Советский чиновник развлекался охотой на девушек в 1968-м. Одну жертву вытащили с того света чудом
Та осень в Прикамье выдалась на редкость мерзкой: низкие свинцовые тучи, косые дожди, перемежающиеся с липким снегом, и грязь, которая засасывала колёса грузовиков по самую ступицу. Дорога на Кудымкар петляла между холмами, поросшими чахлым осинником, и в свете фар напоминала бесконечную чёрную ленту, разрезающую сырое брюхо ночи.
Иван Дорохин, водитель с двадцатилетним стажем, устал как собака. Вторые сутки он вёз ящики с запчастями для лесопилки, и единственным его спутником было потрескивание старого транзистора, который ловил лишь шорохи вражеских голосов за границей. Он уже подумывал свернуть на обочину и вздремнуть часок-другой, когда фары выхватили из мрака нечто, заставившее его сердце пропустить удар.
Прямо посреди асфальта, раскинув руки, будто распятый, лежал человек.
Дорохин вдавил педаль тормоза в пол, грузовик занесло на юз, противно взвизгнули шины. Мотор заглох. Тишина, нарушаемая лишь стуком собственной крови в висках. Иван выругался, сунул руку под сиденье, нащупал монтировку — мало ли что за лихо шастает по трактам — и выпрыгнул в промозглую темень.
Фонарик чихнул желтоватым светом. Человек не шевелился. Куртка из болоньи разорвана в клочья, лицо залито чем-то тёмным, что в свете фар казалось ваксой. Дорохин опустился на колени, перевернул незнакомца. Тот застонал.
— Живой, — выдохнул Иван, чувствуя под пальцами липкую теплоту. — Эй, парень! Ты кто такой?
Ответа не последовало. Тогда Дорохин, кряхтя и матерясь, подхватил раненого под мышки, дотащил до кабины и кое-как закинул на сиденье. Запахло железом и сырой землёй. Двигатель завёлся с пол-оборота, и «Урал» помчался в сторону районной больницы, что в посёлке Берёзовка.
Медики, молодые девчонки в накрахмаленных халатах, сначала заверещали, но фельдшер — пожилая женщина с цепкими руками — быстро взяла управление в свои силы. Парня уложили на каталку, укололи камфору, зашили глубокую рану на плече. Ссадины на лице обработали, сбитую ногу замотали эластичным бинтом.
Он очнулся через четыре часа. Прямо на перевязочном столе, резко, как от удара током. Его глаза — тёмные, запавшие — дико оглядели палату, а потом вцепились в дежурную медсестру.
— Милицию, — сипло выдавил он. — Быстро. Её нужно искать. Её забрали.
Звали его, как выяснилось из разорванного студенческого билета, заляпанного кровью, Глеб Ветров. Двадцать один год, филолог, из Молотова (так тогда называлась Пермь). А вместе с ним на турбазу «Сосновый бор» приехала девушка — Наталья Снегирёва, однокурсница.
— Мы в поход собрались, — говорил Глеб, сжимая края простыни побелевшими пальцами. — На озеро Чёрное. Там, километров двадцать по тайге. Я карту изучал, она у меня в голове до сих пор. Шли по грибы, по ягоды… На второй день я подскользнулся на мокром склоне. Нога — хрусть. Острая боль, и я покатился вниз, в овраг, полный коряг. Очнулся — лежу, не могу встать. Нога распухла, как бревно. Наташа — она у меня боевая — сказала: «Лежи, я людей найду. Вернусь с подмогой». И ушла.
Он замолчал. Медсестра, полная и участливая, подала ему воды. Глеб выпил жадно, обжёгшись, и продолжил уже тише:
— Я ждал. Сначала думал — ну, лес большой, заблудилась. Ждал час, два, четыре. Стемнело. Я кричал, пока горло не сорвал. Потом ночь, потом утро. А её всё нет. Я понял — что-то случилось. Сломал молодую берёзу, ободрал кору, приспособил как костыль. И пошёл. Полз, скорее. Километр за километром. Когда вышел на трассу — сил не осталось. Сел прямо на асфальт, лёг… и всё. Дальше не помню.
— В милицию вы звонили? В больницы? — спросил вошедший участковый лейтенант Павел Шилов, молодой, но уже с усталым лицом.
— Откуда? У нас не было ни рации, ни телефона. Мы в глухом лесу были.
Лейтенант Шилов почесал затылок, щёлкнул авторучкой и начал заполнять протокол.
