В 1943-м письма с фронта грели мне душу, пока я не поняла — каждую строчку, даже бабочек на полях, выводил чужой солдат, влюбившийся в мою фотографию. Когда настоящий „жених“ вернулся с победой и требовал невесту
Осенний ветер шелестел сухими листьями, гоняя их по пыльной деревенской улице. Воздух был прозрачен и холоден, пахнул дымком печей и увядающей травой. В эти мгновения казалось, будто само время замедлило свой бег, затаив дыхание перед надвигающимися сумерками. Аглая стояла на крыльце, прижимая к груди серый, потёртый на сгибах конверт. Пальцы её трепетно касались бумаги, будто это был не просто лист, а нечто хрупкое и бесконечно дорогое. Это было письмо от него, от Анатолия. Значит, он жив, её далёкий, единственный. Значит, где-то там, за линией фронта, бьётся сердце, помнящее о ней.
Вот закончится это долгое, изматывающее противостояние, и он вернётся к ней, не просто придёт, а словно на крыльях светлой надежды прилетит, и тогда начнётся их настоящая жизнь, та, о которой они так часто шептались в сумраке деревенских вечеров.
— И поженимся мы, и красивую, звонкую свадьбу сыграем, и детей родим, — думала девушка, и на её губах расцветала едва заметная, счастливая улыбка.
Ей хотелось растянуть эти сладкие, трепетные мгновения ожидания. Письмо уже здесь, в её руках, она знала — внутри ждут тёплые, ласковые строки, обращённые к ней, Аглае. Иного и быть не могло. Поэтому можно было просто держать этот конверт, чувствовать его шершавую поверхность, сладко предвкушая, как она развернёт его и погрузится в мир, созданный его словами.
Девушка уже почти забыла о тех тяжёлых, томительных месяцах, когда от Анатолия приходили лишь короткие, сухие, редкие весточки. Его будто подменили в какой-то момент — теперь её любимый слал ей волнующие, трепетные признания, а на полях исписанных листов расцветали неумелые, но такие милые её сердцу рисунки: ромашки, пушистые облака и бабочки с узорчатыми крыльями.
— Надо же, как я раньше не замечала, что у него такой душевный дар, — с тихой улыбкой подумала Аглая и наконец развернула сложенный вдвое листок.
Письмо оказалось длинным, наполненным до краёв словами нежности и светлыми надеждами на скорое свидание. Сердце девушки замерло, а потом забилось часто-часто, будто маленькая птица в клетке. Как же правильно она поступила тогда, что не поддалась на уговоры и не дала согласия Владимиру Лапину, сыну председателя. А ведь в минуты самого горького отчаяния в голову закрадывались мысли — пойти за другого, когда Анатолий вдруг перестал писать!
Она понимала, что виной долгого молчания могла быть измученная, сбитая с ритма войной почтовая служба. Но от Никиты Сомова, служившего в одной части с её любимым, вести домой приходили исправно. Пару раз он даже упоминал родным, что Анатолий жив и невредим. Потому-то Аглая и решила тогда, что, видно, не очень-то нужна она тому, кто когда-то клялся в вечной верности.
И неспроста в её душу забирались сомнения. Чувствовала девушка, знала всем своим естеством, что не горит в нём ответный огонь такой же силы, как пылал в её собственном сердце. Знала, но всё равно надеялась, ждала и верила, цепляясь за обрывки прошлого, как за соломинку.
1940 год
— Ты чего, Аглаюшка, будто сама не своя? — с тихим беспокойством спросила Марфа, внимательно всматриваясь в лицо дочери. Девица всегда была весёлой, звонкой, как ручеёк, а тут вдруг притихла, задумалась, будто тяжкая тень легла на её светлый лоб.
— Ничего, мама, — едва слышно ответила девушка и опустила глаза, рассматривая узоры на половике.
— А ну, не ври мне, пташка, — нахмурилась мать, аккуратно ставя на землю тяжёлые деревянные вёдра, — я ж тебя знаю, как свои пять пальцев. Ежели приумолкла, значит, в сердце тревога завелась.
— Да нет тревоги, — махнула рукой Аглая и сделала шаг, чтобы уйти.
— Стой, — мягко, но властно произнесла Марфа, беря дочь за ладонь, — кажись, я догадываюсь. Обидел тебя кто? Ты только скажи, знаешь ведь, я такому прохвосту…
Девушка невольно улыбнулась, с безмерной нежностью глядя на мать. Да, родительница у неё была горячая, как пламень! Своей кровиночке спуску не давала, но и в обидеть её никому бы не позволила.
Аглая привыкла, что мать обо всём догадывается. О том, что творится в дочкиной душе, она могла понять по одному лишь вздоху, по движению бровей. Вот и сейчас…
Вытерла Марфа ладонь о край передника и нежно приподняла дочкин подбородок. Заглянула в её синие, как осеннее небо, глаза.
