Деревенская дура с чемоданом сбежала от коров, чтобы поймать столичного жениха, да попала в переделку с подставным кавалером. А в итоге выяснилось, что поцелуи у самозванца куда искреннее, чем у всех этих городских фабрикантов с их кульками конфет
В те годы, когда просторы страны были связаны нитями железных дорог, а жизнь в селах текла по вековому распорядку, жила в одной деревне, затерянной среди полей и перелесков, девушка по имени Елена. До девятнадцати весен прожила она под родительским кровом, дыша ароматом свежего сена и слушая утреннее мычание коров. Но душа ее, беспокойная и жаждущая иного простора, вдруг восстала против предопределенной доли. И решила она, что дояркой ей не быть, что судьба ее ждет за горизонтом, там, где шумят не березовые рощи, а улицы большого города. А было это в семидесятые годы, время, полное для одних тихой грусти, а для других – смелых надежд.
Отец ее, Степан Петрович, был мужчиной суровым, привыкшим, чтобы слово его было законом. Мать, Аграфена Семеновна, женщина с сердцем мягким, как теплый воск, всегда старалась сгладить острые углы, но в важных вопросах безропотно склонялась перед волей супруга. Узнав о решении дочери, Степан Петрович топнул тяжелым сапогом, и звук этот прозвучал как приговор:
– Нечего по тем «градам» шумным скитаться, ветру в поле искать! За доброго парня из нашей же округи замуж выходи, хозяйство крепкое веди – вот и вся твоя дорога. Решение мое окончательно!
Не жаловал Степан Петрович большие города, считая их средоточием суеты и пустых соблазнов, способных лишь сбить с толку честную душу.
Елена же не могла сдержать слез, горьких и обидных, что катились по загорелым щекам.
– Взрослая я уже, трудиться хочу, но не среди стойл, а на большом предприятии, среди станков и ровного гула машин.
– Ишь, «инженершей» захотела стать! – не сдавался отец, но в голосе его уже пробивалась трещинка сомнения.
Тут в разговор вступила Аграфена Семеновна, тихо, но настойчиво:
– Пусть попробует, Степан. Пусть поработает в городе, а сердце-то ее, глядишь, все равно приведет назад, к своим корням. Бывает же так, что и с городским трудом справляются, а жизнь строят здесь, на родной земле.
Задумался Степан Петрович. Вид дочерних слез, искренних и горючих, терзал его отцовскую душу. После долгого молчания, тяжело вздохнув, он дал свое неохотное согласие. Обрадованная Елена, словно птица, выпущенная из клетки, на следующее же утро собрала нехитрый скарб в старый чемодан и отправилась на автобусе в районный центр, откуда путь лежал в большой город. Обещала она писать часто, рассказывать обо всем, как только устроится.
Однако в кассе железнодорожного вокзала райцентра ее ждала первая неудача: билетов на нужный поезд не оказалось. Стояла она на перроне, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек, и чувствовала, как надежда начинает утекать сквозь пальцы. Возвращаться домой с повинной головой – значило навсегда похоронить свою мечту, ибо второй раз отец вряд ли бы сдался.
В самой глубине этого отчаяния она заметила подъехавший к вокзальной площади «Москвич» цвета летней грозы. За рулем сидел молодой человек, и взгляд его, спокойный и немного насмешливый, был устремлен прямо на нее.
– Чего уставился? Зрение испортишь, – выпалила Елена, в сердцах выплескивая досаду.
– Да размышляю, стоит ли предложить тебе подвезти, – парировал он, не меняя выражения.
– С чего ты взял, что мне куда-то нужно?
– А с этим, – он кивнул на чемодан, – обычно далеко не ходят. Явно в город, на подвиги.
Договорились они быстро, и цена была назначена символическая, хотя путь предстоял неблизкий – без малого двести километров. Дорога, бегущая меж полей и перелесков, показалась Елене бесконечной и прекрасной. Беседовали они о разном, смеялись, и время текло незаметно, растворяясь в стуке мотора и мелькании телеграфных столбов. Молодого шофера звали Михаилом. Подъезжая к городской черте, он, немного смущаясь, предложил встретиться вновь, даже наметил день, когда сможет специально приехать. Но Елена, уже очарованная призрачным образом городской жизни, вежливо, но твердо отказала. Уверена была она, что судьба ее будет связана с человеком городским, образованным, другим. Закрепилась эта мысль в ее сознании, как укор.
И, казалось, сама жизнь спешила подтвердить ее правоту. Устроилась Елена на трикотажную фабрику, поселилась в светлом, хоть и тесном общежитии, подружилась с такими же, как она, приехавшими со всей страны девчатами. Вечерами они бегали на танцплощадки в парке, где под звуки духового оркестра кружились пары. Там-то она и повстречала Владимира. Он был совсем иным: в строгих брюках и рубашке с накрахмаленным воротничком, говорил мягко, цитировал стихи и знал толк в искусстве. Он окружил ее вниманием, как нежным туманом: приносил скромные букетики астр, дарил плитки шоколада, за руку водил в кинотеатры на новые фильмы. И сердце Елены, простое и горячее, отозвалось на эту ласку безоглядной, всепоглощающей любовью. Чернобровая девушка с русой, будто спелый колос, косой отдала свое сердце без остатка.
