— Спасибо, что переписала на меня свою двушку. Она тебе больше не нужна. Семён внезапно притормозил и, открыв дверцу, вышвырнул Таню из легковушки
— Семён… Куда мы едём? — прошептала Таня, её голос дрожал, как осенний лист в порыве ветра. В глазах — страх, смешанный с растерянностью, будто она уже чувствовала, что этот путь ведёт не просто за город, а в бездну.
Семён не ответил. Молча, с ледяным спокойствием, он втолкнул её в машину, будто она была не человеком, а вещью, которую нужно убрать с глаз долой. Дверь хлопнула с глухим, окончательным звуком. Машина рванула с места, будто пытаясь сбросить с себя всё, что связано с прошлым. Шины визгнули по асфальту, и они помчались в ночь, оставляя позади уютный город, свет окон, тепло — всё, что когда-то было домом.
— Едем, — наконец бросил он, не отрывая взгляда от дороги, будто боялся, что если посмотрит на неё, то дрогнет. А дрогнуть он не имел права.
Таня сжала руки в замок, пытаясь понять, что происходит. Её сердце билось в груди, как пойманная птица. Почему он так резко выехал? Почему не отвечает? Почему в его глазах — не ярость, а что-то гораздо хуже: холодное, расчётливое безразличие?
Скорость росла. Стрелка спидометра ползла вверх, как будто Семён пытался убежать от самого себя. Леса сомкнулись по обе стороны дороги, фары выхватывали из темноты обрывки прошлого — деревья, будто стражи, стояли молча, наблюдая за этой драмой, разворачивающейся в машине.
И вдруг, среди этой ночи, среди тишины и страха, он сказал:
— Знаешь… я всё-таки любил тебя. — Его голос был тихим, почти ласковым, но в нём звучала ледяная насмешка. — Спасибо, что переписала на меня квартиру. Она тебе больше не нужна.
Слова ударили Таню сильнее, чем любой удар. Она похолодела. Квартира… её последнее убежище, её крошечный мир, который она так долго строила… и он забрал его. Подписала документы под давлением, в состоянии шока, когда воля уже была сломлена, когда каждый день был пыткой.
А теперь — это.
Резкий, животный тормоз. Машина остановилась, будто врезавшись в невидимую стену. Семён открыл дверь и, не моргнув глазом, вышвырнул её на обочину. Таня даже не успела закричать. Её тело отлетело в сторону, с силой врезавшись в землю. Боль пронзила всё тело — руки, ноги, спину. Голова ударилась о камень. Мир погас.
Когда она открыла глаза, было уже утро. Или, может, ещё ночь? Время потеряло значение. Кто-то хлестнул её по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы вернуть в реальность.
— Очнитесь! Очнитесь! — раздался мужской голос.
Перед ней стоял незнакомец — высокий, с твёрдым взглядом и решительной походкой. Он подхватил её на руки, будто она была перышком, и понёс к своей машине. Таня не сопротивлялась. Её тело было сломлено, душа — разбита. Она просто закрыла глаза и позволила себе быть спасённой.
На заднем сиденье она лежала, сжавшись в комок, как ребёнок. Каждое движение отзывалось болью. Но ещё сильнее болело сердце. Куда она едет? Кто этот человек? Почему он помогает? Всё вокруг казалось сном, кошмарным и нереальным.
— Вас срочно нужно показать врачу, — сказал мужчина, глядя на неё в зеркало заднего вида. — Рядом есть амбулатория. В город — слишком далеко, а вам нужна помощь уже сейчас.
— Что с вами произошло? — спросил он мягко. — Вы выпали из машины? По синякам и ушибам… вас выбросили на ходу, да?
— Послушайте, — прошептала Таня, её голос дрожал, — не лезьте в мою душу. Я не готова… Я хочу домой.
И тут она вспомнила. Дома больше нет. Квартира — его. Её отняли. Её уничтожили. И она тихо, без сил, заплакала. Слёзы катились по щекам, как будто душа вымывалась через глаза.
— Сейчас доктор осмотрит тебя, — сказал мужчина, и в его голосе прозвучала не просто забота, а почти отцовская нежность. — А потом мы пойдём домой. Кстати, меня зовут Виктор.
— А куда домой? — прошептала она. — У меня теперь нет дома…
Её звали Татьяна Владимировна. Она была преподавателем английского языка в местном университете — строгой, умной, с мягким сердцем, которое она редко показывала. Её уроки были востребованы, её уважали. Но за этой внешней стабильностью скрывалась трагедия.