— Опять Анатолий, — безрадостно вздохнула мать, — задала бы я этому ветренику такую взбучку, чтоб и близко к тебе не подходил!
— Не надо, мамуля, он хороший, — взмолилась Аглая, и глаза её наполнились влажным блеском. Ей было невыносимо даже думать о том, что родительница может грубо вмешаться в её отношения с Анатолием. Он был сложным, гордым, с характером. А резкая Марфа ежели слово неосторожное бросит, отвернётся от неё молодой человек и канет в свою вольную жизнь. Красавиц-то в Анисимовке немало, легко найдёт он Аглае замену.
— Хороший, — скептически протянула Марфа, — да вся округа про него байки складывает, каждый знает его повадки, как облупленного.
— А что говорят, мам? — широко распахнув глаза, спросила Аглая. Страстно хотелось ей узнать всё, каждую чёрточку о предмете своего обожания.
— А то говорят, что сердцеед он, каких поискать, — воскликнула мать, — девчата по нему сохнут, а он порхает, как мотылёк, от одного цветка к другому. Ты-то, я знаю, с малых лет за ним, словно заворожённая, ходила, имя его с губ не сходило!
— Мам, ну перестань.
— А чего переставать-то? Пока маленькая была, все смеялись, глядя на вас: вот, мол, Анатолию Березину невеста подрастает. Шептались, что нагуляется повеса, остепенится, так на Аглаечке и женится. На тебе, то есть.
— Правда, так говорили?
— Ну, как говорили… Подтрунивали. Ему ж когда семнадцать минуло, он ни одной юбки мимо не пропускал. А тебе тогда десять годочков было. Бегала за ним, как птенец за маткой.
Аглая отвела взгляд в сторону. Да, были такие дни. Как влюбилась отчаянно девочка в этого шалопая и мечтателя, так чувство и не угасло, а лишь разгорелось с новой силой. И называла она его самой настоящей любовью, а не детской привязанностью.
Молодой человек никогда не обижал её и даже подыгрывал своей маленькой поклоннице. А ещё в шутку обещал, что повзрослеет Аглаюшка — станет его женой. Вот только он шутил, все смеялись, а сама девушка ждала того самого дня, когда назовёт её Анатолий своей суженой.
Пристально смотрела Марфа на дочь. Как хотелось ей уберечь дитятко от грядущих слёз. Но не послушает глупое сердце голоса разума. Как бегала за этим бесшабашным парнем, так и будет бегать. И ничьи слова ей не указ.
— Доченька, — непривычно ласково начала Марфа, гладя девушку по мягким волосам, — ты ж красавица у меня писаная. Кого в селе ни спроси, всякий скажет, что Аглая Верейская — завиднейшая невеста. И лицом ясна, и душой светла. А этот твой Анатолий… тьфу!
Вскинула Аглая на мать свои большие, синие глаза, а в них читалась немая мольба. Прошептала она, что любит Анатолия всем существом своим и не отречётся от этой любви. Сказала, что изменился он, повзрослел, а значит, им вместе быть суждено самой судьбой.
— Изменился, говоришь, — с грустной усмешкой произнесла Марфа, — а чего ж печаль в глазах, а? Я ж не зря хожу вокруг да около, да выспрашиваю — вижу, что на сердце у тебя камень.
Ни за что не призналась бы Аглая, что творилось у неё на душе. Но мать всё верно подметила — покоя не было у её дочки. А всё потому, что Анатолий о любви ей шептал, а сам на других заглядывался. И не только заглядывался, но и пытался обнять, за руку взять, а то и за талию ненароком коснуться.
Вот и сегодня прождала его Аглая целый день, надела самую нарядную, в мелкий цветочек, юбку. Но так и не появился Анатолий, а соседка под секретом сообщила, что видели его у молодой вдовушки Вероники Седовой. Якобы забор ей красит, бедняжке одной не справиться. А ведь всем в Анисимовке ведомо, зачем парни молодые, мужики вдовые и даже семейные к весёлой вдове наведываются!
Как ни старалась Марфа втолковать дочери, что не стоит Анатолий её слёз и тревог, всё было напрасно. Вбила себе упрямая девица в голову, что сумеет перевоспитать беспутного красавца. И верила ему, не желая замечать того, что творилось у всех на виду.
— Чего губы надула, Аглаюшка, а? — весело окликнул Анатолий, догоняя девушку на просёлочной дороге.
Он подошёл вплотную и хотел было обнять её за плечи. Девушка же отпрянула, словно обожжённая, и поглядела на него холодным, отстранённым взором.
— Сам, будто, не догадываешься, — произнесла она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал бури чувств.
— В толк не возьму, — развёл руками Анатолий, — приболела, что ли? Лихорадка какая, и заразить меня опасаешься? Не бойся, ко мне хворь не пристаёт.
