Офицеру спецназа предложили грязное дело. Он согласился. Но когда выяснил, что пострадают сироты — вынес свой приговор. И заказчики пожалели, что связались со спецназом
Холодное утро сентября 1984 года встречало Свердловск-45 пронизывающим ветром с Уральских гор. В столовой закрытого интерната «Чайка», расположенного в сосновом бору на окраине, еще горел тусклый свет дежурных ламп. Первой на кухню зашла уборщица Зинаида Ильинична, женщина с тяжелым характером и легкой походкой. Она должна была открыть кладовую для приема продуктов, но вместо запаха свежего хлеба почувствовала железный привкус, знакомый каждому, кто хоть раз находил тело.
Тело лежало между раздаточной стойкой и огромной электрической плитой. Это была Клавдия Степановна Голубева, шеф-повар интерната, женщина пятидесяти трех лет, известная своей безотказной добротой и любовью к воспитанникам. Зинаида Ильинична, не издав ни звука, вышла в коридор, аккуратно прикрыла за собой дверь и только тогда разрыдалась, прислонившись к стене, оклеенной дешевыми обоями в цветочек.
Прибывшая следственно-оперативная группа из городского УВД зафиксировала предварительную причину смерти — механическая асфиксия. Эксперт, молодой, но уже циничный патологоанатом по фамилии Щукин, покачал головой и заметил, что следы борьбы отсутствуют. Кто-то очень сильный либо застал Голубеву врасплох, либо она не сопротивлялась по иной причине.
На полу валялся разбитый эмалированный поднос и осколки граненых стаканов в луже чая. Кто-то спешил, задел край стола, и вся сервировка полетела на кафельный пол. Криминалист, лейтенант Сомов, тщательно осматривая место, воскликнул:
— А вот это наш клиент.
На жирном, давно не мытом полу четко отпечатался след подошвы. Не ботинка, не сапога — именно кеда. С характерным рубчатым рисунком, какие продавались в любом спорттоварах и стоили двенадцать рублей.
Пока следователь Марк Ефимович Розенцвейг, старый волк с седыми висками, составлял протокол, один из оперативников по рассеянности открыл дверь огромного холодильника, где хранились скоропортящиеся продукты. И тут же отшатнулся.
— Твою мать, — выдохнул он, зажимая нос рукавом кителя. — Чем вы тут детей кормите?
В нос ударила сладковато-гнилостная волна. На полках лежали куски мяса, покрытые зеленоватой слизью, с неприятным маслянистым блеском. Рядом стояли ящики с уже черными от плесени овощами.
Директор интерната, грузный мужчина с лицом добродушного хомяка по фамилии Коротков, развел руками:
— Дорогие товарищи, что привозят, то и готовим. План есть план. Верхоглядовы там, в облпотребсоюзе, решают. А мы люди подневольные.
Марк Ефимович прищурился. Он знал этот тон. Так говорят люди, у которых за душой что-то нечисто, но кто уже придумал легенду.
Глава 2. След на полу
Отпечаток подошвы привел сыщиков к пятнадцатилетнему воспитаннику Родиону Ковалеву. Кеды «Динамо» с характерным протектором нашлись у него в тумбочке. Парня, высокого, сутулого, с отрешенным взглядом, привели в кабинет директора, где уже работала оперативная группа.
— Ковалев, где ты был в ночь с десятого на одиннадцатое сентября? — спросил Розенцвейг, закуривая папиросу «Беломорканал».
— Спал, — ответил Родион, глядя в пол.
— А почему твои кеды мокрые? И почему они пахнут хлоркой?
Родион молчал. Молчал долго, минуты три. Потом поднял глаза. В них была тоска, но не было страха.
— Я не убивал тетю Клаву. Я хотел печенье взять к чаю. В столовой горел свет. Я зашел, а там… там кто-то был. Я испугался и убежал. Поднос задел. А потом вернулся, помыл кеды, потому что на них чай попал. И спать лег.
