Бандиты сбросили старика и волка в ледяное ущелье. Думали, всё кончено. Но они не знали: сигнал уже ушёл. Не к людям. К тем, кто не прощает предательства. И месть пришла на четырёх лапах
ЗОВ ТАЙГИ
Часть первая. Северный пленник
Зима пришла в Приморский хребет не календарно, а хищно — за один день выбелив сопки до самого гребня, сковав реки льдом, который трещал по ночам, словно кости древних чудовищ. Деревня Заозёрная, что ютилась в распадке между двумя скалистыми плечами гор, превратилась в осаждённую крепость. Снежные заносы достигли двух метров, тропы исчезли, и даже почтальонка Степанида, известная своей отчаянной смелостью, не рисковала высовывать нос за околицу.
В самой крайней избе, где стёкла были выбиты ещё прошлой осенью и затянуты бычьим пузырём, доживал свой век Егор Савельевич Морозов. Семьдесят два года, из которых пятьдесят четыре он провёл в этих местах — сначала как геолог, потом как лесник, а теперь просто как свидетель уходящей эпохи. Жена Зинаида ушла шесть лет назад, дочь Надежда работала в Иркутске бухгалтером и присылала переводы, на которые Егор Савельевич покупал патроны, соль и махорку.
Он не был несчастным. Одиночество для него превратилось не в наказание, а в привычную форму бытия, как потрескавшаяся от времени кожаная куртка, которая уже не греет, но которую не выбрасывают по привычке. Дни текли по одному и тому же руслу: утром — растопить печь, сварить навару из сушёной рыбы, проверить силки на зайцев, а после обеда — сидеть у окна, глядя на белую бесконечность, и вспоминать.
Вспоминал он молодость, когда в этих лесах водились изюбры такими стадами, что земля дрожала. Вспоминал, как нашёл золотоносную жилу в семьдесят пятом, но не сказал никому, потому что тайга не терпит жадности. Вспоминал Зинаиду — как танцевала на их свадьбе в красном платье, босиком по росе, и смеялась так, что птицы взлетали с берёз.
— Эх, Зинка, — шептал он, глядя на выцветшую фотографию на стене. — Где ты теперь? Там, где весна вечная и комаров нет?
Печь утробно урчала, за окном ветер выл на пяти нотах, и казалось, что вся вселенная сжалась до размеров этой двадцатиметровой избы, за которой нет ничего, кроме стужи и пустоты.
Но ошибался старик. Тайга никогда не бывает пустой.
Часть вторая. Крик из ниоткуда
Ночь с двенадцатого на тринадцатое января Егор Савельевич запомнил на всю оставшуюся жизнь. Мороз достиг отметки в сорок семь градусов — такого не случалось здесь с зимы восемьдесят третьего. Стены избы потрескивали, дрова в печи сгорали втрое быстрее обычного, и старик, натянув на голову овчинный тулуп, пытался уснуть под мерный вой вьюги.
И сквозь этот вой — сначала едва различимый, похожий на скрип снега под собственной тяжестью, — пробился звук. Иной. Живой.
Егор Савельевич сел на кровати, прислушиваясь. Сердце, которое последние годы вело себя тихо и прилично, вдруг заколотилось где-то в горле. Он знал этот лес как свои пять пальцев, знал все его голоса — от писка мыши-полёвки до рёва сохатого в гоне. Но такого он не слышал никогда.
Это был не вой и не скулёж. Это было нечто среднее между стоном и рыком — низкая, вибрирующая нота, которая пробирала до костей. В ней слышалась такая глубокая, первобытная боль, что старик, сам того не желая, перекрестился.
— Господи Иисусе… — прошептал он, натягивая валенки.
Ружьё — старенькая двустволка Иж-27, подаренная ещё отцом в шестьдесят восьмом, — висела на двух гвоздях у двери. Егор Савельевич снял её, проверил патроны (дробь второго номера, для волка слабовато, но для супостата двуногого — в самый раз), накинул сверху тулупа брезентовый плащ и шагнул в ночь.
