьевича крепла с каждым новым известием. Когда продналог подняли вновь, и с его полей стали забирать все больше отборной пшеницы и картофеля, в груди закипала беспомощная ярость.
— Это не выполнение долга, — сквозь зубы шипел он, наблюдая, как из сельсовета грузят на телегу туго набитые мешки. — Это откровенный грабеж средь бела дня.
— Тише, батюшка, — шептала Арина, боязливо оглядываясь. — Тише, как бы кто не услышал, тогда беды не миновать.
— А что мне еще остается? — в сердцах восклицал он. — Лишь молчать да выходить в поле с первыми петухами, чтобы угодить ненасытным.
Но молчать становилось невыносимо. В сельсовете начали распределять крестьян по разрядам — «бедняки», «середняки» и те, кого называли последним, страшным словом. Грани были зыбкими, и Тихон Игнатьевич с замиранием сердца гадал — куда его причислит новая власть? Он мог бы потянуть на середняка, но страх шептал: а вдруг?
Причислили к последним.
— Нашли кулаков! — кричал он, не в силах сдержаться, в душной комнате сельского совета. — Разве мы богатеи? Разве мы в роскоши утопаем?
— Вы — эксплуататоры! Пользуетесь наемным трудом, — председатель, Макар Семенович, смотрел на Тихона Игнатьевича холодным, оценивающим взглядом.
— Да послушай ты, какая там эксплуатация? Двое работников у меня, и те пришли по доброй воле, сами просились!
— Наемный труд ныне под запретом, разве не ведаешь?
— Макар Семенович! — голос Тихона Игнатьевича сорвался. — Ответь мне по совести, какой от меня вред? Чем больше я выращу, тем больше сдам по твоим же нормам!
— Может, оно и так, но против линии партии я не пойду.
Создание колхоза пошло не по тому сценарию, что задумывался сверху. Лишь немногие соглашались нести в общий котел свое, нажитое потом и кровью добро. Волков был среди несогласных.
— Эту землю мне отец завещал, а ему — его отец. Это честные, политые потом десятины — после воли мой дед получил первый надел от своего барина за верную службу.
— Ой, да полно тебе байки травить! — фыркнула Ульяна, чей клочок земли был чуть больше огорода. — Как это — барин одарил? Врешь, небось.
— А по-вашему, все господа были лихие? Не спорю, иные были жестоки, но Петр Алексеевич иным был, — пытался объяснить Тихон Игнатьевич. — И доказательство тому — наш надел, что дед, а потом и отец мой приумножали. Так с какой стати я должен теперь его отдавать? Где моему скоту пастись? Где рожь расти?
— Кто против колхоза — тот против власти! — выкрикнул молодой комсомолец Виктор, один из самых рьяных.
— Кто еще такого мнения? — осведомился Макар Семенович.
Несколько рук, нехотя, поднялись в воздухе, и Тихон Игнатьевич горько усмехнулся. Среди них был и Васютка, что накануне получил от него безвозмездно пуд муки, ибо детей кормить было нечем.
— Граждане! — громко произнес председатель. — Забыли, по какому поводу собрались? По вопросу организации колхоза и ликвидации кулачества как класса. И начнем с Тихона Игнатьевича Волкова.
Он зачитал длинный перечень: коровы, лошади, земля, амбар, жатка и мельница — все, что составляло мир и гордость Тихона.
— И вот гражданин Волков… Впрочем, можем ли мы звать его гражданином? Пожадничал для общего блага, не желает, чтобы на его земле народный хлеб рос, чтобы его коровы молоко давали, которое между нуждающимися распределим.
Тут поднялся Яшка Белов.
— Жиреет, пока мы впроголодь перебиваемся!
— Тебе ли говорить? — крикнул кто-то из глубины толпы. — Он тебя выручил, когда семья голодала! Сиди, Яшка, не позорься!
Голоса сливались в гулкий гомон, а Арина искала глазами Федора. Он стоял у самого выхода, уставившись в пол. Подойдя, она тихо, чтобы не слышали другие, спросила:
— А ты? Ты тоже считаешь нас кулаками?