Часть вторая. Телега и овраг
Поиски Натальи Снегирёвой начались на следующее утро. Собрали бригаду: сам Шилов, двое оперативников из района, кинолог с овчаркой по кличке Амур и местные охотники, знавшие лес как пять пальцев. Прочёсывали квадрат за квадратом. Нашли место падения Глеба — старый овраг, дно которого устилала труха. Нашли его следы и следы Натальи, уходящие на юг. А потом следы… исчезали. Будто девушка растворилась в воздухе.
Амур крутился на месте, чихал и отказывался брать след дальше.
— Посторонний запах, — сказал кинолог, хмурясь. — Кто-то здесь прошёл после неё. Или за ней.
Вернулись в посёлок. И тут подвернулся свидетель. Фёдор Коновалов, ездовой из соседней деревни Займище, мужик неразговорчивый, бородатый, каких поискать. Он пришёл в милицию сам, переминаясь с ноги на ногу у порога.
— Слышал, девку ищете? — спросил он, не глядя в глаза.
— Ищите, — ответил Шилов. — Ты что-то знаешь, Коновалов?
Фёдор долго молчал, крутил в пальцах козью шапку, потом выдохнул:
— Третьего дня я в город ездил, сено возил. На тракте, у поворота на Половинку, из лесу вышла девушка. Худенькая, волосы русые, в синем рюкзачке. Рукой мне машет. Я остановил лошадь. Она говорит: «Довезите до города, пожалуйста, у меня друг раненый, мне помощь нужна». Нервная такая, оглядывается всё время. Я говорю: садись. Довёз до окраины, до элеватора. Там она спрыгнула, сказала «спасибо» и быстрым шагом пошла в сторону вокзала. Больше я её не видел.
— Почему сразу не пришёл?
— Думал, может, не ваше дело. А вчера моя старуха сказала: «Иди, Федя, девку ищут, на трассе парня раненого нашли. Может, та самая».
Шилов схватился за голову. Почему она поехала в город? Почему не заявила в больницу? Почему не дождалась врачей? И главное — куда она делась потом?
На следующий день, уже ближе к вечеру, пришёл второй удар. Тело. Женское, молодое, нашли в овраге за железнодорожной насыпью, метрах в трёхстах от вокзала. Детективы выехали на место: перекрёсток путей, запах мазута, ржавые рельсы. Девушка лежала лицом вниз, руки связаны за спиной синтетической верёвкой. Ни документов, ни рюкзака. Одежда — простая, дешёвая, но аккуратная. Экспертиза позже покажет: смерть наступила от удушения, ориентировочно за два дня до находки.
Вызвали Глеба Ветрова на опознание. Он пришёл хромая, опираясь на палку, бледный, с горящими лихорадочным блеском глазами. Посмотрел на лицо убитой. И покачал головой.
— Это не Наташа. Я её впервые вижу.
— Уверены? — переспросил следователь.
— Абсолютно. Наташа была выше ростом. И родинка у неё над губой, слева. У этой — нет.
Милиционеры переглянулись. Неужели две параллельные истории? Обычная криминальная разборка, а их студентка — вообще третье звено? Но девушку без документов никто не искал, на ориентировки она никто не откликнулась. Её сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и отправили в морг. Неопознанная.
Часть третья. Студенческий билет и странный кавалер
А поиски Натальи Снегирёвой продолжались. Прочесали берега озера Чёрное — ничего. И тут, на пятый день, местный мальчишка принёс на турбазу штормовку, которую нашёл в кустах на берегу. Серая, дешёвая, но в кармане — студенческий билет на имя Натальи Снегирёвой.
— Значит, она всё-таки была у озера, — задумчиво протянул Шилов. — Зачем она пошла к озеру, если её парень остался в овраге? Это не на пути к городу.
Водолазы из областного управления обследовали дно. Тихое, илистое. Достали пару коряг, старый сапог, пустую бутылку, но не тело. Ничего.
— Либо она не тонула, — сказал старший водолазной группы, мужик с лицом, обветренным до синевы, — либо её там нет, уважаемый.
Теперь подозрения начали закрадываться уже в сторону самого Глеба. А что, если он сам приложил руку к исчезновению девушки? Ссора, ревность, случайный удар — а потом инсценировка похода и ранения? Ранение-то настоящее — это факт. Но мог он сам себя покалечить, чтобы отвести подозрения?
Решили проверить биографию и круг общения. Поехали на турбазу, поговорили с отдыхающими. И тут выяснилось интересное. Одна девушка, Лариса Малыгина, которая жила в соседнем домике, вспомнила: Наташа как-то вечером была сама не своя. Пришла с прогулки бледная, руки тряслись.