Ветер ударил так, что перехватило дыхание. Снег был сухим, колючим — он не ложился хлопьями, а летел горизонтально, как тысячи игл. Старик пригнулся, приставил ладонь козырьком ко лбу и двинулся на звук.
Он шёл недолго — метров триста, не больше. Интуиция, та самая, что не раз спасала ему жизнь в геологических экспедициях, вела его точно. И когда впереди, в ложбине между двумя замшелыми валунами, он увидел очертания, то замер.
Волк лежал на боку, и даже в скупом свете звёзд, пробивавшемся сквозь разрывы в тучах, было видно, как он огромен. Не волк — волчище. Серо-бурая шерсть, густая, как у медведя, мощные лапы, широкая грудь. Но самое страшное — глаза. Глаза, которые смотрели на Егора Савельевича без страха, без мольбы, а с каким-то ледяным, почти человеческим достоинством.
Правая передняя лапа была зажата в браконьерском капкане. Не простом, охотничьем, а усиленном — с зубьями, выточенными из арматуры. Такие ставят на медведя, и то редко. Кто-то хотел не поймать зверя, а сломать его.
— Вот же сукины дети, — выдохнул старик, опускаясь на колени.
Снег вокруг был не белым — розовым. Волк потерял много крови. Но он не рычал. Только чуть склонил голову набок, словно спрашивая: «Ну что, человек, смотришь? Или поможешь?»
— Терпи, брат, — сказал Егор Савельевич голосом, каким когда-то успокаивал норовистую лошадь. — Сейчас я тебя вызволю.
Он знал, что делает безумие. Раненый волк — это не домашняя собачка. Один удар лапой — и горло перервано, даже вскрикнуть не успеешь. Но что-то подсказывало ему: этот зверь не ударит. Не тот случай.
Пальцы, задубевшие от мороза, плохо слушались. Капкан был старый, с заевшей пружиной. Егор Савельевич нашарил рычаг, упёрся ногой в ствол ближайшей лиственницы и рванул. Раздался металлический лязг, похожий на выстрел, — челюсти разжались. Волк дёрнулся, из раны хлынула новая струя крови, и зверь потерял сознание.
Старик выпрямился, переводя дух. Мороз пробирал до костей, ветер валил с ног. До избы — триста метров. Волк весил килограммов шестьдесят, не меньше. Тащить? Не донесёт.
— Донесу, — сказал он вслух и начал стягивать с себя тулуп.
Он укутал зверя, как младенца, прихватил ремнём от брюк, накинул петлю на шею волку и потащил. По колено в снегу, задыхаясь, падая, вставая, снова падая. Триста метров показались ему тремя километрами. Трижды он останавливался, чтобы перевести дух, и каждый раз смотрел на неподвижную тушу: жив ли?
Волк был жив. Едва, но жив.
Когда Егор Савельевич ввалился в избу, волоча за собой тяжёлый, окровавленный свёрток, он рухнул на пол и долго не мог подняться. Печь почти погасла. Старик, собрав остатки сил, подкинул дров, зажёг керосиновую лампу и только тогда развернул тулуп.
Зверь лежал с открытыми глазами. Он пришёл в себя. И смотрел на человека.
— Ну здравствуй, Серый, — прошептал Егор Савельевич, вытирая рукавом лицо, на котором смешались кровь, пот и талая вода. — Гостить будешь. Долго. А не хочешь — выгоню.
Волк моргнул. Один раз. Медленно.
Это был первый их разговор.
Часть третья. Беспокойное соседство
Первые сутки Егор Савельевич думал, что волк умрёт. Рана на лапе была страшной — кость треснута, сухожилия повреждены, а капканные зубья оставили рваные края, которые начали гноиться уже через несколько часов. Старик промыл рану спиртом (волк зарычал — первый раз за всё время, но не укусил, только отвернул морду), наложил мазь из живицы, толчёного угля и медвежьего жира — рецепт от старого эвенка Геннадия, которого уже десять лет как нет в живых. Сверху — самодельные шины из лучинок, бинты из разорванной простыни.