— Да не хвораю я! — возмутилась Аглая.
— Ну так иди ко мне, ласточка, — рассмеялся Анатолий и всё-таки привлёк её к себе.
Аглая подняла на любимого глаза, полные непролитых слёз. Не сумела она сдержаться, не удалось скрыть свои переживания. А, может, так и должно было случиться?
— Анатолий, голубчик, да почему же ты так со мной поступаешь? — наконец расплакалась девушка, уткнувшись лицом в его грубую домотканую рубаху.
— Да о чём ты, родная моя? — растерянно произнёс молодой человек, и в его голосе прозвучало искреннее удивление.
— Я будто до тебя дотянуться не могу, — выдохнула Аглая, — руки к тебе протягиваю, сердце нараспашку открываю, бери, мол… А ты то приласкаешь, и ближе тебя никого на свете нет, то отшатнёшься, и будто между нами целая пропасть.
— В ум не возьму, что за речи ты ведёшь.
— Скажи, Анатолий, невеста я тебе или так, забава?
— Конечно, невеста, неужто сомневаться вздумала? — в его голосе зазвучала лёгкая обида.
— Так почему ж не по-человечески, не по-доброму ты со мной?
— А как это — по-доброму? Я и не ведаю. Не научен, видно. Сирота ведь, некому было научить.
Верилось Аглае, что любимый говорит правду. Даже пожалела она его в ту минуту всем сердцем. Анатолий и правда рос сиротой при старенькой бабке, да и та, поговаривали, не родная. Родители его от какой-то хвори скоропостижной в могилу сошли, а младенца чудом удалось выходить.
Вздохнула девушка и прижалась к своему ненаглядному ещё сильнее. Сердце сжалось от внезапной жалости, такой острой, что дыхание перехватило.
— Ты, милый мой, как женишься на мне, большая семья у тебя будет, — шептала Аглая ему на ухо, — матушка с отцом мои тебя как сына родного примут. А потом и я деток тебе подарю, много-много.
— Думаешь, примут меня в твоём доме? — серьёзно, испытующе глядя на девушку, спросил Анатолий. Знал он, что родители девиц, которым он когда-то головы кружил, не жаловали его особой любовью.
Аглая кивнула. Хотя и говорила мать о нём нелестно, но всё оттого, что не по правилам шли их отношения. То ли это любовь, то ли просто увлечение. А вот придёт Анатолий в дом, поговорит по душам, как полагается честному жениху, так всё и изменится. А уж когда свадьбу сыграют…
Сверкнули озорно, по-юношески глаза Анатолия, и сердце девушки замерло на мгновение. Какой же он красивый, этот беспокойный, необузданный ветер! Не зря все девчонки в округе по нему сохнут.
— Когда ты, Анатолий, к моим… — начала было Аглая, но он мягко прикрыл ей губы своим поцелуем.
— А вот когда станешь моей по-настоящему, тогда и невестой считаться будешь, — прошептал он, и в его словах звучала и нежность, и какая-то недетская, тёмная страсть.
— Нет, голубчик, после свадьбы только, — мягко, но настойчиво отстраняла его Аглая.
— Видать, не люб я тебе, Аглаюшка, — обиженно потупился Анатолий, и этот внезапный вид раненого мальчика растрогал девушку до глубины души.
— Люб, очень люб, — с жаром ответила она, — но давай уж, как люди добрые заведено. Приди в дом, с матушкой и отцом моим поговори, свадьбу сыграем честную, а там уж и всё остальное.
Долгий, томительный год страдала Аглая, видя, что Анатолий угомониться не может. Её ласточкой зовёт, слова сладкие на ушко нашёптывает, а сам ни одну юбку мимо не пропускает.
К родителям невесты он всё же явился, сказал, что жениться на их дочери намерен. Отец Аглаи, человек тихий и немногословный, лишь плечами пожал — коли мил жених дочке, пусть выходит. Марфа же смотрела на молодого человека, будто волчица на непрошеного гостя, всё взглядом буравила, вопросы каверзные задавала. После той встречи две долгие недели Аглая жениха своего не видела.
— Где ж ты пропадал всё это время? — сдерживая слёзы, спросила девушка, уже измучившаяся от неизвестности и тоски.
— Да где придётся, — развёл руками Анатолий, — матушке твоей я не люб, потому к дому подступиться боялся.
— Да потому и не люб, что веры к тебе нет, — расплакалась Аглая. Она всё ещё любила его без памяти и не переставала надеяться, что однажды, словно по волшебству, он преобразится, станет тем, о ком она грезила.
А потом на мир обрушилась страшная, огненная весть. Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года. Германия напала на Советский Союз. И загудела, застонала земля, будто разъярённый улей. Во всех городах и сёлах стоял этот гул — собирались на фронт солдаты, а матери, жёны и невесты провожали их, проливая слёзы, которые, казалось, не иссякнут никогда.
