В 1940 году подруга уговаривает Ксению пойти к цыганке, и та, нехотя согласившись, слышит страшное предсказание: «Будешь терять всех, кого любишь». Годы войны и мирной жизни доказывают правоту гадалки, пока однажды судьба не дарит ей последний шанс — того, кто изменит всё
Середина октября 1940 года
Последние листья, медные и багряные, кружились в холодном воздухе, цепляясь за темные ветви берез. Лесная дорога, ведущая к окраине села, была усыпана хрустящим ковром, и каждый шаг отдавался тихим эхом в вечерней тишине. Арина крепко сжала пальцы своей спутницы, ее взгляд был полон безотчетной тревоги, смешанной с упрямым любопытством.
— Ксюша, ну я же прошу! Знаешь, как мне страшно туда одной идти? Ты же моя самая близкая подруга, я без тебя никуда.
— Вот и оставайся дома, куда тебя нелегкая несет! — Ксения попыталась высвободить руку, но Арина держала ее крепко. — Негоже это, я тебе говорю! Не нашего ума дело — в чужие судьбы заглядывать, да еще и у чужаков.
— Грех, грех… — передразнила ее Арина, и в ее голосе зазвучала легкая насмешка. — Ты говоришь точь-в-точь как моя бабка Марфа. Она все молится своим иконам, свечи дома жжет, меня заставляет молитвы шептать. Смех один! Будто эти старые слова от чего-нибудь спасут.
— Знаешь что, Ариша, — Ксения остановилась и посмотрела подруге прямо в глаза, — если ты в высшую силу не веришь, это вовсе не означает, что ее нет. А я верю! И мама меня учила, что не во всякое знание нужно соваться.
— Да верь, не мешаю! Только потише об этом, ладно? Времена сейчас какие… Ксюшенька, ну пожалуйста, один только разок! Мы же только посмотрим, я так хочу узнать…
— Странная ты, Арина — в бога не веришь, а в карты и заговоры так пожалуйста? Это все от лукавого, понимаешь? Пустая это затея.
— Не скажи… — задумчиво произнесла Арина, и ее взгляд устремился вдаль, туда, где за поворотом дороги должен был располагаться табор. — Моя знакомая, Даша из Сосновки, рассказывала про эту гадалку. Говорит, не просто ворожит, а настоящее знание имеет. И карты у нее особенные, старинные, по ним будто сама судьба говорит. И лечит она травами, люди после нее на ноги вставали.
— Откуда Даша ее знает? — нахмурилась Ксения, но в ее тоне уже слышалось не просто сопротивление, а слабый интерес.
— Летом они у них в лугах стояли, возле речки. Теперь вот к нам перебрались, говорят, у одной из них роды начались, вот и задержались. Пойдем, а то уйдут скоро, ищи потом ветра в поле!
Долго еще уговаривала Арина свою осторожную подругу. Она говорила о тайнах, о будущем, о любви, и в конце концов Ксения, с тяжелым вздохом, кивнула. Неохотно, но согласилась.
Тихо, крадучись, чтобы не привлечь внимания отца, Арина сложила в небольшую телегу мешок картофеля, глиняный горшок с капустой, завернутую в чистую тряпицу муку. Подумав, она взяла из чулана берестяной туесок с сушеными грибами и немного яблок из осеннего запаса. Из отцовского сундука она осторожно извлекла пачку крепкого табака и небольшую, плотно закупоренную бутылочку. Прикрыв все это старым половиком, она взяла вожжи. Ксения молча забралась на сиденье, укутавшись в теплый платок. Она смотрела на багряный закат, на темнеющий лес, и не произносила ни слова. Спорить было бесполезно.
Дорога казалась бесконечной. Телега поскрипывала, лошадка размеренно перебирала копытами. В воздухе пахло дымом, прелой листвой и далеким холодом. Наконец, в небольшой березовой рощице показались силуэты кибиток, слабый свет костра и смутные тени людей.
Старая цыганка, с лицом, изборожденным морщинами, как высохшая речная глина, сидела на пне, потягивая из маленькой изогнутой трубки. Ее темные, не по годам живые глаза внимательно изучали девушек.