Федор поднял голову, и Арина невольно отступила — в его взгляде не осталось и следа былой теплоты, лишь пустота и отстраненность, будто на этом собрании все чувства, о которых он когда-то говорил, обратились в прах.
— Я… я с партией. И согласен с теми, кто говорит, что отец твой — кулак.
На следующий день Волкову, Сомову и Глухову зачитали решение, вынесенное советом. Рядом стояли трое в форме, с оружием. Сомов и Глухов были такими же крепкими хозяевами, с которыми Тихон Игнатьевич думал объединиться, да не успел.
— …постановлением предписывается: «Волков Т.И., Сомов В.Д. и Глухов Е.П. подлежат раскулачиванию и выселению.»
Толпа заволновалась. Кто-то захлопал, кто-то плакал, не скрывая слез. Были там и те, кто смотрел с жалостью, и те, в чьих глазах плясало злорадство.
Глухов бросился на председателя, Сомов опустился на землю, схватившись за голову, а Тихон Игнатьевич стоял неподвижно. Лишь сжал кулаки так, что кожа на костяшках натянулась, побелев.
— Вам еще мой хлеб горьким покажется, — еле слышно выговорил он.
— Пойдем, батюшка. Пойдем, не надо. — Арина обняла его за плечи и повела к дому, где на крыльце, дрожа от страха, ждала мать.
Не успели они переступить порог, как услышали топот копыт и увидели тех самых троих в форме, приближающихся к их воротам.
— И куда же нас? — спросил Тихон Игнатьевич старшего.
— На станцию. Там эшелон ждет, завтра на рассвете отправка, будто только вас и дожидался, — усмехнулся тот.
— А пожитки?
— Личные вещи брать разрешено, остальное — нет. Изымется в пользу государства, пойдет по нуждающимся. Собирайтесь. Через два часа будьте готовы.
Они развернули коней и поскакали к дому Сомовых.
Арина бросилась в дом и стала сбрасывать в холщовый мешок самое дорогое — молитвослов, потемневшую от времени иконку, теплые платки. Мать, Анна Тихоновна, будто почернела от горя, дрожащими руками укладывая свои скромные сокровища и причитая:
— Тихон, может, можно как-то поправить? Скажи им, что в колхоз пойдешь.
— Поздно, — мрачно ответил он. — Уже ничего не вернуть. Да и сама подумай — зачем им часть, коли могут взять все?
Когда через два часа телега тронулась, Тихон Игнатьевич оглянулся на два других обоза — это следовали семьи Сомовых и Глуховых. Собаки выли на разные голоса, а вышедшие на улицу люди провожали взглядами «кулаков». Кто-то сжимал в руке камень, а кто-то украдкой крестился им вслед, смахивая слезу.
Проезжая мимо дома Федора, Арина увидела его, стоящего у плетня.
— Федя! Федя! — крикнула она, порывисто привставая, но он лишь отрицательно покачал головой, отвернулся, а затем и вовсе скрылся в сенях. Девушка рухнула на солому, устилавшую дно телеги, и разрыдалась. Мать тихо гладила ее по волосам, шепча утешения, а Тихон Игнатьевич горько усмехнулся:
— Хорош женишок. Нет, дочка, если суждено вернуться, даже не смотри в его сторону.
Их погрузили в товарный вагон без окон, втолкнув туда более пятидесяти душ. Путь лежал в далекий Казахстан, и эшелон тащился почти три недели. За это время семеро не выдержали дороги, среди них — старший Сомов и жена Глухова. Их семья покинула вагон за сутки до прибытия Волковых к месту ссылки. Все это время Арина молилась, чтобы родители выстояли, выдержали эту мучительную дорогу. Наконец тряска прекратилась, и они прибыли.
Их высадили в Акмолинской области, на станции Атбасар, а затем несколько километров шли пешком. Никакого поселка не было — лишь унылые деревянные бараки да землянки, вросли в голую степь.