— Уж когда вернусь, тогда и поженимся, — говорил Анатолий своей невесте, — веришь мне?
Аглая кивнула. Они ведь на август договаривались, вдруг к тому времени вся эта страшная круговерть и закончится?
— Я ведь завтра ухожу, неужто отпустишь без последней ласки жениха своего? — прошептал он ей на ухо, и дыхание его было тёплым и тревожным.
— Да ведь не в родительском же доме, — ахнула девушка и замахала руками, будто отгоняя навязчивую муху.
— Придумаем что-нибудь, — тихо, но настойчиво произнёс Анатолий, — как стемнеет, приду за тобой. Жди меня, чтобы стучаться не пришлось.
Едва сдерживала Аглая слёзы, понимая, что уходит любимый в самое пекло. Убережёт ли его судьба от вражеской пули, никому не ведомо. Потому, разрываясь между страхом и любовью, пообещала она жениху, что всё будет так, как он хочет. Рано утром предстояло ему с другими деревенскими парнями покинуть Анисимовку. Стало быть, прощаться можно было всю ночь.
— Ты чего спать не идёшь, непоседливая? — проговорила сонная Марфа, выйдя среди ночи попить воды. Дочка сидела одетая у окна и вышивала что-то при тусклом свете керосиновой лампы.
— Хочу Анатолию платочек на память вышить, — потупив взор, ответила дочь, — утром, говорил, перед отправкой свидимся.
Покачала головой мать, но ничего не ответила. Махнула рукой и ушла в свою комнату. Аглая же всё в окно выглядывала — ну когда же он придёт?
Но Анатолий так и не появился. Всю ночь не сомкнула глаз девушка, а едва занялась над лесом первая, робкая заря, побежала к дому любимого. Тот вышел не сразу, с удивлением, смешанным с досадой, поглядел на невесту.
— Проспал, — виновато пробормотал он, — уж и собираться пора.
Ни единого слова упрёка не сказала ему Аглая. Просто кинулась в объятия и лила, лила слёзы, обещала писать каждый день и просила с ответами не медлить.
Так и ушёл Анатолий на войну. Первое его письмо было бодрым, полным шуток и ласковых прозвищ. А дальше — хуже. То на пять её длинных, душевных посланий приходило одно, короткое, сухое, без тени былой нежности. Будто вовсе и не до невесты ему было в той фронтовой круговерти. То и вовсе наступало долгое, гнетущее молчание.
— Почта сейчас плохо работает, — твердила Аглая, продолжая верить и надеяться.
— А Никита-то Сомов исправно пишет, — покачала головой Марфа, — и нет-нет, да об Анатолии пару слов в конце припишет.
Марфа дружила с матерью Никиты, потому и знала, что служили они с Анатолием в одном, относительно спокойном месте. Только вот Никита слал и матери, и своей невесте письма, полные тепла и заботы. А Анатолий не особенно-то баловал Аглаю вниманием.
А потом и вовсе весточки прекратились. Проливала девушка слёзы в подушку, каждый день писала любимому, вкладывая в каждую строчку частицу своей души. В одно из писем даже вложила свою единственную, самую дорогую фотокарточку, чтобы глядел он на неё и помнил, какая невеста ждёт его дома.
Это фото было единственным у Марфы, по другому случаю ни за что бы не отдала его девушка. Но тут уж дело было важнее всех сокровищ мира. Для жениха ничего не жалко.
Вот только не ответил Анатолий ни на письмо с фотографией, ни на последующие отчаянные послания. И приуныла Аглая, будто свет в её жизни померк.
1943 год
Работы на колхозных полях было невпроворот. А как иначе — фронтовиков-то кормить надо? Потому трудились женщины в Анисимовке от зари до зари, не покладая рук, забыв об усталости. Мужчин в селе почти не осталось — лишь те, что по здоровью не годились, или уж совсем старые да немощные. Одно только было непонятно: почему Владимир Лапин, сын председателя, на войну не ушёл?
Толку от него в хозяйстве было мало. Ни особой учёностью, ни крестьянской сметкой молодой человек не отличался. Зато любил похаживать по селу в отглаженной белой рубашке, что дико и неуместно смотрелась на фоне всеобщей, пронзительной бедности и усталости.
Страшно измоталась в тот день Аглая и продрогла до самых костей. Когда, сгорбившись, пришла домой, то увидела, что мать её уже поджидает, наливает в миску горячую картофельную похлёбку. И взгляд у Марфы был какой-то странный, будто бы с хитринкой. Давно уже в её глазах не виделось даже отсвета улыбки.
— Чего опять загрустила? Небось, Владимир проходу не даёт?