— Девочки мои ясные, зачем вам будущее-то знать? — голос у нее был хрипловатый, но мягкий. — Живите сегодняшним днем, радуйтесь солнцу, любите. Разве этого мало для счастья?
— Как же не знать, Стеша? — с жаром воскликнула Арина, спрыгивая с телеги. — Хочу понять, мой ли это человек? Стоит ли мне за Тимофея замуж идти? Раскиньте карты, я вам гостинцев привезла, вот, возьмите… — она начала выгружать припасы. — А вот еще, бинты и вата, думала, вам может пригодиться…
Ксения лишь тихо усмехнулась, заметив аккуратно свернутые белые бинты. Когда она только успела?
— Ну что ж, воля твоя, — цыганка медленно покачала головой, но в уголках ее глаз мелькнула тень усталой улыбки. — Вижу, не отступишь. Раскину я тебе карты, раз уж пришла с таким упрямым сердцем.
Она достала из складок широкой юбки потертую, почерневшую от времени колоду. Карты ложились на деревянный обрубок с тихим шелестом. Вдруг ее брови сдвинулись, и губы плотно сжались.
— Что? Что там? — Арина наклонилась вперед, ее глаза блестели в свете костра. — Есть что-то про нас?
— Есть… — протянула Стеша, не отрывая взгляда от расклада.
— Будем мы вместе? Будет ли у нас долгая жизнь?
— Будете. Вместе пройдете путь, и окончите его в один день.
— Это же чудесно! — Арина захлопала в ладоши, и ее лицо озарилось такой радостью, что даже вечерний мрак вокруг словно отступил. — Значит, все будет хорошо! А дети? Конечно, будут дети, если мы всю жизнь вместе! Спасибо вам, Стеша, вот теперь душа на месте! Мы будем счастливы?
Старая цыганка подняла на нее взгляд, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое, похожее на печаль.
— Будете. Оба. До самого последнего вашего вздоха.
Арина, легкая и окрыленная, поднялась, одарив гадалку сияющей улыбкой. Она уже отошла к телеге, погруженная в сладкие мечты.
— А тебе, темноволосая, не интересно, что тебя ждет? — обратилась Стеша к Ксении, все еще сидевшей неподвижно.
— Нет, — тихо, но твердо ответила Ксения.
Но цыганка уже тасовала колоду, и ее пальцы двигались быстро, почти сами по себе. Она разложила несколько карт, взглянула на Ксению, и глубоко, тяжело вздохнула.
— Ступайте, девоньки, домой. Поздно уже.
Ксения и Арина направились к своей телеге. Арина что-то напевала себе под нос, глядя на появляющиеся на небе первые звезды. И вдруг Ксения остановилась, будто споткнувшись о невидимую преграду. Она резко развернулась и быстрыми шагами вернулась к костру.
— Что вы там увидели? — ее голос прозвучал резко, неожиданно для нее самой.
— А тебе говорили — не интересно, — цыганка прищурилась, выпуская струйку дыма.
— А теперь интересно. Вы смотрели на меня… не просто так. Вы смотрели с жалостью. Что сказали карты?
— Ступай. Не тронь этого знания.
— Я прошу вас… — Ксения неожиданно для себя почувствовала, как внутри все сжимается от холодного предчувствия. Ее рука потянулась к мочке уха, к простым серебряным серьгам — подарку матери.
— Не надо, — быстро сказала Стеша. — Пригодятся они тебе еще. Ладно… Возьми колоду. Почувствуй ее тяжесть. Давай я разложу еще раз, может, глаза старые подвели…
Процедура повторилась. Цыганка долго молчала, а пламя костра отбрасывало на ее лицо причудливые, танцующие тени.
— Не хотела бы я говорить тебе такое… Но раз уж сердце твое просит… Вижу я вокруг тебя туман густой, печальный. Будешь ты терять тех, кого любишь. Не раз и не два. Но душа у тебя крепкая, выстоишь. И закончится эта дорога лишь тогда, когда придет к тебе тот, кто будет тебе богом дан. Терпи. Жди. Запомни мои слова — иначе не совладать.