— Ты кого-то видел?
— Тень. Большую. И услышал, как дверь с черного хода хлопнула.
Тут вмешался завуч интерната, пожилая педагог с железными нервами:
— Товарищ следователь, Родион физически не мог этого сделать. У него в детстве была сложная травма правой руки, он даже кружку толком удержать не может. Не его это.
Родион разжал пальцы. Кисть действительно была деформирована, мышцы атрофированы. С такими руками задушить взрослую, крепкую женщину невозможно. Ковалева отпустили, взяв подписку о невыезде, но следствие зашло в тупик.
— Кому могла помешать Голубева? — рассуждал Розенцвейг за кружкой крепкого чая в отделе. — Женщина без врагов, без конфликтов. Детей жалела, лепила им котлеты лишние. С мужем жила душа в душу… Кстати, где муж?
— Вдова, — подал голос Сомов. — Олег Голубев. Инвалид войны, Афганистан, ранение глаза. Живет на Первомайской, в хрущевке.
— Поехали, проведаем скорбящего супруга.
Глава 3. Человек в черных очках
Дверь квартиры на третьем этаже открылась не сразу. За дверью долго шаркали, кто-то тяжело дышал. Наконец щелкнул замок, и на пороге возник мужчина. Ему было около тридцати пяти, но выглядел он на все сорок пять. Изможденное лицо, глубокие морщины, и огромные черные очки, которые делали его похожим на слепого крота.
— Вы к кому? — голос низкий, хриплый, безразличный.
— Олег Петрович Голубев? Мы из уголовного розыска. Соболезнуем вашему горю. Можно задать несколько вопросов?
— Нет, — ответил мужчина. — Нельзя. Идите вон, пока целы.
— Олег Петрович, мы должны…
— Я сказал — вон.
Голубев шагнул вперед, и следователи инстинктивно отступили. В нем чувствовалась опасная, звериная сила. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с лестничной клетки посыпалась побелка.
— Ну и дела, — пробормотал Розенцвейг, спускаясь по лестнице. — Что за фрукт? Инвалид, а ведет себя как матерый уголовник. Наводим справки. Полную характеристику. И негласное наблюдение.
Справки оказались тревожными. Олег Голубев — кадровый военный, служил в спецназе ГРУ, дважды был в Афганистане. Последняя операция — зачистка кишлака под Кандагаром — закончилась для него тяжелой контузией и отслоением сетчатки. Зрение упало необратимо, но не критически: днем он видел размыто, как сквозь молоко, а в сумерках и в темноте — почти нормально. Врачи объяснили это нейропластичностью, но знакомые шептались о «волчьем глазе».
Соседи по лестничной клетке, пенсионеры Кочергины, рассказали следующее:
— Раньше они с Клавой были лапочки. Всегда вместе, рука в руку. А как вернулся этот… — бабка понизила голос до шепота. — Стал сам не свой. По ночам ходит, тяжело дышит. Кричит во сне. А один раз мы слышали — она плачет, а он что-то разбил. Гремит там, матом ругается. Боится она его, товарищ следователь. Боится, хоть и скрывает.
— Мотив, — сказал Розенцвейг. — Семейная драма. Инвалид, не работает, сидит на шее у жены, ревнует, бесится. Вспышка ярости. Но почему в столовой? Почему не дома?
— А может, она от него сбежала туда? — предположил Сомов. — И он ее настиг.
— Версия рабочая. Ставим «хвост».
Глава 4. Игра в кошки-мышки
За Голубевым установили круглосуточное наблюдение. Оно ничего не дало, кроме головной боли. Ветеран выходил из дома ровно в десять вечера. Он шел быстрым, пружинистым шагом, ориентируясь в полумраке лучше, чем любой зрячий. Оперативники, молодые и шустрые ребята из ОУР, следовали за ним на почтительном расстоянии. Но Голубев каждый раз, словно играя с ними, сворачивал в арки, перепрыгивал через заборы, нырял в подворотни, и через пять минут исчезал, словно его и не было.