— Чтоб глаза мои его не видели, этого франта. Нарядился, словно павлин. Всё думает, что полюблю его за крахмальную рубаху! А мне оттого ещё тошнее. Знаю же, как нашим солдатикам на передовой тяжко. И сапоги не всегда целые, и ветер сквозь дыры в шинели до костей пробирает! — с раздражением ответила Аглая.
— Девчат-то в селе полным-полно, а Владимир всё вокруг тебя да около. Ишь, какая верность отыскалась, — не унималась мать.
— Да пусть бы уже кому другому такая верность досталась. Вон сколько девчонок, что в одиночестве маются. И молодых вдовушек.
— А ты вот прямо не маешься?
— А вот не маюсь.
— Всё Анатолия своего ждёшь?
Замолчала Аглая, побледнела. Наверное, уже и не ждёт. Писем от любимого не было много месяцев. То ли разлюбил окончательно, то ли в живых его больше нет.
Протянула тогда Марфа руку, и на её ладони лежал тот самый, серый, солдатский конверт.
— От кого, мам? — распахнув в изумлении глаза, ахнула девушка.
— От Анатолия Березина, знаешь такого? — с лёгкой, усталой насмешкой спросила мать.
Торопливо, почти рванув бумагу, развернула Аглая письмо и поразилась не на шутку. Это было длинное, на нескольких листках, послание, совсем не такое, что приходили от жениха в первые месяцы войны. Почерк вроде бы его, знакомый, но уж слишком изящным и душевным он казался. Неужели там, на фронте, с ним что случилось, голова, что ли, повредилась?
Называл Анатолий невесту голубушкой своей, милой и ненаглядной. Говорил, что во снах видит её ясное лицо и просыпаться не хочет. Обещал разбить врага поскорее и вернуться к ней, свадьбу сыграть на радость всей деревне.
Кинулась девушка тут же ответ сочинять. Всю душу свою выплеснула на бумагу, выразила и удивление, и благодарность за такое большое, тёплое, искреннее письмо. И пожелала ещё много-много раз получать вот такие хорошие, согревающие душу весточки.
И они стали приходить — часто, регулярно, наполненные такой нежностью и глубиной чувств, что дух захватывало. Сначала Аглая только дивилась, как же сильно изменился её Анатолий. Даже мыслями с матерью поделилась.
— Война кого хошь перепашет, — с горечью произнесла Марфа, — там ведь не только тело, душу меняет. И по своим невестам солдаты тоскуют лютую, начинают ценить то, что имели, пусть и не хранили как должно.
Началась у Аглаи совсем иная, озарённая изнутри жизнь. Она ведь ещё недавно подумывала о том, чтоб сдаться, принять ухаживания Владимира. Не то чтобы нравился он ей, а всё же боль в сердце потише становилась после их неглупых разговоров. Как же заликовала, запела её душа, когда Анатолий вновь стал писать ей такие дивные письма!
— Не ходи за мной, Владимир, не надо, — с лёгкой, почти счастливой улыбкой сказала девушка, — за тебя любая с радостью пойдёт, а я своего жду.
— Ты какая-то другая стала, — с лёгким подозрением произнёс молодой человек, — светишься изнутри, глаза горят. А ведь ещё недавно ходила, будто туча грозавая.
— Анатолий письмо прислал, — счастливо, по-детски просто ответила Аглая. Не стала она скрывать причин своей внезапной радости. Пусть Владимир всё поймёт и обратит наконец своё внимание на другую, более свободную девушку.
Обидно стало молодому человеку, ведь Аглая Верейская была для него самой желанной. И сколько он вокруг неё ходил, а такой сияющей, лучистой улыбки от неё не видел. А Анатолию стоило лишь письмо написать — и сразу расцвела его девица, будто после долгой засухи напилась живительной влаги.
Красивые, душевные послания теперь часто летели в Анисимовку, в дом Верейских. Ни одна невеста в округе не получала таких проникновенных, поэтичных строк. Гордилась Аглая, подолгу рассматривала чудесные, тонкие рисунки на полях — то веточка рябины, то силуэт птицы в небе, — удивлялась, на какие художества способен её жених, и прижимала исписанные неровным, но таким милым почерком листочки к груди, туда, где билось благодарное сердце.
Хотя времена были лихие, голодные, в душе у Аглаи цвела вечная, неподвластная холодам весна. Никогда, даже в самые безмятежные довоенные дни, не относился к ней любимый с такой трепетной нежностью, как описывал в своих письмах. И теперь у девушки не осталось ни тени сомнений — они будут счастливы, их ждёт долгая, светлая жизнь.
Когда на всю страну прокатилась весть о Великой Победе, с ликующим нетерпением ждала Аглая жениха. Знала, что сразу же, не откладывая, сыграют они свадьбу. И будет у них семья крепкая, дружная, надёжная.