Семён. Муж. Или палач?
Он был телохранителем — сильным, жёстким, привыкшим контролировать всё. Его ревность росла, как снежный ком. Сначала — подозрения. Потом — сцены. Затем — угрозы. А в конце — насилие.
Всё началось с Вадима.
Молодой, умный, из богатой семьи. Он пришёл к Татьяне на частные уроки. Платил щедро. Был вежлив, внимателен, никогда не переступал границ. Но его глаза… они говорили больше, чем слова. В них была тихая, почти святая любовь — как у рыцаря к даме сердца.
Они пошли в кафе — только чтобы отметить его поступление в аспирантуру. Ничего больше. Но Семён появился, как призрак. Увидел розу в её руке, услышал смех, заметил взгляд Вадима.
— Значит, вы ещё и по кафе гуляете? — прошипел он, сжимая кулаки.
— Мы просто празднуем, — попытался объяснить Вадим.
— Молчи, щенок! — рявкнул Семён.
И тогда Вадим сделал то, на что не каждый решится. Он выплеснул вино в лицо Семёну. И ударил.
Но Семён был сильнее. Профессионал. Он избил Вадима до полусмерти — сломанный нос, синяки, кровь на рубашке. А Таня стояла и смотрела, парализованная страхом.
На следующий день она пришла в больницу.
— Ты жив? — спросила она, дрожа.
— Я и не такое стерплю ради вас, Татьяна Владимировна, — прошептал он, улыбаясь сквозь боль.
Она взяла его за руку. И впервые за долгое время почувствовала — она не одна.
С этого дня начался ад. Семён превратился в монстра. Каждый вечер — сцены, издевательства, угрозы. Он отобрал телефон. Запретил выходить. Замкнул её в квартире, как в тюрьме.
Она боялась. До дрожи. До потери сознания от одного его взгляда.
Но в больнице она была свободна. Она приходила тайно, смотрела на Вадима, говорила с ним. Это было её убежище. Её свет в темноте.
Пока он не узнал.
Кто-то рассказал. Семён пришёл. И впервые ударил её.
— Если пойдёшь в полицию — это будет последнее, что ты сделаешь в жизни, — прошептал он, держа её за горло.
Она поверила. Она сдалась.
И тогда он заставил её подписать документы. Передать квартиру. Под угрозой смерти.
— Сегодня ты перепишешь на меня квартиру. Чтобы ты и не думала о побеге.
Она подписала. Без слов. Без борьбы. Потому что бороться было уже невозможно.
В амбулатории врач осмотрел её.
— Нет сотрясения. Повезло. Но вам нужно написать заявление.
— Нет, — твёрдо сказала Таня. — Я не буду.
Она набрала номер Вадима.
— Это я… Татьяна Владимировна…
— Где вы? — закричал он. — Я с ума схожу! Четыре дня… ваш телефон молчит…
— Я в Сватово… в больнице… — и она разрыдалась. Наконец-то. Наконец-то слёзы, которые она сдерживала годами.
Врач вошла в палату.
— Татьяна, мне позвонили. Настоятельно попросили не отпускать вас.
— Кто?
— Не представился. Но я не могу идти против.
В этот момент к больнице подъехал чёрный «Мерседес». Из него вышел мужчина в дорогом костюме, с достоинством в каждом движении.
— Это вы? — спросил он.
— Да…
— Поедемте. Вам больше ничего не угрожает.
— Вы… отец Вадима?
— Он умолял меня спасти вас. Меня зовут Иван Ильич.
Она рассказала всё. Всю историю. Он слушал молча, сжимая руки в кулаки.
У дома Ивана Ильича их ждал Вадим.
— Бедная моя… — прошептал он, обнимая её.
— Папа, ты накажешь его?
— Да, сынок, — сказал Иван Ильич. — Он сядет. За мошенничество. За насилие. За то, что поднял руку на тебя.
— А ты почему не в больнице?
— Я выписался. Потому что люблю тебя. Я люблю тебя, Татьяна Владимировна.
И он поцеловал её. Нежно. Трепетно. Как будто боялся сломать.
А вечером Иван Ильич вернулся.
— Проблема решена. Вы свободны. Вы больше не его жена.
Он посмотрел на них, улыбнулся.
— А вы, Таня, надеюсь, не против стать моей невесткой?
И впервые за долгое время Таня улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь страх.
Потому что теперь она знала: свет существует. И он ждал её.
