В 1983 году мать влюбилась в ухажёра дочери и жестоко «убрала» родную кровь, чтобы жить спокойно
Декабрь 1985 года выдался в Ленинграде на редкость снежным и лютым. Свинцовое небо низко нависало над городом, пряча шпиль Адмиралтейства в колючей пелене позёмки. На окраине, в промзоне за Московским проспектом, тянулись бесконечные ряды гаражей кооператива «Авангард». Ржавый снег хрустел под ногами редких прохожих, и лишь собаки, сбившиеся в стаи, выли на ветер, пугая ночную тишину.
Двое мужчин, инженеры соседнего завода, возвращались со смены. Пётр Матвеев, коренастый, с обветренным лицом, и его приятель Лев Зимин, высокий и сутулый, обходили длинную вереницу боксов, когда их носы уловил сладковатый, удушливый запах. Он вился из-под щелей крайнего гараля, тая в морозном воздухе ядовитыми змейками.
— Ты чуешь? — Пётр остановился, потянув носом. — Гарью несёт, Лев.
— Бензин, — отозвался тот, зябко кутаясь в поднятый воротник пальто. — Может, движок забыли заглушить.
Они подошли ближе. Из-под ворот, венчанных выцветшей эмблемой «Авангарда», действительно полз густой дым. Но сквозь него пробивалось и другое — приглушённая, истеричная мелодия магнитофона. Что-то из репертуара «Машины времени», искажённое помехами, но узнаваемое. Пётр прижал ухо к холодному металлу ворот. Внутри, помимо музыки, натужно и надрывно гудел двигатель автомобиля.
— Там кто-то есть! — крикнул он. — Водитель мог сознание потерять!
Лев Зимин бросился к телефонной будке на углу, волоча по снегу портфель, а Пётр начал колотить в ворота. Они глухо вибрировали, но не поддавались. Кто-то снаружи запер их на огромный навесной замок, уже присыпанный снегом. Это показалось странным. Очень странным.
Часть вторая. Вскрытие
Наряд милиции прибыл через пятнадцать минут, показавшихся вечностью. Молодой лейтенант Сергей Королёв, щуплый, но с цепким взглядом, быстро оценил обстановку. Вдвоём с Петром они сбили замок монтировкой. Ворота со скрежетом поддались, и наружу вырвалось облако чёрного, маслянистого дыма.
Внутри гараля, тускло освещаемого единственной лампочкой без плафона, стоял автомобиль «Лада-2101». Мотор работал на холостых, выхлопная труба была намертво воткнута в резиновый шланг, проложенный к форточке — страшное приспособление, превращавшее машину в газовую камеру. Магнитофон на торпеде всё ещё хрипел, и сквозь какофонию звуков лейтенант расслышал негромкий, безнадёжный стук.
Рядом с задним колесом, лицом вниз, лежал молодой человек. Он был в одном нижнем белье — тонкой майке и семейных трусах, нелепо сбившихся на бёдрах. На затылке, сквозь спутанные русые волосы, зияла глубокая рваная рана.
— Санитаров! — крикнул Королёв, хотя уже всё понял.
Подоспевший врач в поношенном халате лишь покачал головой. Смерть наступила не менее шести часов назад. Выхлопные газы сделали своё дело, но ссадина на голове не оставляла сомнений: парня сначала оглушили. А может, и не один раз.
Из вещей — только джинсы, свитер и плащ, небрежно брошенные на заднем сиденье. В бардачке нашли паспорт на имя Дмитрия Покровского, 1967 года рождения, и выцветшую фотографию: мальчишка в белом хорском воротничке на фоне Кремлёвского дворца. Лейтенант присвистнул. Дмитрий Покровский, когда-то солист знаменитого хора мальчиков Ленинградского радио. Небедная семья, хорошая школа… Что же привело его в этот грязный гараж?
Но главная находка ждала под днищем «Лады». Эксперт-криминалист, грузный мужчина по фамилии Савельев, подсветил фонариком и аккуратно извлёк из-под покрышки небольшой предмет. Это был дамский каблук — изящный, лакированный, с остатками замшевой кожи. Тёмно-вишнёвый, почти чёрный.
— Женщина, — выдохнул Королёв. — Здесь была женщина.