Им предстояло работать на стройке и начинать жизнь заново. Семье Волковых выделили крошечную комнату в бараке. По соседству поселили хворую женщину Клавдию с семилетним сынишкой Васей. И уже через два дня мальчишка постучал в их дверь, рыдая навзрыд.
— Что случилось, родной? — Арина встревоженно заглянула в его заплаканные глаза.
— Мама… Мамочка… Не просыпается. Я ее будил, будил, а она не встает.
У Арины похолодело внутри. Она сразу поняла, почему мать Ванечки не встает. Зайдя в их каморку, она подошла к Клавдии, дотронулась до ее лба, а затем накрыла голову женщины рваной простыней.
— Зачем ты так? Так моего папу в поезде накрыли, а потом его не стало.
— Слушай, Ванечка, — она прижала его к себе. — Твоя мама теперь на небесах, встретилась с твоим папой.
— Она умерла?
— Да, малыш, — Арина крепче обняла его и повела к себе.
— Он не может здесь оставаться, — мать ее, Анна Тихоновна, покачала головой. — В таких условиях ему лучше в детском доме. Там его хотя бы накормят, обуют. А здесь? Вслед за родителями уйдет.
Арине пришлось согласиться — в детском доме и вправду было больше шансов.
Она помнила глаза Ванечки, когда его увозили. Не сдержавшись, она сунула ему в карманчик маленькую иконку, подаренную когда-то крестной, одну из двух, что удалось унести из родного дома.
Дни, недели, месяцы сливались в серую, утомительную вереницу. Переселенцы работали до изнеможения, и порой Арине казалось, что еще один день — и она сломается. Но наступало утро, и она вновь брала в руки лопату или топор.
А потом грянула новая беда. Анну Тихоновну нашли бездыханной рядом с оголенным проводом. То ли от изнеможения упала прямо на него, то ли, как шептались, сама схватилась мокрыми руками — удар током оказался смертельным для ее уставшего сердца.
Не выдержало испытаний и сердце Тихона Игнатьевича. После всех потерь, после выселения, после того, как отобрали все и перевезли на чужбину, он едва держался, а тут — кончина жены… На сороковой день после ее ухода Тихон Игнатьевич застонал и рухнул на землю прямо посреди работы. Так Арина осталась одна на бескрайней чужой земле…
После смерти родителей ей разрешили покинуть поселок, но куда идти? Птица она стала вольная, но крылья были подрезаны. В родное село путь был заказан, а строить жизнь с нуля в новом незнакомом месте страшило. К тому же здесь, в этой суровой земле, лежали ее мать и отец, и она могла навещать их скромные могилки, шептать над ними молитвы.
Стало немного легче, когда ее перевели работать на кухню. Тяжелые котлы, мешки с овощами, труд от темна до темна — все это было не легче прежнего, но хоть не под открытым небом в стужу и зной.
— Ариша, подлей-ка мне каши побольше, — надзиратель Денис подошел с тарелкой. — И скажи, как ты умудряешься из пустых щей варево вкусное делать?
— С малых лет за плитой стояла. Не только на семью, но и на работников, коли были, готовила.
— Ты ведь из кулацкой семьи?
— Я не из кулацкой. Отца моего по злому умыслу и зависти к таковым причислили. А я… Я теперь вольная. После того как родителей не стало, мне можно отсюда уехать. Да только куда податься?
— Эх, Арина, что ты? Страна большая, уголок себе найти можно. А здесь что хорошего? Разве нравится?
— Не нравится. Но и здесь люди живут. Чего усмехаешься? Да, они такие же люди, — смело ответила Арина молодому надзирателю, что был немногим старше. Она его не боялась — в этом лагере-поселении она числилась теперь вольнонаемной.
— А я вот уеду, Арина. Через два месяца меня отпускают домой, в Свердловск.
— Вот и славно, — кивнула она. — Хорошо, когда у человека есть дом, есть куда вернуться.
— Так может… — Денис покраснел, глядя на нее. — Может, ты со мной поедешь?