Вскоре Владимир познакомил ее со своей матерью, Лидией Павловной, женщиной интеллигентной и сдержанной. Та, присмотревшись к скромной, но светлой девушке, одобрила выбор сына. Заговорили о свадьбе. Елена парила от счастья, чувствуя, как сбывается ее заветная мечта. Она тут же написала письмо домой, поделившись радостной вестью. Ответ пришел быстрее, чем она ожидала. Отец писал коротко и ясно: немедленно приезжать с женихом на смотрины, чтобы он, отец, мог дать свое благословение взглядом и словом. «Иначе, – значилось в письме твердым почерком, – о браке не может быть и речи».
Пришлось подчиниться. Взяла Елена на работе несколько дней отпуска, собрала в дорогу лучшие свои наряды и уже укладывала в чемодан платочек, вышитый еще бабушкой, когда в дверь ее комнаты раздался решительный стук. На пороге стояла незнакомая женщина. Дама, как сразу поняла Елена. На ней был изящный костюм цвета кофе с молоком и небольшая, но безупречная шляпка с вуалеткой. Для обитательниц фабричного общежития подобный наряд казался пришествием из иного, сияющего мира.
Незнакомку звали Алиса. Не здороваясь, не представляясь должным образом, она, чуть склонив голову набок, произнесла четко и холодно, как удар хрустального колокольчика:
– Брак ваш не состоится. Вы с Владимиром – люди из разных миров. А я – его невеста. Мы поссорились, да теперь вновь вместе. Забудьте.
Сказав это, Алиса развернулась и исчезла, оставив после себя лишь шлейф незнакомых духов и ошеломленную тишину.
– Не верю! – вырвалось наконец у Елены. – Этого не может быть… Мы же строили планы, говорили о будущем…
Бросив незаконченные сборы, она помчалась к дому Владимира. Его не оказалось на месте. Пришлось рассказать все Лидии Павловне. Та лишь грустно вздохнула, догадываясь о случившемся. Алиса, женщина старше Владимира и иного круга, всегда была ее тайной тревогой. Но повлиять на сына она была не в силах.
Всю долгую ночь Елена не сомкнула глаз, а утром, с тяжелым сердцем, все же отправилась на вокзал – билеты были куплены, родители ждали. Она стояла на перроне, вглядываясь в толпу до самой последней минуты, пока проводник не подал знак. И уже сделав шаг в тамбур, она обернулась и увидела его. Владимир бежал вдоль состава, его лицо было искажено мукой. Он успел крикнуть, запыхавшись, на ходу хватая воздух:
– Прости! Так вышло… Сердце мое принадлежит другой.
До своей станции Елена ехала, уткнувшись лицом в шершавую ткань сиденья, и тихие, горькие слезы текли по ее щекам, оставляя на материи темные следы. Лишь одна мысль слабо теплилась в душе: хватило же у него смелости прийти и сказать правду, не оставив ее в пустоте незнания.
А дома, она знала, ждали не только родители, но и вся деревня, уже извещенная о скорой свадьбе. Как смотреть в глаза отцу, чьи худшие опасения оправдались? Как выдержать его взгляд, полный торжествующей горечи? Эта мысль сжимала сердце ледяным кольцом.
Вышла она на знакомом перрончике. Была глухая пора межсезонья, и ветер гнал по небу рваные облака. Автобуса, как нарочно, не было – сломался, как часто случалось на этих дорогах. Плетясь к старой деревянной скамейке, она присела и вновь дала волю слезам, теперь уже тихим и безнадежным.
И вдруг, сквозь пелену отчаяния, она услышала мягкий шум подъезжающего автомобиля. Подняла глаза – и узнала «Москвич» цвета летней грозы. Из окна выглянуло знакомое, сейчас озабоченное лицо Михаила.
– Вот так встреча! Опять в светлый путь тебя сопровождать?
– Нет, – прошептала она. – Теперь мой путь закончился. Я возвращаюсь домой.
По дороге, под мерный гул двигателя, она рассказала ему всю свою нехитрую и такую горькую историю. Жаловалась на растерянность, на страх перед отцовским гневом, на стыд перед односельчанами. Михаил слушал молча, лишь изредка кивая. А потом, когда деревня уже показалась вдалеке, сказал просто:
– А давай я побуду твоим женихом. Ненадолго. Чтоб ты голову высоко держать могла.
– Да как же так можно? – испугалась она. – Имена разные, все сразу раскроется…
– Скажем, что по документам я Михаил, а друзья и родные зовут меня Владимиром – такая у меня причуда. А моя мама в курсе моих авантюр, не осудит. Побудем пару дней, ты потом спокойно уедешь, а через месяц напишешь, что мы не сошлись характерами. Все честно.
Боязнь отцовского гнева и жажда хоть ненадолго оттянуть позор были сильнее. Елена, после недолгого колебания, согласилась.