— Что это значит? — прошептала Ксения, и в груди у нее стало холодно и пусто.
— А значит то, что значит. Детей у тебя будет много… но кровь… — она замолчала, будто прислушиваясь к чему-то. — Странно… Крови много, а родной… Голова у меня что-то разболелась. Ступай. Скоро сама все поймешь.
Ксения, сжав кулаки, чтобы они не дрожали, резко повернулась и почти побежала к телеге. Арина уже забралась на сиденье.
— Все же решила узнать? Я не мешала, видела — тебе нужно было. Ну, что она тебе нагадала?
— Чепуху какую-то, — отрезала Ксения, запрыгивая в повозку. Она бросила последний взгляд на кибитку. На пороге, окутанная вечерним сумраком, стояла Стеша. И ее печальный, пронзительный взгляд был направлен не на Ксению, а на беззаботно улыбающуюся Арину. Ксения демонстративно отвернулась.
— Поехали!
Дорогой домой ее ум лихорадочно пытался разобрать обрывки странных фраз. Что за туман? Какие потери? Она отгоняла эти мысли, считая их вздором. Первые дни они еще беспокоили ее, а потом случилось радостное событие — Тимофей сделал Арине предложение.
Затем началась приятная суета приготовлений к свадьбе, которую решили сыграть до первых серьезных морозов. Ксения, как самая близкая подруга, была в центре всех хлопот. Предсказания старой цыганки постепенно стерлись из памяти, растворились в повседневных заботах. Да и следов от табора вскоре не осталось — только примятую траву нашли на опушке.
На свадьбе за Ксенией внимательно ухаживал брат жениха, Глеб. Мужчина с серьезным, немного уставшим лицом, вдовец, оставшийся с маленьким сыном на руках. Провожать ее домой вызвался именно он. Шли молча, но в тишине была какая-то особая, понимающая теплота.
Глеб был человеком основательным, мастеровым, с золотыми руками. До самой весны он неторопливо, но настойчиво ухаживал за Ксенией, оказывал мелкие услуги, помогал по хозяйству ее родителям. А в апреле, когда земля уже начала дышать теплом, все село собралось на еще одной свадьбе — их свадьбе.
Глядя на сияющую Арину, ставшую теперь и родственницей, Ксения чувствовала, как ее сердце наполняется тихим, глубоким счастьем. Родные рядом, все здоровы, она любима, и она любит. Шестилетний пасынок, Ванюша, уже звал ее мамой, доверчиво прижимался к ней. Казалось, что может быть лучше? Скруг и свои дети пойдут… Все страхи и туманные предсказания канули в лету, казались лишь дурным сном.
Июль 1943 года
Жара стояла невыносимая, воздух над огородом колыхался маревою.
— Мама Ксюша, а папа скоро вернется? — к ней подбежал Ваня, рубашка которого успела покрыться дорожной пылью и пятнами от лесных ягод.
— Скоро, сынок, — она поправила ему воротник, ладонью смахнула со лба темную прядь. — Ты чего такой чумазый? Иди умойся хорошенько.
— Вечером в речке вымоюсь сразу весь! Мама, я к бабушке Наталье пойду, можно?
— Иди, скажи, что я позже приду, белье дополощу.
Ксения выжала последнюю рубашку и бросила ее в корзину. Надо сходить на реку, прополоскать, в такую жару все моментально высохнет. Потом помочь свекрови по дому. Эх… Где сейчас Арина, как она там, на той страшной войне?
Она прислонилась к теплому деревянному забору, и перед глазами поплыли воспоминания. Два года… а кажется, будто вчера только смеялись на ее свадьбе с Глебом. А потом — как гром среди ясного неба. Глеба и Тимофея забрали в самом начале, в июле сорок первого. Арина, с ее пылким, отчаянным сердцем, ни за что не захотела оставаться в тылу. Она окончила курсы медсестер, многому научилась у своей матери-фельдшера. И ушла на фронт, в одну часть с мужем.
