МОЯ КОРОВА ДОМА ЩИ ВАРИТ! – хохотал муженёк с пассией на банкете… А едва супруга зашла в холл, все застыли…
Я шла по мокрому асфальту, словно по краю пропасти, где каждый шаг — это баланс между болью и местью. Дождь хлестал по лицу, как будто небо само плакал за меня, не осмеливаясь выразить то, что уже давно кипело у меня в груди. Волосы прилипли ко лбу, джинсы промокли до колен, но я не чувствовала холода. Потому что внутри меня бушевал огонь — медленный, чёрный, неумолимый. Огонь, который я годами задвигала подальше, пряча за улыбками, за борщами, за «ну ладно, не важно». Но теперь он вырвался. И горел. Ярко. Жестоко. Без пощады.
Я вошла в этот роскошный ресторан — «Золотой бык» — как призрак. Тихо, без шума, но с такой силой, будто сама судьба вступила в зал. Музыка, что ещё секунду назад играла громко и дерзко, вдруг сникла, будто испугалась. Где-то в углу заикался гитарный аккорд, а по залу прокатилась тишина, тяжёлая, как свинец. Все замерли. Все почувствовали — что-то сломалось. Что-то необратимое.
А он смеялся. Он. Мой муж. Мужчина, с которым я делила постель, тёплые зимние вечера, надежды, мечты, слёзы, радости. Он смеялся. Громко, гнусно, с тем самым хриплым, самодовольным смехом, от которого раньше у меня мурашки бежали по коже — от счастья. А теперь — от ярости. Он смеялся, обнимая её. Её — с карими глазами, как у кошки, с парфюмом, который пах дорогим обманом, с улыбкой, будто вырезанной из журнала. Его рука лежала на её талии, как будто он уже давно забыл, что когда-то эта талия была моей.
— Моя корова дома щи варит! — выкрикнул он, и весь стол взорвался смехом.
А она — она закатилась. Тонко, режуще, как будто ножом по стеклу. И в этом смехе было всё — насмешка, презрение, триумф. Я стояла и смотрела. Смотрела, как мой мир рушится, как пыль оседает на обломках любви, как последние иллюзии превращаются в пепел.
Я медленно подошла к их столу. Никто не встал. Никто не сказал ни слова. Я взяла бокал с шампанским. Холодное стекло влажно скользнуло по пальцам. Пригубила. Вкус был мерзкий — сладкий, как ложь, пресный, как их совесть. Я поставила бокал. И сказала:
— Корова пришла за своим быком.
Но, кажется, он уже забит.
Его лицо исказилось. Сначала — недоумение. Потом — ужас. Как у зверя, загнанного в угол. Он понял. Понял, что это не шутка. Что я — не та, кого можно обмануть, оскорбить, бросить. Я — не корова. Я — огонь, который он сам разжёг.
Я развернулась. Шагнула к выходу. Спина прямая, голова высоко. За спиной — тишина. И только где-то вдалеке, как эхо, — его сдавленный голос:
— Ты… что тут делаешь?
Но я уже не слышала.
На улице шёл дождь. Холодный, злой. Я достала телефон. Пальцы не дрожали. Они были спокойны. Слишком спокойны. Я набрала знакомый номер. Тот, что годами лежал в телефоне под именем «Дмитрий. Мясокомбинат».
— Алло, мясокомбинат? — ответил хриплый голос, будто из глубины шахты.
— Дмитрий? — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает волна предвкушения. — У нас договорённость. Забирай своего быка. Он созрел.
Пауза. Потом — тихий, злой смешок.
— Ждал твоего звонка. Где он?
Я обернулась. Через стеклянную стену ресторана я видела его. Он метался, как крыса в ловушке, что-то лихорадочно объяснял коллегам. Его любовница — та самая, с карими глазами — сжимала клатч, как будто это могло спасти её от надвигающейся бури.
— «Золотой бык», центр зала. Без пальто, в синем костюме.
— Понял. Через десять минут.
Я положила трубку. Достала сигарету. Закурила. Дым встал в горле, как туман перед бурей. Я стояла, смотрела, как дождь стекает по стеклу, как люди внутри ресторана нервно оглядываются, как она — та, с парфюмом — прижимается к окну, будто пытается понять, что происходит.
И в этот момент дверь распахнулась. Он выскочил. Мокрый, злой, с перекошенным лицом.
— Ты совсем охренела?! — прошипел он, хватая меня за руку. — Что это за спектакль?!
Я медленно повернула голову. Посмотрела ему в глаза. И сказала:
— Ты сам его начал. Со своих шуток про корову.
Он замер. Как будто впервые за два года увидел меня по-настоящему.
— Ты… что натворила?
Я улыбнулась. Впервые за долгое время. Улыбнулась, как улыбаются перед тем, как нанести последний удар.
— Скоро узнаешь.
Из темноты, как призрак, выехал чёрный микроавтобус. Без номеров. Без опознавательных знаков. Только тёмные стёкла и тишина. Двери распахнулись.
Из машины вышел он — Дмитрий. Широкоплечий, в длинном кожаном пальто, с глазами, в которых не было ни капли жалости. За ним — двое молчаливых мужчин, с руками, как у бульдозеров.
— Супруг? — спросил он, кивнув в сторону моего мужа.
— Бывший, — ответила я.
Он попытался отпрянуть. Но его уже схватили. Заломили руки. Втолкнули в машину.
— Стойте! Вы кто?! Я вызову полицию! — кричал он, но его голос утонул в рёве двигателя.
Дмитрий усмехнулся:
— Ты же сам подписал договор, дружок. Долги надо отдавать.