Часть третья. Свидетельница
Мать Дмитрия, Клавдия Покровская, жила в центре, в старой сталинской высотке. Она встретила милиционеров с неестественно прямой спиной, но руки её дрожали, когда она поправляла скатерть. О том, что Дима погиб, ей уже сообщили, но она не плакала. Глаза были сухими, горячечными.
— Ваш сын встречался с девушкой? — спросил Королёв, присаживаясь на край кресла.
— Да, — голос Клавдии сел. — С этой… с Еленой Лисицыной. Она тоже пела в хоре. Вертихвостка, каких поискать. Я сразу говорила Диме: «Не связывайся, она из неблагополучных». Отец у неё кто? Инженер. А мать… — Клавдия запнулась и вдруг выпалила: — А мать шлюха!
Королёв переглянулся с Савельевым. Женщина говорила с такой ненавистью, будто уже знала приговор.
— Почему вы так думаете? — осторожно спросил лейтенант.
— Она мужиков водила, пока муж на вахте. Дима мне сам как-то обмолвился… Сказал, что она «интересная» и «понимающая». Старая дура! Ей за сорок, а она туда же.
Узнав про каблук, Клавдия вдруг ожила, схватила Королёва за рукав.
— Это её! Это Лисицыной! У неё сапоги вишнёвые, я видела! Она в них на похоронах матери своей была… Ах, стерва!
Версия приобретала очертания. Милиционеры задумались: неужели Елена Лисицына, молодая девушка, убила своего парня? Или тут замешана кто-то ещё? Но через час всё перевернулось.
Часть четвертая. Падение
Когда наряд прибыл к дому Елены Лисицыной, у подъезда уже толпился народ. Дворник Фёдор, крестящаяся бабушка, заплаканная соседка с третьего этажа. Тело девушки лежало прямо на асфальте, неестественно вывернутая рука застыла в жесте отчаяния. Елена Лисицына, 1968 года рождения, бывшая солистка хора, разбилась насмерть. Выпала из окна собственной квартиры на пятом этаже.
Внутри царил хаос. Отец Елены, Геннадий Лисицын, примчавшийся с завода, стоял в коридоре и мелко трясся, не в силах произнести ни слова. Мать, Тамара Лисицына, сидела в гостиной в кресле, поджав губы. Она не проронила ни слезинки, только смотрела на окно, распахнутое настежь в морозную тьму.
— Она мыла окна, — наконец вымолвил отец. — Поскользнулась…
Но Королёв сразу заметил нестыковку. На подоконнике не было следов ног. На раме — ни отпечатков пальцев. В ведре с водой плавала губка, но сама вода была чистой — значит, окно ещё не начинали мыть. И главное: в гостиной стояла тишина, но соседи внизу слышали крики. Истеричный, женский крик, а затем глухой удар.
— Вы ссорились? — спросил Королёв у Тамары.
Тамара подняла на него пустые глаза.
— Дочь была расстроена из-за смерти Димы. Она хотела умереть. Я оставила её на минуту… и она прыгнула.
Она говорила ровно, как заученный текст. Но когда Королёв упомянул каблук, найденный в гараже, лицо Тамары дрогнуло. Всего на секунду. А затем она снова окаменела.
Часть пятая. Приятельница
Следователи опрашивали всех, кто знал Дмитрия и Елену. Десятки лиц, десятки ничего не значащих показаний. Уже отчаявшись, Королёв зашёл к Наталье Субботиной, подруге Елены по хору. Долговязая, в очках с толстыми линзами, она вертела в руках чашку с остывшим чаем.
— Знаете… — начала она, заикаясь. — В тот день… в день Лениной смерти… она мне позвонила.
— Что она сказала? — Королёв подался вперёд.
— Она плакала. И сказала, что нашла у матери в комоде фотографию Димы. А на обороте подпись: «Пылкой Тамаре на память. Твой навсегда, Дима».
В комнате повисла тишина. Наталья всхлипнула.
— Она сказала: «Мама спала с Димой». А потом в трубке раздался шум. Она не повесила трубку, просто положила рядом. И я слышала… я слышала голос Тамары Геннадьевны. Она кричала: «Да, я его любила! А ты — ничтожество!» Потом звук борьбы. А потом… окно открылось… и Лена закричала.