— Зачем тебе это? — со страхом спрашивала ее Ксения. — Война — не женское дело.
— Хочу быть рядом с ним. Всегда. Не прощу себе, если что случится, а меня не будет близко.
Ничьи уговоры не помогли. Арина уехала, а Ксения осталась жить на два дома: следила за своим хозяйством, растила Ваню, помогала свекрови Наталье Петровне, у которой с началом войны все чаще пошаливало сердце, сдавали нервы.
— Мама! Мама Ксюша! — внезапный, испуганный крик Вани заставил ее вздрогнуть. — Беги скорее, бабушке плохо!
Все побросав, она помчалась к соседнему дому. На пороге, в полутьме сеней, лежало бездыханное тело Натальи Петровны. Ксения, дрожащими руками, побрызгала на лицо женщины водой из ковшика — та не приходила в себя.
— Ваня, беги в медпункт, зови тетю Дарью, скажи, что с бабушкой худо!
Аккуратно переложив худое, легкое тело на кровать, она тщетно пыталась привести свекровь в чувство. Вскоре прибежала Дарья, мать Арины. Она быстро осмотрела больную.
— Инсульт, — безжалостно и коротко констатировала она. — В город, и немедленно. Беги к председателю, пусть машину ищет.
Когда Дарья и председатель увезли Наталью Петровну, Ксения осталась убираться в опустевшем доме. Под лавкой белел уголок бумаги. Письмо. Рядом валялись еще три листка, разлетевшиеся в разные стороны. Сердце у Ксении сжалось. Она подняла основной лист.
«Уважаемая Наталья Петровна… Сообщаю с глубоким прискорбием… Ваши сыновья, Тимофей Владимирович и Глеб Владимирович, а также невестка, Арина Сергеевна, пали смертью храбрых во время артиллерийского обстрела…» Дальше буквы поплыли, слились в мутные пятна. Слезы, горячие и горькие, текли по ее щекам, капали на бумагу. Она медленно, словно во сне, собрала три похоронки. Три черных вестника, три обрубленных судьбы. Вот отчего сдалось сердво свекрови…
Она не знала, сколько просидела в оцепенении. Очнулась, когда маленькие руки обняли ее за шею.
— Мама… Ты плачешь. Папы больше нет, правда?
Ксения лишь молча кивнула, прижав мальчика к себе. Его тихие всхлипывания были страшнее любого крика.
Через полчаса Ваня отстранился, вытер лицо кулачками, и посмотрел на нее взрослым, серьезным взглядом:
— Значит, я теперь в семье за мужчину? Буду за тебя и бабушку в ответе. Я уже большой.
Она грустно улыбнулась, гладя его по голове. В дверях показалась Дарья, ее лицо было землистым.
— Не встанет она, Зо… Ксюша. Сердце слабое, да и удар тяжелый… Врачи сказали, дни сочтены.
— Проходите, тетя Дарья.
— Что же так-то? С утра еще грядку полола… Говорят, почтальон был… Неужто весть?
Ксения молча протянула ей письмо. Дарья прочла, и тихий, леденящий душу стон вырвался из ее груди. Затем начались рыдания, от которых дрожали стены. Ксения, сама едва держась на ногах, всю ночь просидела рядом, отпаивая женщину водой, утешая бессвязными словами.
Под утро Дарья пришла в себя, села, уставясь в одну точку.
— Ну что ж… Видно, судьба у них такая — в один день уйти.
Ксения вздрогнула, будто от удара. Слова цыганки всплыли в памяти с пугающей ясностью: «Вместе пройдете путь, и окончите его в один день». Арина и Тимофей… Они были счастливы. И она… Она ведь уже овдовела. Неужели и вправду начинает сбываться то страшное пророчество? «Будешь терять тех, кого любишь»…
Лето 1945 года
Ксения штопала Ванину рубашку, сердито поглядывая на него.
— Ну-ка, объясни, за что ты с Петькой подрался?