— Еще чего выдумал! — фыркнула Арина. — Был у меня уже один Федя, хватит с меня.
Но он сумел ее уговорить, убедить, растопить лед недоверия в ее душе.
Через два месяца, стоя на станции, где Денис держал два потертых чемодана, Арина с замиранием сердца смотрела на приближающийся паровоз.
— Там тебя ждет дом, — тихо произнес он, видя ее волнение. — У нас все будет хорошо. Мама у меня добрая, квартира у нас светлая. Будем вместе на заводе трудиться, а это и стабильность, и уважение.
Арина повернулась к нему и дотронулась до его рукава:
— Денис, а если мать твоя меня не примет? А если я тебе в тягость буду?
— Какие глупости, — он рассмеялся. — Мама моя любую невестку примет, лишь бы я остепенился. И не будешь ты мне в тягость, я тебя с первого дня, как в поселке появилась, приметил.
Арина улыбнулась и кивнула. Денис был из тех, кто не кричал попусту, не требовал сверх меры, не плевал в след отверженным.
В поезде Арина сидела у окна, прижимая к груди молитвослов. Денис, узнав о ее вере, не осудил, а принял это с уважением.
— У нас церквей почти не осталось. Но если надо — найдем. Говорят, на окраине священник один служит. Я знаю, для тебя это важно. Арина, я все сделаю, чтобы ты была счастлива.
Поезд мчал через бескрайние казахстанские степи, потом через уральские перелески, а Арина вглядывалась в мелькающий за окном мир и думала о том, что ждет ее впереди. В том, что Денис сделает все для ее счастья, она не сомневалась. Его глаза говорили красноречивее любых клятв. И то, с каким упорством он добивался их официального союза у начальства, говорило о серьезности его намерений.
Город встретил ее грохотом цехов, запахом гари и машинного масла. Они прибыли как раз в час, когда потоки рабочих текли с заводов, и Арина поразилась этому кипению жизни. Здесь все двигалось — трамваи, поезда, люди. Этот бурлящий поток поначалу испугал ее, выросшую в тишине полей, а затем проведшую годы в степной глуши.
Едва они поднялись на третий этаж старого дома, как дверь распахнулась, и Арина увидела лучистые глаза немолодой женщины.
— Дениска, сынок, наконец-то! — она всплеснула руками. — А это Аришенька, я полагаю?
Арина протянула ей руку.
— Арина. Была Волкова, стала Крыловых.
— Да не стойте вы на пороге, входите, родные. Ариша, не стесняйся, Денис много о тебе писал, даже фотокарточку прислал, — она кивнула на стену, и Арина покраснела — откуда он взял ее снимок?
Мать Дениса, Варвара Петровна, и вправду приняла ее как родную, окружила теплом и заботой.
В тот же вечер Варвара Петровна накрыла стол и сказала:
— Знаю, что расписались вы там, но свадьбы-то не было. Так отметим в нашем кругу. И вот еще что, — она подошла к старинному комоду, вынула из него маленький бархатный мешочек с двумя простыми железными кольцами.
— Пусть небогатые, но обручальные. Этими кольцами мы с отцом Дениса венчались, — женщина смахнула навернувшуюся слезу. — Хорошо жили душа в душу, да рано он ушел. Наденьте их, детки, пусть и ваш союз будет крепким.
Арина и Денис выполнили ее просьбу.
Девушка с нежностью смотрела на свекровь — та почти не знала ее, но приняла с такой открытой душой, что хотелось плакать от благодарности. Не сдержавшись, Арина крепко обняла ее.
Спустя неделю она устроилась в заводскую столовую, где трудился и Денис. Через два года, когда у них родилась дочь, Арина назвала ее Варварой — в честь свекрови.
Она смотрела на личико дочурки и впервые за долгие годы почувствовала, что жизнь не закончилась, а лишь начинается заново. Возможно, все пройденные испытания были нужны, чтобы познать это тихое, всепоглощающее счастье материнства, эту прочную опору семьи.
Но на миг сердце сжала острая боль — как жаль, что ее родителям не довелось увидеть, что у нее есть свой дом, своя любовь.