Только шли дни, недели, а Анатолия всё не было. Уж соседские мужики, кто уцелел, потихоньку возвращались в родные дома. Лишь от Анатолия никаких вестей. А однажды пришла Аглая с работы, а в горнице — нежданный гость. Молодой солдат, высокий, статный, с открытым, уставшим лицом. А выражение глаз такое сложное, печальное и в то же время светлое, что даже описать трудно. Рядом Марфа стоит, растерянная, видать, уже успели они о чём-то важном переговорить.
— Аглаюш, это от Анатолия, — тихо, почти шёпотом произнесла мать.
В сердце девушки будто ледяной осколок вонзился. Ноги стали ватными, непослушными. Сразу мелькнула мысль о самом страшном. Иначе зачем бы явился сюда этот незнакомый человек?
— Анатолий погиб? — слабым, прерывающимся голосом выдохнула Аглая, и мир перед глазами поплыл, потерял чёткие очертания.
— Нет, что вы, Аглая Петровна, — тут же, горячо воскликнул солдат. Он вскочил со стула и подошёл к девушке, чтобы поддержать её, не дать упасть.
Арсением представился парень, сказал, что служил в одной части с Анатолием. Опустив глаза, тихо добавил, что Анатолий, наверное, уже и не вернётся в родные края. Но жив он.
Что-то невероятно знакомое, родное прозвучало в словах Арсения. Будто когда-то уже слышала Аглая эту интонацию, этот мягкий, задушевный тембр.
— Я здешних мест не уроженец, — грустно покачал головой солдат, — но идти мне, по правде сказать, некуда. Мою деревню фашисты дотла сожгли. Мать от голода умерла, а отца на фронте не стало ещё в первые годы.
В другой момент от всего сердца посочувствовала бы Аглая этому парню. Но сейчас её охватила странная, леденящая дрожь. Чувствовала девушка, что сейчас скажет ей Арсений что-то такое, после чего её мир перевернётся. И одновременно с этим её не покидало странное ощущение — совсем не чужой ей этот человек с печальными глазами.
— Давайте уж я вам чаю налью, — нарушила тягостное молчание Марфа, — а вы нам расскажете, что к чему. А то дочка моя совсем извелась. Скажите уж прямо, что с Анатолием. Вы же говорите, что жив.
— Анатолий жив, — кивнул Арсений, — а от чайку не откажусь, спасибо.
Пил гость горячий напиток и рассказывал неспешно, с тяжёлыми паузами. Служил он рядом с Анатолием, и частенько тот рассказывал ему о своей невесте. Вот только рассказы эти были не столько нежными, сколько насмешливыми, ведь письма ему приходили и от других деревенских девушек.
— Посмеивался он, читал иногда отрывки вслух и размышлял, кого из вас ему в жёны взять, — тихо, словно каясь в чём-то, сказал Арсений, — а у солдат развлечений мало. Слушали, кто посмеивался, а кто и позавидовать мог. А потом мы встали на постой в одной белорусской деревушке. Анатолий приметил там местную девчонку, с ней и закрутил роман.
— Этот ветреник и там не упустил своё! — с горькой злостью воскликнула Марфа. — Ни одну юбку мимо не пропускал.
— Знаю, он и сам об этом говорил, — кивнул Арсений, — но там, кажется, всерьёз. Даже когда наступление пошло, и мы ушли из той деревни, он писал уже только туда. Даже переживал, что та девушка за другого замуж выйдет, пока он воюет.
— Да как же так, — прошептала Аглая, и голос её был беззвучен, как шелест падающего листа, — а мне-то ведь письма приходили. Да такие… наполненные любовью, такие тёплые.
Арсений покраснел. Он будто закашлялся и уставился в пол, не в силах поднять взгляд.
— Эти письма… я вам писал, — выговорил он наконец, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.
Вскрикнула Аглая, и в глазах её отразилась такая бездонная, чёрная боль, что Марфа невольно отвернулась. И всё равно до конца не хотела верить девушка словам незнакомца. Ведь почерк-то был Анатолиев! Да и зачем было чужому человеку так жестоко обманывать её?
— Я… я художник, — с трудом выдавил Арсений, — рисую неплохо, а ещё… умею копировать любой почерк. Анатолий показал мне вашу фотокарточку, потом выбросить хотел, а я не дал. Всё смотрел на вас и понял однажды… что хочу вас увидеть. Услышать. А как это сделать, не знал. Когда смеялся мой товарищ над вашими письмами, мне невыносимо жаль было вас. Так хотелось утешить, сказать что-то доброе, тёплое…
— А я-то думала, что это он, — прошептала Аглая, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, беззвучно, обильно, — как же я могла так жестоко ошибаться?
— Мне и хотелось, чтобы вы так думали, — виновато, с болью в голосе произнёс Арсений, — иначе бы вы со мной и говорить не стали, отвергли бы сразу.