— А он… Он сказал, что раз у меня родни нет, то мне в детдом дорога, а ты должна в свою семью вернуться и замуж выйти за другого, своих родить. Это его мама, тетя Лида, так говорит! Я не поверил, вот и…
— Какие глупости! — вспыхнула Ксения. — Твой отец был моим мужем, ты — его сын, значит, и мой сын. И точка. А теперь марш в угол. За драку.
Выйдя из дома, она направилась к дому сестры Лидии. Та, завидев ее, сразу насупилась.
— Что опять мой натворил?
— Это ты натворила! — отрезала Ксения. — Кто дал тебе право такие речи при ребенке вести? В мою жизнь не лезь!
— Я сестра твоя! Имею право беспокоиться! Ты молодая, зачем тебе чужой ребенок на шее?
— Он не чужой! — голос Ксении задрожал от гнева. — И запомни: если еще раз услышу подобное, отцу расскажу. У нас все хорошо. Поняла?
Она вышла, тяжело дыша. Хватит. Надо соглашаться на предложение председателя. На лесопилку, подальше от этих пересудов.
Через три дня Ксения с Ваней уехали. Коллектив там был небольшой, дружный. Работа — готовить на два десятка человек — оказалась ей по душе. Ване, десятилетнему, разрешали помогать мужчинам, и он гордился этим, чувствовал себя взрослым.
И там, среди запаха свежей сосны и стружек, ее сердце оттаяло. Ее внимание привлек Василий, один из лесорубов, молчаливый, с умными, добрыми глазами. Однажды вечером он подошел к ее вагончику с охапкой полевых цветов.
— Ксения… Не осудите… Не прогуляетесь ли? Воздух такой… Свободно дышится.
Они стали часто гулять по вечерам. Ее тянуло к нему с необъяснимой силой, но Василий держался с почтительной сдержанностью. И когда она, набравшись смелости, сама потянулась к нему, он мягко остановил ее.
— Ксения, я тебя люблю. Без тебя мне пусто. Но… у меня трое детей. Жена не пережила блокаду. Я не самый завидный жених.
— Дети? — она рассмеялась, и в этом смехе было облегчение. — Да это же счастье!
Осенью они расписались. Сначала поговорили с Ваней, который, узнав, что у него будет три новых брата и сестра, серьезно кивнул. В июне следующего года большая семья — Ксения, Василий, Ваня, Саша, Андрей и маленькая Варя — переехала в город, где жила мать Василия, Зинаида Павловна.
Декабрь 1947 года
Жизнь наладилась. Василий работал на заводе, Ксения — поваром в школьной столовой. Дети ладили между собой, старшие помогали младшим. Она усыновила всех троих ребят Василия, и в документах они были ее родными. Дом был полной чашей.
Однажды вечером Василий обнял ее.
— Весной опять на лесопилку поеду. На три месяца. Детей к школе одеть, нас ведь трое учеников.
— Три месяца… Это долго.
— Соскучишься? — он лукаво ухмыльнулся. — Может, стоит нам своего ребеночка завести? Чтобы было о ком думать?
— Я только за, — улыбнулась она в ответ.
Новый год встречали все вместе, со Зинаида Павловной. За столом свекровь сообщила, что новым директором школы назначили Николая, старого друга Василия.
— Молодец, Коля! Надо будет зайти, поздравить!
Николай вскоре сам пригласил семью друга на дачу. Он оказался интересным, образованным собеседником. Гуляя по заснеженному саду, он сказал Ксении:
— Вы отважная женщина. Взять на себя такую ношу…
— Это не ноша, — просто ответила она. — Это моя семья.
— Завидую. Мечтаю и я о своем доме, да сердце пока никто не тронул.
Август 1948 года
Василий уехал три месяца назад. Скоро возвращаться. Ксения ждала его с нетерпением — у нее была прекрасная новость. Четвертый месяц шел их общему, долгожданному ребенку. Свекровь опекала ее, как могла.
В тот вечер Зинаида Павловна увела детей в парк. В доме стояла тишина. Ее разорвал резкий звонок телефона. Незнакомый, официальный голос сообщил о несчастном случае на лесопилке. Василия придавило сорвавшимся деревом.