Но даже самые светлые дни не могут длиться вечно. В тот роковой день, когда из репродуктора прозвучало страшное слово «война», Арина всем нутром ощутила, что грядут новые, невиданные испытания для всей страны и для их маленькой крепости.
Через две недели Денис, отказавшись от брони, ушел на фронт добровольцем. Арина теперь после столовой шла в цех, вставала к станку, где ее руки, привыкшие к тесту и половнику, учились виртуозно закручивать гайки.
— Ариша, может, не надо так надрываться? — Варвара Петровна едва сдерживала слезы, глядя, как невестка перевязывает стертые в кровь ладони.
— Мама, послушайте, — Арина устало вздохнула и прижалась к ее плечу. — Отдохнем потом, когда война кончится, когда Денис вернется, когда перестанем вздрагивать от каждого стука в дверь. А труду я не боюсь, я к нему с детства приучена.
— Мне так страшно, дочка, — призналась свекровь, поеживаясь. — Соседке нашей, Аграфене Степановне, на обоих сыновей похоронка пришла.
— С Денисом все будет, надо только верить и молиться. Мама, вы ведь когда-то тоже верили, почему отошли?
— Когда отца Дениса не стало, я на весь свет обиду затаила. Трудно было с малым на руках, в долгах. Потом… как-то забылось, — виновато прошептала Варвара Петровна.
— Не обязательно по книгам молиться. Можно и своими словами. Я молюсь, и вы делайте так же. Он услышит. Он сохранит его для нас.
— Я буду молиться не только за него, но и за тебя, чтобы ты выстояла, доченька, — обняла ее свекровь, и слезы потекли по ее морщинистым щекам. Господи, когда же этому конец?
До самого лета 1943 года от Дениса приходили письма, такие же регулярные, как и работа полевой почты. А потом пришло письмо, написанное чужим почерком, не из его части, а из глубокого тылового госпиталя, куда свозили раненых с Курской дуги. В нем сообщалось, что Денис ранен, и руководство госпиталя просит Арину Семеновну Крылову прибыть для сопровождения мужа к месту жительства.
— Что с ним? — рыдала Арина, сжимая в руках листок. — Он что, ходить не может?
— Успокойся, милая, успокойся. Не накручивай раньше времени. Поезжай, обязательно поезжай, а я с Варей побуду. Сама бы поехала, да силы не те.
Арина кивнула — свекровь и вправду сдавала: то давление, то старые боли давали о себе знать. И всему виной был не только возраст, но и голод, что не щадил ни деревни, ни рабочих окраин.
Стиснув в руке ту самую бумагу, она пошла в военкомат, а затем на завод, чтобы выхлопотать отпуск. Ее бы не отпустили, не будь у нее официального вызова.
Госпиталь разместился в стенах бывшего монастыря. Кое-где еще проглядывали фрески на потолках, и Арина, поднимаясь по лестнице к палате, прошептала:
— Помоги, Господи.
Денис лежал в третьем корпусе, в палате, где воздух был густ от запахов йода, лекарств и сладковатой тяжести.
— Родная моя, Аришенька, — он был у окна, и ее взгляд мгновенно обежал его фигуру — облегченно выдохнула, увидев целыми и ноги, и руки.
— Денис, — она бросилась к нему, обняла так крепко, как будто боялась отпустить. — Денис, я не знала, что и думать, вся измучилась.
— Все позади, душа моя, — он обнял ее, и на его глазах выступили слезы. — Когда письмо писали, думали ногу отнимать, но врач из Москвы, что тут оказался, спас. Не переживай, на своих двух буду, правда, прихрамывая. Мне, считай, повезло.
— Ты вернешься на фронт? — тревожно спросила она.
— Хотелось бы, но комиссовали. Я теперь инвалид, списанный боец.
Арина решила остаться с ним до выписки, чтобы сопроводить домой. На следующий день, помогая медсестрам с перевязками, она вдруг увидела молодого санитара, лет двадцати двух. Что-то знакомое мелькнуло в его взгляде, но что именно — понять не могла.