— Почему вы не позвонили в милицию?
— Я испугалась! — Наталья разрыдалась. — Подумала, что ослышалась. Думала, мне показалось…
Часть шестая. Вишнёвый сапог
За Тамарой Лисицыной установили скрытое наблюдение. Она вышла из больницы через три дня, с идеальным макияжем и без единой слезинки. Дома она пробыла ровно пять минут, а затем выскользнула на лестницу с большим целлофановым пакетом.
— Тамара Геннадьевна, остановитесь, — Королёв преградил ей путь в парадной.
Она побледнела, но не проронила ни звука. В пакете лежали сапоги. Вишнёвые, замшевые. На одном каблук был свежесломан, и неровный срез идеально совпадал с тем самым каблуком из гаража.
— Это не то, что вы думаете, — прошептала Тамара. — Я хотела их выбросить…
— В участке расскажете.
На допросе Тамара Лисицына держалась с ледяным спокойствием бывшей актрисы, для которой вся жизнь — сцена. Она попросила сигарету, затянулась и начала.
— Дима был красив. Не как мальчишка, а как мужчина. Лена приводила его домой, и я сразу поняла — он смотрит на меня. Не на неё, на меня. Однажды я попросила подвезти меня до метро. Он заехал в гараж. Я сама его поцеловала. А он… он был послушным. Слишком послушным.
Она рассказала, что роман длился несколько месяцев. Дмитрий быстро вошёл во вкус, начал хвастаться, требовать большего. А когда она попыталась порвать, он прислал фотографию с той самой надписью. И пригрозил, что покажет всё её мужу.
— Муж у меня хороший, работящий. Зарабатывает. Квартира, дача. Всё это ради кого? Ради сопляка, который трахал меня на заднем сиденье своей «Лады»? Нет уж.
Она продумала убийство за две недели. Нашла старый кирпич на стройке, спрятала в сумку. Назначила встречу в гараже. Дмитрий, как обычно, разделся, включил музыку… Она ударила раз, потом второй. Он даже не вскрикнул.
— Потом я завела мотор, надела на выхлоп шланг, закрыла ворота. Каблук сломала, когда тащила его тело к машине. Дома подклеила бы, но не успела. Дурацкая мелочь.
— А дочь? — спросил Королёв. — Вы и её убили?
Тамара улыбнулась. Впервые за всё время.
— Ленка всё узнала. Нашла фото. Истерила, кричала: «Ты чудовище! Я заявлю в милицию!» Я сказала: «Давай, только сначала ты вылетишь в окно». Она не поверила. А зря.
Тамара встала, поправила волосы.
— Я просто открыла окно и толкнула. Всё. Муж ничего не знает. И не узнает.
Эпилог. Пыль на погонах
Суд длился три дня. Тамара Лисицына сидела в клетке с каменным лицом, только иногда поправляла воротник блузки. Адвокат пытался давить на аффект, на «тяжёлые семейные обстоятельства», но присяжные были непреклонны. Двойное убийство, одно из которых — дочери, с особой жестокостью.
— Приговорить Лисицыну Тамару Геннадьевну к семнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима.
Геннадий Лисицын, сидевший в зале, так и не проронил ни слова. Он только смотрел на жену, которая даже не взглянула на него. А потом встал и вышел, оставив на скамейке завёрнутый в газету бутерброд — так и не съеденный завтрак, который готовил для дочери.
Лейтенант Сергей Королёв после этого дела подал рапорт об увольнении. Не потому, что струсил. Просто однажды, вернувшись домой, он долго смотрел на спящую жену и маленькую дочку в кроватке. А потом тихо закрыл дверь в детскую и ушёл курить на лестничную клетку.
Зимний Ленинград 1985 года запомнил этот запах навсегда. Сладкий выхлоп, вишнёвые сапоги и женский смех, звучащий на допросе, как помешанная пластинка. Кооператив «Авангард» снесли в девяностых, но старые гаражи до сих пор снятся тем, кто слишком близко подошёл к истине.
А на заднем сиденье той самой «Лады», уже списанной в металлолом, кто-то забыл выцветшую фотографию мальчика в белом воротничке. И надпись на обороте: «Самой красивой женщине на свете». Только вот женщина оказалась чудовищем.
Конец.