— Зачем же вы пришли сюда? — с горечью, смешанной с отчаянием, спросила Аглая.
— Увидеть вас, — просто ответил молодой человек, — больно вы мне понравились, и по фото, и по тем душевным письмам, что вы ему писали. А как увидел живую… так понял, что вы в тысячу раз прекраснее.
— Как же вы могли? — разрыдалась девушка, закрыв лицо руками, — Ну как могли? Выдавали свою доброту, свои чувства за чужие!
Марфа, конечно, злилась на Арсения, но почему-то всей душой, материнским чутьём потянулась к этому тихому, честному парню. Не случись по его вине этой странной, болезненной лжи, она бы и не возражала, чтобы у Аглаи с ним что-то завязалось. Сразу видно — человек порядочный, с глубокой душой, не то что этот беспутный Анатолий!
— Простите меня, Аглая, — искренне, от всей души произнёс Арсений, — я не должен был так поступать. Это была слабость.
Аглая ничего не ответила. Она продолжала плакать, и слёзы эти были горькими — не только от обиды, но и от прощания с иллюзией, которая согревала её столько месяцев. Невыносима была сама мысль о том, что больше двух лет её так бережно, так красиво обманывали.
— Ну, я пойду, — сказал Арсений, поднимаясь, — но если бы я мог что-то для вас сделать, чтобы искупить…
— Да куда вы пойдёте? — нахмурилась Марфа. — Да, дров наломали вы знатных, но что уж теперь. Идти вам некуда, и кровли своей нет. Переночуете сегодня у нас, а завтра вместе сходим в сельсовет, посмотрим, как вас тут можно пристроить.
Арсений будто того и ждал. Он кивнул и тихо сказал, что был бы безмерно рад остаться в Анисимовке, если, конечно, ему позволят.
Злилась поначалу Аглая на Арсения. А ещё больше — горевала о своей любви, которая оказалась миражом, красивой, но чужой сказкой.
Арсений же пришёлся в Анисимовке, как говорится, ко двору. В селе предстояла огромная работа по восстановлению — нужно было и дома ладить, и школу ремонтировать. Молодой человек, оказавшийся мастером на все руки, стал работать плотником при школе. А поскольку рисовал он и вправду прекрасно, ему же поручили художественное оформление стен сельского клуба.
Арсению выделили небольшой, пустовавший дом, но первое время он всё равно часто бывал у Верейских, помогал по хозяйству. Благодаря его тихому, светлому характеру и неистощимой готовности прийти на помощь, он постепенно стал для Аглаи и её родителей кем-то вроде близкого, дальнего родственника. Обиду на него долго не держали, тем более что он многое сделал для семьи, пока жил рядом.
Как-то раз, когда они остались одни, чиня плетень, Арсений завёл разговор. Ему важно было знать, что же теперь творится в её сердце.
— Зла не держу, — с грустной, но уже нежной улыбкой ответила Аглая, — ты мне как брат теперь родной. Во всём помогаешь, и выслушать можешь, и совет дать.
— А как я к тебе отношусь… ты ведь понимаешь? — осторожно, глядя куда-то в сторону, спросил Арсений.
— Понимаю, — тихо произнесла девушка, опустив глаза на свои рабочие, исцарапанные руки.
— А как думаешь, сможешь ли ты меня когда-нибудь… ну, если не полюбить, то хотя бы принять в своё сердце? — задал он вопрос, набравшись смелости взглянуть Аглае прямо в лицо.
Девушка покачала головой. Ей было ещё больно даже думать о любви. Слишком глубокую, долгую рану нанесло ей прошлое.
— Я буду ждать, — просто и ясно произнёс Арсений, — и верю, что однажды дождусь твоего взгляда, полного не упрёка, а спокойствия.
Аглая промолчала. Она не знала, что ждёт её впереди. Но чего она точно не ожидала, так это того, что однажды в Анисимовку, словно призрак из забытого сна, вернётся Анатолий.
Он вернулся не просто в родные края. Бабка, что растила его, давно умерла. Дом его передали какой-то приезжей семье. Потому явился Анатолий прямиком в дом к Верейским, будто так и должно было быть.
Год уже прошёл с той памятной весны Победы. А этот самоуверенный человек пришёл с таким видом, будто ожидал триумфальной встречи. Даже вслух выразил недоумение, что без особой радости его встречают.
— А ну, ступай отсюда! — рявкнула Марфа, встав в дверях, будто защищая своё гнездо.
— Вы чего, тётя Марфа, будто не родной я вам? — с напускной, театральной обидой воскликнул Анатолий. — Скажите лучше, где невеста моя?
— Вот же наглец! — не выдержала Марфа. — Невеста твоя там, где ты её оставил. Или уже и оттуда погнали? Неужто, успел свою гнилую суть показать?