Закончив работу, Арина присела в коридоре, прислонившись к прохладной стене. Но тут же открыла глаза, увидев того самого санитара, присевшего рядом.
— Вам бы отдохнуть. Вы только вчера приехали, а уже за дела. Вы за мужем должны ухаживать, а не за всем корпусом.
— К труду я привычная, — слабо улыбнулась она. — Всю жизнь в работе. Только скажите, почему ваши глаза мне так знакомы? Мы раньше не встречались?
— Вряд ли. Я в детском доме вырос, в Казахстане. Врачом хотел стать, но только в медучилище успел поступить — война началась.
— В детском доме… В Казахстане… Как вас зовут?
— Вася.
— Вася… Я знала одного мальчика с такими же огромными, печальными глазами. Его с матерью поселили с нами по соседству в бараке. Отец его умер по дороге, а мать — через два дня после прибытия. Мальчика отправили в детский дом, а я до сих пор помню его глаза, полные слез.
— А вы не давали ему на прощание иконку, маленькую, Божьей Матери? — медленно, будто вспоминая, спросил он.
Арина вздрогнула и выпрямилась, затем кивнула.
Парень потянулся за воротник гимнастерки, и Арина едва сдержала восклицание — на тонкой цепочке висела похожая иконка.
— Значит, вы и есть та самая Арина? Прошли годы, лицо ваше из памяти стерлось, а иконку эту я пронес через все. Она мне жизнь берегла.
— Васенька, можно я тебя обниму? — Арина распахнула объятия и, смеясь сквозь слезы, обняла повзрослевшего мальчика. Да, это был он. Тот самый семилетний малыш, что дрожал от страха и горя.
Через две недели Денис и Арина уезжали в Свердловск. На прощание она заставила Васю обещать писать и сказала, что теперь будет молиться за него вдвойне, ведь он хранит ту самую иконку, что была с ней с самого детства.
— Я приеду, слышите? — кричал он вслед уезжающей полуторке. — Обязательно навещу!
— Знаешь, ты ему будто крестная мать, — улыбнулся Денис.
— Может, так оно и есть по судьбе. Если выживет и вернется, найдем батюшку, окрестим его. Сомневаюсь, что он крещеный — мать его, помнится, в последние дни будто на весь свет злобу держала. И даже близкий конец не смягчил ее.
Эпилог
Василий приехал в Свердловск в 1946-м. Устроился в городскую больницу, поступил в медицинский институт. Арина, как и обещала, стала его крестной матерью, когда в конце 1943-го стали потихоньку открываться храмы. В той же скромной церкви она крестила свою дочь Варю и сына Тихона, родившегося в 1947-м.
В 1950 году Арина уговорила Дениса съездить в родное село. То, что она увидела там, не могло присниться даже в самом страшном сне: село было сожжено во время оккупации, от родного дома остались лишь почерневшие угли. Федор Сизов, ставший когда-то партийным активистом в их колхозе, был угнан вместе с семьей в Германию. Больше о нем никто не слышал.
Возвращаясь домой, Арина думала о причудливых путях судьбы. Что ждало бы их семью, останься они в селе? Уцелели ли бы они под вражеской оккупацией? Или лежали бы теперь в братской могиле рядом с другими односельчанами?
Много лет спустя, когда у Арины спрашивали, хранит ли она обиду на прошлое, она тихо качала головой:
— Нет. Мне всегда было жаль людей, ослепленных злобой и завистью, и тех, кто, облеченный мнимой властью, ломал чужие судьбы. Время было смутное, многих оно сбило с пути. Но в этой стране, что стала моей, у моей семьи появилось свое место под солнцем: крепкий дом, честный труд, образование для детей. Дочь моя учит ребятишек, сын строит новые дома. У каждого из них есть свой очаг, своя дорога. А то, что было — то было. Это наша общая история, со своими ранами и светлыми страницами, и в ней, как в большой реке, смешались и горечь утрат, и тихая радость нового дня.