Встреча в родительском доме была и радушной, и напряженной. Степан Петрович, хоть и хмурился, разглядывая «жениха», но держался в рамках приличия. Аграфена Семеновна суетилась, накрывая на стол. Собрались родственники, соседи – всем было интересно взглянуть на городского зятя. Шумно, тесно, пахло пирогами и степными травами.
В самый разгар застолья в избу вошла, опираясь на палочку, старая соседка, тетя Агафья. Ей тоже налили, усадили в красный угол. Выпила она, закусила соленым огурцом, потом завела старинную протяжную песню, а под конец, хлопнув ладонью по столу, вдруг прокричала осипшим голосом:
– Горько-о!
Елена и Михаил остолбенели – о такой детали они не договаривались. Михаил, кажется, был не прочь сыграть роль до конца, но Елена невольно отпрянула. Тетя Агафья, раззадорившись, не унималась:
– Горько ж, слышь! Чего ж молодые не милуются? Аль не по любви?
– И верно, – проворчал Степан Петрович, сверкнув глазами. – Почти что семья, должны гостей уважить.
Делать было нечего. Они встали, неловко, будто два деревянных болванчика, и Михаил, наклонившись, лишь коснулся губами ее щеки. Поцелуй вышел скорым и пустым.
И тут тетя Агафья, зорко следившая за ними, снова взвыла, тыча в их сторону костлявым пальцем:
– Да как же так-то? Зятек-то целоваться не обучен! Нешто жених с невестой так делают? Ненастоящие вы что ли? Эх, молодежь, всему вас учить надо!
Елена пылала, как маков цвет, Михаил смотрел в пол. Выручила Аграфена Семеновна:
– Стесняются они, Агафьюшка. Не приучены наши к таким вольностям при людях.
Гости постепенно разошлись, в доме воцарилась тишина, наполненная лишь треском догорающих поленьев в печи. И тогда родители усадили молодых напротив себя, и Степан Петрович сказал негромко, но так, что дрогнуло все внутри у Елены:
– Ну-ка, рассказывайте теперь всю правду. Чует мое сердце, неладно тут что-то.
Елена не выдержала. Вся ее ложь, весь страх и горечь выплеснулись наружу потоком слов и слез. Она призналась во всем – и в обманутых надеждах, и в отчаянной лжи, на которую пошла.
Но неожиданно ее исповедь прервал Михаил. Он встал, выпрямился во весь свой немалый рост и произнес твердо и ясно, глядя в глаза Степану Петровичу:
– А нет тут никакого обмана. Я – самый что ни на есть настоящий. И жениться на Елене готов хоть завтра. Понравилась она мне с той самой минуты на вокзале, хоть и виделись мы считанные разы. – Он повернулся к девушке, и в глазах его горел тихий, теплый свет. – Что скажешь, Елена? Давай не спеша, по-честному. Давай узнаем друг друга. А там – видно будет.
– Не могу я сейчас… Не торопи меня, – с трудом выговорила она, но в душе ее что-то дрогнуло, ледяная скорлупа дала первую трещину.
Степан Петрович было нахмурился, собираясь разразиться гневной речью, но Аграфена Семеновна мягко положила руку на его плечо. Да и сам Михаил не отступал, стоял, как скала.
– Ты-то сам откуда будешь? – спросил наконец отец, и в голосе его уже слышалось не столько недовольство, сколько любопытство.
– Из райцентра. Дом там, работа в автохозяйстве.
– Это… ни город, ни деревня, – протянул Степан Петрович задумчиво.
– Зато своим хозяйством обзаведемся, и землю будем уважать, – уверенно сказал Михаил.
– Ближе к деревне, все-таки, – вступила мать. – Уймись, Степан. Пусть сами свою дорогу ищут. Сердцем.
И они ее нашли. Елена вернулась в город, но теперь ее мысли были уже не о блестящих перспективах, а о простых, ясных письмах, что приходили из райцентра. Михаил стал навещать ее, и эти встречи были лишены прежней городской мишуры – просто прогулки, разговоры, тихое понимание. Они никуда не торопились, давая чувствам прорасти, как прорастает зерно в доброй земле – медленно, но неотвратимо.
А потом, когда пришла пора, он посватал ее по всем правилам, с разговорами с отцом, с пряником и караваем. Сыграли они свадьбу нешумную, но радостную, и переехала Елена к нему в райцентр, в уютный дом с палисадником, где пахло сиренью и свежевыструганным деревом.
Так и оказалось, что самый настоящий зять был не там, где искали его высокие мечты, а там, где его ждало простое и верное сердце. И Елена, глядя по утрам из окна не на фабричные корпуса, а на просыпающиеся улицы своего нового, уютного мира, понимала, что нашла не просто судьбу. Она обрела дом, который строился не на призрачных грезах, а на прочном фундаменте взаимного уважения и тихой, проверенной временем привязанности. А старый чемодан, с которым она когда-то отправилась в путь, теперь стоял на антресолях, напоминая не о бегстве, а о начале долгого и прекрасного путешествия, что привело ее, в конце концов, к собственному, светлому порогу. И в этом была особая, непреложная красота – как в узоре, что сперва кажется случайным, а потом вдруг складывается в ясную и мудрую картину самой жизни.