Я смотрела, как его грузят. Как он исчезает в чёрной пасти машины. Как любовница прилипла к окну, как будто хочет запомнить этот момент навсегда.
— Спасибо, Дима, — сказала я.
— Не за что. Кстати, насчёт твоей доли…
— Как договорились. Только чтоб он остался жив.
— О, конечно. Просто немного… перевоспитаем.
Дверь захлопнулась. Машина исчезла в ночи, как кошмар, который ты больше не хочешь вспоминать.
Я затушила сигарету. Достала зонт. Раскрыла его. И пошла домой.
Щи, кстати, и правда были вкусные.
Прошёл месяц.
Один вечер я услышала скрип почтового ящика. На кухонном столе лежал конверт. Внутри — ключ от нашей старой дачи и фотография. Он стоит у покосившегося забора, в рваной телогрейке, с лопатой в руках. Лицо — измождённое, глаза — пустые, но в них — понимание. На обороте дрожащими буквами:
«Спасибо. Теперь я понимаю».
Я сожгла снимок в пепельнице. Пламя плясало, как смех судьбы.
На следующее утро — звонок.
— Ну что, корова, простила быка? — голос Дмитрия хрипел от смеха.
Я помешивала кофе. Медленно. Спокойно.
— Он хоть щи варить научился?
— Ха! Теперь не только варит — свиней разделывает лучше моего зятя.
— И долг?
— Закрыт. С процентами.
Я вздохнула. Посмотрела в окно. Девочка соседки прыгала через лужи, смеялась. Жизнь шла дальше.
— Дима… а… она?
— Какая она? — нарочно не понял он.
— Ну… с карими глазами. В чёрном платье.
Тишина. Длинная. Тяжёлая. Потом — выдох.
— Ты же просила только его.
Я закрыла глаза.
— Ясно.
— Не переживай. Ей там… тепло.
Я положила трубку.
Слишком тепло.
Вечером сварила борщ. Налила две тарелки. Одну — себе. Вторую — поставила напротив. Пусть постоит. Пусть знает — место есть.
А потом вылила в раковину.
Потому что прощение — не про то, чтобы вернуть.
А про то, чтобы показать — ты всё ещё можешь выбирать.
Прошло полгода.
Я продала квартиру. Купила дом у озера. Маленький. С деревянными ставнями, дровяной печью и садом, где теперь росла клубника — сладкая, как в детстве. Без соседей. Без городского шума. Только ветер, вода и тишина.
Однажды утром, когда я копала грядки, скрипнул шарнир калитки.
Он стоял там.
В выцветшей рубахе. С поседевшими висками. С корявыми, но чистыми руками. В руках — авоська.
— Грибы… сам солил, — сказал он, не поднимая глаз.
Я вытерла руки. Подошла. Взяла пакет. Заглянула. Рыжики. Аккуратные. В укропе. В чесноке.
— Опята? — спросила я.
— Рыжики.
Я кивнула.
— Заходи.
Он переступил порог. Осторожно. Как будто боялся разбить хрупкое равновесие между прошлым и настоящим.
— Спасибо, — вдруг сказал он, глядя в пол.
— За что?
— Что не дала мне сгнить.
Я поставила чайник. Достала два блюдца.
— Дима говорил, ты теперь пельмени лепишь лучше всех в артели.
Он кивнул, неуклюже улыбнулся:
— Да… даже рецепт свой придумал. С крапивой.
Я налила чай. Он взял кружку двумя руками — чтобы не тряслись.
— А та… девушка… — начал он.
— Не надо, — оборвала я. — Щи будут завтра. С мясом.
Он замолчал. Кивнул.
Мы пили чай. Солнце садилось.
И мир, казалось, наконец стал тихим.
Ночью он принёс дров.
И остался.
Сначала — в сарае. Я не пустила в дом.
Потом — на веранде.
Потом — в кухне, у печки.
Потом — в моей жизни.
Каждое утро — дрова, картошка, фигурки из дерева. Он делал их молча. Словно искупал. Словно строил заново то, что сам разрушил.
В январе повалил снег. Целый мир стал белым. Я открыла дверь — он стоял на пороге, синий от холода, с мёртвым зайцем в руках.
— Суп… можно сварить, — прошептал. И упал.
Я потащила его к печке. Растирала камфорой. Он открыл глаза.
— Ты…
— Молчи. Зря, кстати, зайца принёс — я их не ем.
Он закрыл глаза:
— А я… научился шкуры выделывать.
Однажды ночью — крик.
Трое в масках. И Дмитрий.
— Прости, дорогая, бизнес есть бизнес.
Он шагнул ко мне.
Но он — мой муж — рванулся вперёд. Заслонил собой.
— Нет!
Дима рассмеялся:
— Ой, да ты втюрился!
Тогда выстрел.
Грохот.
Падение.
Но упал не я. Не он.
Упал Дима.
С круглыми от удивления глазами.
В дверях стояла она.
С дымящимся пистолетом.
С карими глазами.
С улыбкой.
— Привет, корова, — сказала она. — Простите, что без звонка.
Он взял у неё пистолет. Посмотрел на меня.
— Я… подумал, тебя это обрадует.
Я посмотрела на труп. На них. На свой дом, где теперь пахло порохом и мокрым снегом.
— Щи будут через час, — сказала я. — Втроём.
И они остались.
Не потому что простила.
Не потому что забыла.
А потому что теперь я — хозяйка этого дома.
И я решаю, кто в нём остаётся.
Кто сидит за столом.
Кто ест мои щи.
Кто живёт.
Кто умирает.
Кто становится частью моей новой жизни.
Я — не корова.
Я — хозяйка.
И мой дом — мой закон.