Мир рухнул вновь. Тело привезла Зинаида Павловна. Ксения не могла поверить. Ночью, глядя в окно, она думала, что, видно, правда была та цыганка. Она — черная вдова. После похорон силы оставили ее. Случился выкидыш. Ребенка, которого она хотела назвать Василием, не стало.
Из беспамятства ее вывел Николай. Он помогал бескорыстно, настойчиво: приносил продукты, оформил пособия, взял на себя хлопоты с детьми и документами. Он был рядом, когда казалось, что жить больше незачем.
Прошел год. Жизнь, вопреки всему, продолжалась. Дети росли, требовали заботы и любви. Ксения работала, Зинаида Павловна, оправившись от горя, снова погрузилась в школу.
Как-то вечером свекровь, покраснев, сообщила, что собирается замуж за школьного учителя физики.
— Ксюшенька, а что у тебя? С Колей? Я же вижу…
Ксения смутилась. Да, в последние полгода Николай, своей тихой, но железной настойчивостью, добился ее расположения. Но замуж она не соглашалась. Страх был сильнее любви.
— Он хороший человек. И детей любит. Не гони от себя счастье, дочка.
Счастье настигло ее внезапно, в виде двух полосок на тесте в женской консультации. Николай, узнав, был счастлив и требователен:
— Выходи за меня! Я хочу, чтобы мой ребенок родился в законном браке!
— Я не хочу тебя потерять! — рыдала она в ответ.
Роды начались весной. Николай привез ее в роддом, а затем… исчез. Лежа в предродовой, она услышала шум и его голос. В палату вошел он, с букетом подснежников, и за ним — незнакомая женщина с папкой.
— Это моя невеста. Мы здесь распишемся.
— Ты с ума сошел! — закричала Ксения от боли и негодования.
— Соглашайся. Или я буду присутствовать на родах.
Пришлось подписать. Через пять минут она стала женой Николая Степановича Орлова. А ближе к ночи родила сына.
Когда Николай осторожно взял младенца на руки, его глаза блестели.
— Зоя… Можно, мы назовем его Богданом? В честь моего деда.
— Богдан… — прошептала она, и сердце ее замерло. «Богом данный».
И тут, как яркая вспышка, в памяти воскресли слова из далекого, осеннего гадания: «…все закончится лишь тогда, когда придет тот, кто будет тебе богом дан. Терпи. Жди».
Слезы благодарности и освобождения хлынули из ее глаз. Она прижала к груди маленькое, теплое существо.
— Я дождалась… — сказала она тихо, обращаясь и к сыну, и к самой судьбе. — Теперь все будет по-другому.
—
Предсказание старой цыганки Стеши, как нищий, темный цветок, проросло сквозь годы, принеся в конце не яд, а мед исцеления. Ксения больше не теряла тех, кого любила. Николай стал ей не просто мужем, а надежной крепостью, тихой гаванью после долгих бурь. Он поднялся до ректора института, но главной его гордостью всегда была семья. Богдан рос, окруженный любовью четырех старших братьев и сестры, не ведая, какую роль сыграл в судьбе матери, став тем самым «богом данным» светом, что рассеял густой туман предсказания.
Дети выросли, разлетелись, но всегда возвращались в отчий дом, где их ждала мама с седыми, уложенными в тугую косу волосами и глазами, в которых навсегда поселился покой. Она часто сидела на лавочке в саду, который разбил когда-то Николай, и смотрела, как играют на траве внуки. Иногда, в тихие осенние вечера, ей казалось, что сквозь шелест опадающих листьев доносится далекое, хрипловатое эхо: «Терпи. Жди». И она тихо улыбалась, глядя, как последний луч заката золотит купола далекой церкви. Она вытерпела. Она дождалась. И ее жизнь, подобно реке после долгого и трудного пути, наконец, вышла на широкий, солнечный плёс, где боль осталась позади, а впереди была только безбрежная, тихая гладь счастья, заслуженного всей ценою прожитых лет.