— Как он это делает? — взбешенный капитан Шульгин швырнул фуражку на стол. — Он же слепой, мать его! Почти слепой! А нас, зрячих, вокруг пальца обводит!
— Он не слепой, — спокойно заметил Розенцвейг. — Он ветеран спецназа. Он слышит дыхание за двести метров. Он чувствует запах пота и дешевого одеколона, которым пользуется Шульгин. Он работает на рефлексах, пока мы думаем. Хватит глупить. Будем действовать умнее.
Придумал план сам Марк Ефимович. В подъезд Голубева, под видом новой уборщицы, внедрили сержанта милиции Ирину Трофимову — хрупкую блондинку с ангельским лицом и железными кулаками. Она три дня мыла полы, вытирала перила, улыбалась старушкам. И на четвертый день дождалась.
Голубев возвращался домой в одиннадцать вечера. Ирина, намывая пол в тамбуре, ласково сказала:
— Олег Петрович, вы ножки-то вытрите, я тут только прибрала.
Он замер на секунду, принюхался. Потом послушно прошелся по тряпке, пошаркал ботинками.
— Спасибо, дочка, — буркнул и прошел в квартиру.
— Пожалуйста, — ответила Ирина, улыбаясь уже в пустоту.
На тряпку было нанесено бесцветное пахучее вещество — «Контраст-4», состав для маркировки подошв, пахнущий гвоздикой. Через два дня, когда Голубев в очередной раз отправился на ночную прогулку, оперативники даже не шелохнулись. Зато через час сработал кинолог майор Бережной с немецкой овчаркой по кличке Байкал. Байкал взял след от подъезда и уверенно повел майора через дворы, пустыри, через железнодорожную ветку и через промзону.
— Куда ты меня ведешь, черт лохматый? — бормотал Бережной, продираясь сквозь кусты дикой малины.
Байкал привел его к огромным бетонным воротам. На вывеске значилось: «Свердловский хладокомбинат №3. Приморский районный порт».
Глава 5. Мясной скандал
Теперь необходимо вернуться на два месяца назад. В июле 1984 года в Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) поступил анонимный сигнал: с территории хладокомбината №3 тоннами исчезает мясо. Латинская Америка, Аргентина, поставки по государственной линии. Мясо выгружалось из рефрижераторов, проходило документальный учет и… испарялось. Часть уходила на сторону, часть просто списывалась как «усушка и утруска», что было абсурдно для тонн говядины.
Проверка, проведенная старшим лейтенантом ОБХСС Алексеем Калитиным, ничего не дала. Директор комбината, Филипп Игнатьевич Бузыкин, был толстым, лоснящимся мужиком с маслеными глазками и золотой фиксой во рту. Он улыбался, пожимал руку, дышал в лицо перегаром и жизнерадостно врал:
— Товарищ лейтенант, ну что вы к нам прицепились? Аргентина — страна далекая. Там и грузят по-божески, по-аргентински. Не доложили нам центнер-другой. А мы уже и рады стараться. У нас все по документам. Накладные — в порядке, фактуры — в ажуре.
Калитин уехал ни с чем, но чувствовал: Бузыкин врет. Врет нагло, профессионально, с чувством собственной безнаказанности.
И тогда Калитин пошел на риск. Он нашел информатора. Им стала Светлана Марковна, секретарь заместителя директора. Светлану уволили за «нарушение трудовой дисциплины» — она завела роман с главным инженером, а его жена, работавшая в бухгалтерии, устроила скандал и «решила вопрос». Светлана пылала праведным гневом и готова была рассказать все.
Они встретились в парке, на скамейке, под прикрытием газеты «Вечерний Свердловск».