Волк всё это терпел молча. Иногда он закрывал глаза, и тогда Егор Савельевич пугался — не умер ли? Но зверь снова открывал их, и в этих жёлтых глазах с вертикальным зрачком читалось что-то невероятное: терпение.
— Ты воин, — говорил ему старик, сидя на табуретке. — Я таких мало видел. Служил, поди? Вожаком был?
Волк молчал. Конечно, он не мог ответить. Но когда Егор Савельевич начинал говорить о своём — о войне, которой не застал, но которая опалила его детство, о геологических партиях, о Зинаиде, — уши зверя чуть поворачивались вперёд, и казалось, что он действительно слушает.
На третью ночь случилось то, что старик запомнил навсегда. Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Тёплый, пахнущий прелью и кровью воздух касался щеки. Егор Савельевич открыл глаза — волк стоял на трёх лапах, четвертая, забинтованная, висела в воздухе, и смотрел прямо на спящего человека. Не угрожающе. Изучающе.
— Чего тебе? — спросил старик хрипло.
Волк осторожно, словно боясь сделать больно, лизнул его в щеку. Шершавый, горячий язык прошёлся по морщинам, по седой щетине, по шраму, который Егор Савельевич получил ещё в семьдесят девятом — упал с обрыва, напоролся на корягу.
— Ну вот и подружились, — сказал старик и заплакал.
Он не плакал с похорон Зинаиды. А тут слёзы сами потекли — не от боли, не от жалости, а от какого-то необъяснимого, огромного чувства, которое не влезало в грудь. Он, семидесятидвухлетний бобыль, никому не нужный, забытый, как старый капкан в бурьяне, — он оказался нужен. Волку. Зверю. Дикому, свободному, которому не нужны были ни его соль, ни его хлеб, ни его кров. Ему нужно было что-то другое. То, чего Егор Савельевич не мог назвать словами.
С этой ночи всё изменилось. Волк — Егор Савельевич назвал его Шаманом, потому что в глазах зверя была нездешняя, древняя мудрость — стал есть из его рук. Сначала недоверчиво, принюхиваясь к каждому куску, потом жадно, урча. Он спал у печки, положив голову на лапы, и когда старик вставал ночью поправить дрова, провожал его взглядом.
Но идиллия не могла длиться вечно. Тайга помнит всё, и она же всё возвращает.
Часть четвёртая. Тени с большой земли
На восьмой день, когда шторм наконец стих и над сопками показалось бледное, негреющее солнце, Егор Савельевич услышал звук, которого боялся больше всего. Гул снегоходов. Не одного — трёх, а то и четырёх.
Он выглянул в окно, со стороны прикрытое занавеской. По застывшей реке, огибая торосы, шли три «Бурана» и один новенький «Ямаха», раскрашенный в камуфляж. На снегоходах сидели люди в дорогих костюмах — таких в Заозёрной не видали никогда. Во главе — широкоплечий мужчина лет сорока, в чёрной норковой шубе до пят и шапке из песца. Рожа — наглая, холёная, с маленькими глазками-пуговками, которые смотрели на мир так, словно весь этот мир уже куплен и оплачен.
Егор Савельевич перекрестился, натянул телогрейку и вышел на крыльцо, оставив дверь открытой — чтобы Шаман мог уйти в другую комнату, если понадобится.
— Эй, дед! — крикнул тот, что в шубе, когда его «Ямаха» воткнулась в сугроб у самых ворот. — Живой тут?
— Как видишь, — спокойно ответил Егор Савельевич, складывая руки на груди. — С чем пожаловали? За грибами, что ли, в январе?