— Да я ж про Аглаю, — насупился Анатолий, — а про какую другую невесту вы слыхали?
Опешила Марфа от беспредельной наглости несостоявшегося зятя. Будто руки отнялись, слова застряли в горле. А то подскочила бы она к нему да вытрясла всю правду. Сколько слёз из-за него выплакала её девица! И ведь взрослая уже, а на других парней и смотреть не хочет. Всё из-за него, из-за его легкомысленного предательства.
В тот самый миг вернулась Аглая, а следом за ней показался и Арсений. За каким-то инструментом зашёл он к Верейским. Увидев Анатолия, он замер на месте, и всё тело его напряглось, будто струна. Особенно когда Анатолий потянулся к Аглае, пытаясь обнять её, и потребовал поцелуя, что, мол, жениху причитается.
Кинулся бы Арсений на бывшего сослуживца, да сдержался. Мелькнула горькая мысль: а вдруг Аглая простит этого человека? Ведь любила же она его когда-то всем сердцем. Девушка действительно растерялась, но лишь на мгновение. Побледнела, потом густо покраснела, затем взгляд её упал на стоявшее у крыльца ведро с дождевой водой.
И с силой, неожиданной для её хрупкого стана, она подняла это ведро и выплеснула мутноватую, холодную воду прямо в лицо Анатолию. Тот взвыл, назвал Аглаю полоумной, а потом застыл в немом оцепенении. Ведь тихая, всегда сдержанная Аглая вдруг рассмеялась — звонко, громко, почти истерично. А рядом стояла Марфа, и она тоже фыркнула, не сдержавшись — уж очень смешон и жалок был «герой-жених», с которого потоками стекала грязная жидкость.
Неизвестно, что двигало Анатолием в следующее мгновение. Уж не ударить ли он собрался? Но Арсений будто только этого и ждал. Ох, как ринулся он вперёд, отстраняя Аглаю, и сжатые кулаки сами собой понеслись навстречу тому, кто когда-то был ему почти другом. Покатились они по земле, сцепившись, молодые, сильные мужчины, выплёскивая в этой драке всю накопившуюся за годы боль, обиду и ярость.
Аглая же стояла, прижав руки к груди, и глаза её были полны ужаса. Что же она натворила? Из-за неё сейчас могут покалечить друг друга.
— Мам, они же убьют друг друга, — воскликнула девушка, испуганно глянув на мать.
— Не убьют, — усмехнулась Марфа, — а ты за кого больше-то переживаешь?
Покраснела Аглая и опустила глаза. А потом задумалась. И поняла, что Анатолия ей вовсе не жалко, хотя, казалось, тому доставалось куда сильнее.
— Пойдём-ка, дочка, — сказала мать, качая головой, — на задворках ещё вёдра стоят, туда тоже дождевая вода набралась.
Аглая прыснула в кулачок, затем снова покраснела от стыда за свою выходку и послушно пошла за матерью. Вёдра-то они принесли, да поливать уже было некого. Сбежал Анатолий, обиженно швыряя в сторону дома проклятия и грозя кулаком Арсению и всему семейству Верейских. Больше его в Анисимовке не видели.
—
Аглая и Арсений поженились через год, когда оттаяло окончательно её сердце. Не могла девушка долго противиться той тихой, всепроникающей, как весеннее солнце, любви, тому безграничному терпению и поддержке, что дарил ей этот человек. И хотя стыдился он по-прежнему своего давнего, нелепого обмана, но ни разу в жизни не пожалел о той странной судьбоносной лжи. Как говорил он сам Аглае уже на склоне лет, какое-то сокровенное, необъяснимое чутьё подсказало ему тогда выдать себя за другого, лишь бы протянуть невидимую нить к её душе.
И хоть страстной, безумной любви, какой она грезила в юности, Аглая к мужу не испытывала, но относилась к нему с такой глубокой нежностью, заботой, уважением и душевным теплом, что это было, пожалуй, ценнее любых страстей. Они прожили долгую, честную, трудовую жизнь, полную тихого взаимопонимания. Вырастили троих детей, которые дали им внуков, а те — правнуков.
Аглая пережила своего Арсения на два года. Их совместная жизнь стала той самой семейной сагой, тускло-золотой, как осенний лист, которую дети, внуки, а затем и правнуки с любовью и легкой грустью пересказывали долгими зимними вечерами, передавая из поколения в поколение. И в этой истории уже не было места горькой обиде или жгучей боли — лишь светлая, немного печальная мудрость о том, как судьба, запутав все нити в начале, может выткать в конце удивительно прочный и прекрасный узор. А на стене в доме их старшей внучки, в простой деревянной раме, висел пожелтевший листок из сорок третьего года с рисунком тонкой ветки рябины и аккуратными, давно выцветшими строчками — первое письмо, положившее начало их долгой дороге друг к другу.