— Схема простая, — говорила Светлана, нервно теребя ремешок сумочки. — Бузыкин договорился с водителями рефрижераторов. Те, еще в порту, загружают лишние десять процентов. Документы идут на плановые сто, а реально — сто десять. Десять процентов — левак. Мясо выгружают в ночную смену, перекладывают в обычные ЗИЛки с тонированными стеклами и развозят по магазинам. Не по государственным — по «левым». «Гастроном на Семи Ключах», «Огонек», эти… кооперативные подпольные лавки. Берут все, без накладных, за наличный расчет.
— Кто в доле?
— Все. Бузыкин, завскладом Толочко, механик рефрижераторов Гусев, водители. И еще кое-кто…
— Кто?!
— Есть один «шестерка», который крышует перевозки. Он лично встречает каждую машину с левым мясом у ворот. Его люди следят, чтобы никто не свистнул. Его кличка — «Слепой». Говорят, он бывший спецназовец, инвалид. Страшный человек. С ним даже Бузыкин на цырлах ходит.
Калитин побледнел. «Слепой» — это же Олег Голубев. Ветеран Афганистана. Убийца собственной жены. И теперь — «крыша» мясной мафии.
Глава 6. Операция «Заморозка»
Калитин объединился с Розенцвейгом. План созрел к началу октября. Они решили взять Голубева с поличным, но не на убийстве — улик по Клавдии было мало, — а на хищении. Заполучить его в момент получения денег или перевозки мяса. А там, на допросах, расколоть и на старое дело.
Две недели слежки. Засады. Холод, слякоть, бесконечные ночи в кузове фургона у проходной. Наконец, вечером 16 октября, Байкал снова заскулил, показывая тревогу. На дороге, ведущей к воротам хладокомбината, показалась фигура. Голубев. Он шел быстро, но не скрываясь. В руках у него были две странные канистры. В темноте он двигался как призрак.
— Он что, один? — прошептал Шульгин.
— Тихо! — цыкнул Розенцвейг.
Голубев подошел к воротам. Сторож, сонный мужик с красным носом, узнал его, закивал и открыл калитку. Голубев вошел внутрь. Следом, на почтительном расстоянии, скользнули оперативники.
На территории комбината горели редкие лампы. Голубев направился к административному корпусу. Но внезапно на дорогу вылетел грузовик ЗИЛ-130 с включенными фарами. Голубев шагнул навстречу, подняв руку. Водитель, не ожидая, затормозил, высунулся из кабины и заорал:
— Ты охренел, Слепой?! Жить надоело?!
Голубев подошел к дверце. Одно движение — и водитель, сломанной куклой, вылетел на асфальт. Второе движение — Голубев уже сидел за рулем. Грузовик взревел и влетел на территорию комбината, сметая шлагбаум.
— Все! Работаем! — заорал Калитин.
Оперативники бросились к проходной. Сторож, пытаясь звонить в милицию, получил по голове от Шульгина и успокоился. Вбежав на территорию, они увидели грузовик, стоящий у административного корпуса. А из кабины уже вылезал Голубев, сжимая в каждой руке по пятилитровой канистре. От них резко пахло бензином.
— Стоять! Стрелять буду! — заорал Калитин, выхватывая табельный пистолет.
Голубев повернул голову. В свете фар его черные очки блеснули как два мертвых окна. Он улыбнулся. Это была страшная улыбка.
— А, крысы. Пришли. Ну что ж, смотрите.
Он плеснул бензином на дверь и поджег зажигалкой «Зиппо». Дверь вспыхнула мгновенно. Пламя лизнуло стены, окна, потянуло едким дымом. Голубев бросил вторую канистру в окно первого этажа — стекло разлетелось, и внутри начался настоящий ад.
— Безумец! — закричал Розенцвейг.
Оперативники набросились на Голубева. Он отбивался как зверь. Ударом ноги отправил Шульгина в сугроб. Лейтенанту Сомову сломал два ребра, прежде чем тот успел защелкнуть наручники. Байкал, овчарка, вцепилась Голубеву в руку, и только тогда ветерана скрутили. Он не стонал, не кричал, только тяжело дышал, лежа на снегу, лицом вниз, с торчащей из предплечья собачьей пастью.