— Я спросила: «Что случилось?» А она отмахнулась сначала. Потом призналась: «Ларка, тут ко мне двое подкатили. В лесу. Сначала просто разговор завели, потом хватать начали. Но какой-то мужик подоспел, отогнал их. Сказал: “Идите, мальчики, пока целы”. И проводил меня до турбазы. Я даже имени его не спросила. Боюсь Глебу рассказывать, он же псих — побежит разбираться, его и посадят».
— Как выглядели те двое? — спросил Шилов.
— Наташа говорила — один рыжий, конопатый, в кепке. Второй — высокий, худой, в чёрной куртке.
Оперативники быстро вышли на рыжего. Им оказался Егор Мартемьянов, рабочий местного автосервиса. Комсомолец, между прочим, на доске почёта висел. Пригласили в отдел — беседовать.
Егор оказался словоохотливым:
— Да что вы, товарищ начальник! Я ничего такого! Девушка красивая, я и подойти захотел. Для храбрости друга взял, Витьку Черепанова. Ну, сказали пару комплиментов, пригласили в кино. А она закричала. Тут из лесу — мужик. Здоровенный, в кожаном плаще. Схватил меня за шкирку, как котёнка, и говорит: «Брысь отсюда, пока рога не обломали». Ну мы и ушли. И всё! Я больше к ней не подходил!
— А где сейчас ваш друг Черепанов?
— Витька? Не знаю. Третьего дня он мне звонил, голос странный, сказал: «Егор, я влип». И всё.
Черепанова нашли не сразу. Он лежал на дому, на кухне, в луже крови. Кто-то нанёс ему множественные колотые раны, но — чудом — он был ещё жив. Оперативники вызвали скорую, парня откачали в реанимации. Он пролежал без сознания три дня, а когда очнулся и услышал, что подозревают Мартемьянова, начал говорить.
— Это всё Чалый, — прошептал он, глядя в потолок. — Чалый нас подговорил. Сказал: «Будет работа — похитить одну девку. Хорошие деньги». Мы с Егором сначала отказались. А он пригрозил. Сказал: «Если не вы — найдём других, а вас просто уберём». Мы испугались. Нам велели следить за парнем и девушкой, когда они в поход пойдут. А потом… потом этот дурак — Глеб — сам с обрыва свалился. И Наталья осталась одна. Мы её в лесу и взяли. Ещё до того, как она до дороги дошла. Связали, рот кляпом, и передали Чалому. А штормовку её Чалый велел бросить у озера — мол, пусть думают, что утонула.
— Где Чалый? — спросил следователь.
— Не знаю. Но он шофёром работает у одного большого человека. У Калитина. Директора совхоза «Полянский». Григория Калитина. Чалый — его личный водитель. Тот его с зоны вытащил, устроил, прикрывает…
Часть четвёртая. Директор и тюк
Имя Григория Калитина заставило замолчать даже самых смелых. Это был не просто директор. Калитин — Герой Социалистического Труда, дважды делегат съездов, его портрет висел в правлении совхоза рядом с портретами членов Политбюро. Человек-легенда. И его личный водитель — уголовник по кличке Чалый (в миру — Аркадий Хромов, судимый за разбой)?
Решили действовать тихо. Осторожно. За домом Калитина установили наружное наблюдение. За ним самим — прослушку, насколько это было возможно по тем временам. И на четвёртый день наблюдения — удача.
Ранним утром, когда только начинало светать, Калитин вышел из дома. Одет по-простому: телогрейка, сапоги. В руках — термос. Выгнал из гаража свою чёрную «Волгу», открыл багажник. Стал грузить снасти — удочки, ведёрко, стульчик. А потом… потом вынес из дома нечто. Большой, тяжёлый тюк, замотанный в брезент и перетянутый верёвками. С трудом донёс до машины, толкнул на заднее сиденье. Тюк шевельнулся.
Оперативники переглянулись. Сердце Шилова ухнуло в пятки.
Калитин сел за руль и выехал в сторону озера Глухого — глухого, заброшенного места километрах в пятнадцати от посёлка. Оперативники — на двух машинах — держались позади, прячась за фурами и поворотами. Дорога кончилась, пошёл просёлок. Потом и вовсе — лесная колея.
Калитин остановился у самого берега. Вышел, потянулся, осмотрелся — никого. Открыл заднюю дверь, вытащил тюк и потащил его к воде. Шатаясь, тяжело ступая по мокрому песку.
— Взять! — скомандовал Шилов, выскакивая из кустов с пистолетом на изготовку.