— Зачем ты это сделал? — спросил Розенцвейг, присаживаясь рядом на корточки.
— А вы не поняли? — Голубев повернул к нему лицо. Из-под черных очков текла слеза. Или кровь. Или бензин. — Я уничтожал улики. Документы. Бухгалтерию. Все, что связывало меня и этих… ублюдков. Чтобы вы ничего не нашли.
— Ты убил свою жену.
Голубев замолчал. Только его огромные плечи вздрогнули один раз. Словно всхлип. Или смех.
Глава 7. Исповедь в четыре утра
В кабинете следователя, пахнущем махоркой и потом, Голубев сидел, скованный по рукам и ногам. Напротив него — Розенцвейг и Калитин. На столе — два стакана чая и початая пачка «Примы».
— Рассказывай, Олег Петрович. Все. Как на духу.
— А зачем? Все равно умру. Инсульт у меня будет. Или еще чего. Такие как я долго не живут после таких дел.
— Это не тебе решать.
Голубев помолчал. Снял очки. Глаза у него были белые, мутные, страшные — катаракта на фоне контузии. Но в них светился разум. Острый, злой, больной разум.
— Ладно. Слушайте.
Он начал издалека. С Афганистана. С того, как под Кандагаром его роту зажали в «зеленке». Как он вытаскивал раненых под огнем душманов. Как получил осколок в голову и потерял зрение, но не потерял себя. Вернулся домой. А дома — пустота. Клавдия, его Клава, сначала боготворила его, но потом… потом он начал ее пугать. Ночные кошмары, крики, агрессия. Он сам себя боялся. А она — его.
— Денег не было. Пенсия копеечная. А Клава хотела жить. Нормально. По-человечески. Я решил… заработать. Троюродный брат Клавы, Мишка Толочко, работал завскладом на хладокомбинате. Он и предложил. Сказал: «Олег, ты умеешь пугать людей. Будешь крышей. Ничего не делаешь, просто смотришь, чтобы никто не свистнул. И получаешь триста рублей в месяц». Триста рублей! Это по тем временам — космос! Я согласился.
Он рассказал, как втянулся. Как схема работала как часы. Но одно условие поставил жесткое: мясо для интерната «Чайка» должно быть свежим. Только свежим. Потому что там Клава работала. Потому что она этих детей любила. И он полюбил их заочно — за ее любовь.
— А потом Михаил, братец, решил, что ему мало. — Голубев оскалился. — Он стал подсовывать в интернат протухшее мясо. То, что уже нельзя было продать в магазины, даже левые. Гнилье. А хорошее, свежее, уходило на сторону по двойной цене. Я узнал об этом случайно. От Клавы. Она плакала, говорила, что вынуждена кормить детей тухлятиной, потому что больше нечего. Что директор Коротков в доле, и если она откажется, ее уволят. И дети останутся голодными.
Голос Голубева задрожал. Но только на секунду. Потом снова стал железным.
— Я подкараулил Михаила вечером. В промзоне, у старых складов. Он не ожидал. Думал, дружок-родственничек. Я не хотел его убивать. Просто хотел поговорить. По-мужски. А он выхватил нож. Я… я сломал ему шею. Тело спрятал в бочке из-под солярки. До сих пор там, наверное.
— И Клавдия узнала? — спросил Розенцвейг.
— Догадалась. Она не глупая. Посмотрела на меня, на мои руки… и все поняла. Сказала: «Я ухожу. Я завтра утром пойду в милицию и все расскажу. И про мясо, и про тебя, и про Мишку. Детей нельзя обманывать. И ты… ты чудовище». Хлопнула дверью и ушла в интернат. Ночует она там часто, в подсобке. А я остался. Стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь.
— И ты пошел за ней.
— Да. Пошел. Шел и не понимал, зачем. В голове был туман. Бешенство. Обида. Я ведь для нее старался! Для нее и для детей! А она… Она предала! Я взял в гараже удавку — кусок троса от лебедки. Просто взял. Думал, что просто напугаю. Зайду, скажу: «Не смей, слышишь? Не смей!» А когда зашел, увидел, как она стоит у плиты, спиной ко мне, и моет кастрюли. Увидел ее шею. Тонкую, родную, с родинкой. И рука сама…
Он замолчал. Долго. Минуту, две, пять. Потом продолжил уже шепотом:
— Она даже не крикнула. Не позвала на помощь. Она только прошептала: «Олег… я же тебя любила». И все. А потом вбежал этот парень, Ковалев. Я услышал его шаги за секунду. Ушел через черный ход. А он… он уронил поднос. Повезло мальчишке, что он испугался. Повезло, что я не успел его заметить. Иначе…
— Иначе ты бы и его убил? — спросил Калитин.
— Не знаю. Я тогда был не человек. Зверь.
Глава 8. Суд тени
Дело о гибели Клавдии Голубевой было раскрыто. Но справедливость, если такое понятие вообще существовало в Свердловске-45 осенью 1984 года, оказалась кривой и косой.
Олега Голубева перевели в СИЗО №2, знаменитую «Кресты» местного розлива. Ему грозила высшая мера — расстрел за убийство. Но до суда он не дожил. Ровно через три недели после ареста, в ноябрьскую ночь, его нашли мертвым в камере. Официальное заключение врачей: «Острая сердечная недостаточность на фоне вегетососудистой дистонии. Инсульт».
— У тридцати восьмилетнего мужика, спецназовца, без проблем с сердцем, — цинично заметил патологоанатом Щукин, подписывая бумаги. — Ну, бывает. Климат, нервы.
Калитин и Розенцвейг понимающе переглянулись. Такие дела не докладывают выше. Слишком много теней падало на слишком высоких людей. Пальцем наверх не показывают — палец могут откусить.
Директор интерната Коротков отделался выговором и переводом в сельскую школу на Камчатку. Директор хладокомбината Бузыкин получил смехотворные пять лет условно-досрочно — адвокаты нашли статью о «добровольном возмещении ущерба». Все остальные фигуранты разбежались по щелям. Схема похищения мяса продолжила существовать, сменив лишь вывески и фамилии.
Родиона Ковалева перевели в другой интернат, на другом конце города. Он так и не научился смеяться. Ночью ему снилась тень в черных очках и лужа чая на полу, в которой отражалась погасшая люминесцентная лампа.
Глава 9. Концовка. Час Быка
Прошло два года. 1986 год. Перестройка уже началась, но до Свердловска-45 ветер перемен долетал с опозданием.
Ирина Трофимова, та самая сержант, которая нанесла пахучий состав на тряпку, уволилась из органов. Она не выдержала груза увиденного. Она уехала в деревню к матери, в глухую рязанскую область, и устроилась почтальоном. Но и там ее нашел сон о слепом человеке, который шел на запах гвоздики.
Однажды, разбирая старые вещи на чердаке, она нашла коробку с письмами времен войны. Среди них — фотография. Молодой лейтенант с ясным взглядом и его невеста, Клава. На обороте детским почерком: «Олег и Клавдия. Свадьба. 1970. Счастье есть». Ирина перевернула фотографию. На лице лейтенанта не было черных очков. И он улыбался.
Она вышла на крыльцо. Морозный воздух обжег легкие. Где-то за лесом, за горизонтом, стоял Свердловск-45, хладокомбинат №3, интернат «Чайка» и могила человека, который хотел как лучше, а получилось как всегда.
Ирина долго смотрела на заснеженное поле, а потом достала папиросу «Беломорканал», закурила и сказала в пустоту:
— Не ищите зверя в человеке. Ищите человека в звере. Иногда он там есть. Но чаще — нет.
Она затушила папиросу о перила и пошла разносить газеты. Письмо счастья никогда не приходит вовремя. И никогда не приходит к тем, кто его действительно ждет.
Конец.