— Стоять! Руки вверх! Не двигаться!
Калитин замер. Повернулся медленно. На его лице не было страха — только бесконечная, глухая усталость. Он поднял руки — брезентовые рукавицы, грязные пальцы. И сказал всего одно слово:
— Поздно.
Но не поздно. Тюк разрезали. Там, внутри, скорчившись, с кляпом во рту, с запёкшейся кровью на скуле, была Наталья Снегирёва. Живая. Глаза — огромные, безумные, полные слёз. Её отпоили водой, разрезали верёвки. Она дрожала как осиновый лист и не могла говорить — только мычала и хватала воздух ртом.
Калитина взяли. Хромова (Чалого) взяли днём позже — он пытался уйти на попутках в сторону Кирова, но его опознали на автовокзале.
На допросах выплыла чудовищная картина.
Часть пятая. Правда и тени
Григорий Калитин, уважаемый человек, лауреат, отец двоих взрослых дочерей, оказался маньяком. Не в том смысле, который обычно вкладывают в это слово — не убийцей-сексуальным извращенцем. Он был коллекционером. Он мечтал о доме, полном живых кукол — девушек, которые будут принадлежать только ему. Его подземелье — переоборудованный погреб в собственном доме — обнаружили позже. Там были три комнатки с кроватями, чистое бельё, книги, даже цветы в горшках. Но — решётки на дверях, задвижки снаружи.
— Они должны были привыкнуть, — бормотал Калитин на допросе, глядя в одну точку. — Я бы ухаживал за ними. Кормил бы. Одевал. Они бы полюбили меня. Со временем.
Первой жертвой стала та самая неопознанная девушка из оврага. Звали её Марина Самохина. Детдомовская, восемнадцать лет, приехала в город на заработки. Калитин приказал Хромову привезти её. Девушка сопротивлялась, Хромов её… сломал. Но Марине удалось сбежать. Она выпрыгнула из машины на переезде, добежала до вокзала. Хромов нашёл её через несколько часов. Он не мог допустить, чтобы она заявила в милицию. Он задушил её в овраге и бросил.
— Она была красивая, — сказал Калитин бесстрастно. — Жаль, что так вышло.
Снегирёву похитили по тому же сценарию. Хромов с подельниками (Мартемьянов и Черепанов) схватили её в лесу, передали «хозяину». Три недели она провела в подземелье. Три недели унижений, страха и надежды. А когда Черепанова ранили, а Мартемьянова арестовали, Калитин понял: конец близко. Он решил избавиться от Натальи — утопить в озере Глухом, инсценировав самоубийство.
Не успел.
Эпилог. Справедливость и её причуды
Дело получило гриф «Совершенно секретно». Имена Калитина и прочих вырезали из газет. Судили их в закрытом режиме, в соседней области. Приговор: Хромов — высшая мера. Мартемьянов — десять лет строгого режима. Черепанов — семь лет (как активно способствовавший раскрытию). Калитин — двенадцать лет. Не расстрел. Не пожизненное. Всего лишь двенадцать лет. Партийная элита вступилась за своего героя. Говорили, что письма в защиту Калитина писал лично кто-то из очень высоких кабинетов.
Но судьба — дама капризная и порой злая. Через полгода в зоне особого режима, куда этапировали Калитина, вспыхнула эпидемия туберкулёза. Калитин заболел одним из первых. Организм, изнеженный партийными обедами и совхозными санаториями, не справился. Он захлебнулся собственной кровью в лазарете в три часа ночи. Никто не пришёл проститься.
Наталья Снегирёва долго лечилась в больнице — не столько от телесных ран, сколько от душевных. Глеб Ветров каждый день навещал её. Сидел у кровати, держал за руку. Через год, уже в Молотове, они подали заявление в ЗАГС.
Свадьба была тихой. Без белого платья, без лимузина. Только самые близкие, шампанское и горький запах осенних листьев. Глеб всё ещё прихрамывал — кость срослась неправильно, врачи говорили, что на всю жизнь. Но он улыбался. И она улыбалась. Впервые за долгое время.
А на обочине той самой трассы, где когда-то нашёл его Дорохин, местные лесники поставили маленький деревянный крест. Не в память о мёртвых — а в напоминание живым: иногда ад оказывается не под землёй, а прямо здесь, за шкафом уважаемого человека.
Искривлённая берёза, из которой Глеб сделал себе костыль, весной дала новые побеги. Говорят, её листья всегда темнее, чем на других деревьях. Может, от сока, впитавшего чужую боль. А может, просто легенда.