Мужчина спрыгнул со снегохода, выдохнул облако пара, подошёл вплотную. От него разило дорогим парфюмом и коньяком. За его спиной подтянулись остальные — трое крепких парней в камуфляже, с автоматами наперевес. Не охотники — бандиты. Это чувствовалось за версту.
— Ты, дед, не умничай, — сказал главарь, поправляя перчатку. — У нас к тебе разговор. Ты неделю назад волка подобрал? Раненого?
Егор Савельевич молчал. Только глаза сузились, как у того самого Шамана.
— Не молчи, — главарь достал из кармана шубы пачку сигарет, закурил, выпустил дым в морозный воздух. — Мы его уже две недели выслеживаем. Зверь редкий, шкура — тысяч пятьдесят зелёных, если не больше. У меня на него покупатель есть. Ты его выходил — молодец. Теперь отдавай.
— Не отдам, — сказал Егор Савельевич тихо.
— Что? — Главарь не расслышал или сделал вид, что не расслышал.
— Говорю, не отдам, — повторил старик, и в голосе его зазвенел тот самый металл, который когда-то заставлял замолкать пьяных геологов в полевых лагерях. — Зверь раненый. Он у меня лечится. Когда поправится — сам уйдёт. А для шкуры у тебя, мил человек, вон в лесу капканы стоят. Сам знаешь, чьи.
Главарь медленно погасил улыбку. Сзади один из парней в камуфляже передёрнул затвор.
— Слушай, старый, — голос главаря стал тихим, вкрадчивым, как у удава. — Ты не понял, видно, с кем разговор. Я Артём Корсаков. Может, слышал фамилию? Нет? Ну, тебе и не надо. А надо тебе вот что: через час мы вернёмся. Ты отдашь волка живым или мёртвым — мне без разницы. Если живым — получишь десять тысяч рублей. Не хочешь по-хорошему — заберём силой. А тебя в снег закопаем так, что и весной не откопают.
Он развернулся, бросил окурок в снег, сел на снегоход. Парни, не опуская автоматов, попятились к своим машинам.
— Через час, дед, — крикнул Корсаков на прощание. — У тебя есть время подумать.
Снегоходы взревели и ушли вниз по реке, оставив за собой шлейф выхлопных газов и гнетущую, холодную тишину.
Егор Савельевич зашёл в избу. Шаман лежал у печки, поджав больную лапу, и смотрел на старика. В его глазах не было страха. Была готовность.
— Ну что, брат, — сказал Егор Савельевич, опускаясь рядом на колени и гладя жёсткую, пахнущую лесом шерсть. — Похоже, придётся нам с тобой повоевать.
Волк тихо, едва слышно зарычал. Это было похоже на согласие.
Часть пятая. Первая кровь
Корсаков вернулся не через час — через сорок минут. Видимо, боялся, что старик спрячет волка или уйдёт с ним в лес. Зря боялся. Егор Савельевич никуда уходить не собирался.
Он встретил их на пороге, с топором в руках. Не ружьём — ружьё лежало в сенях, заряженное, но припрятанное. Ружьё — последний аргумент. А топор — это предупреждение.
— Животное отдай по-хорошему, — сказал Корсаков, слезая со снегохода. За его спиной — трое амбалов с автоматами. — Не заставляй меня краснеть перед людьми.
— Нет тут твоего животного, — ответил Егор Савельевич, перехватывая топор поудобнее. — Был волк, да ушёл. В тайге теперь. Иди ищи.
Корсаков посмотрел на снег. Следы волка вели в избу и оттуда. И не было следов, которые вели бы обратно в лес.
— Врёшь, старый, — зло усмехнулся он. — Ладно. По-плохому так по-плохому.
Он кивнул своим. Двое амбалов рванули к крыльцу. Егор Савельевич не успел и топор поднять — его сбили с ног, скрутили, прижали лицом к промёрзлой земле. Кто-то — не Корсаков, один из молодых — ударил его ногой в бок. Боль была острой, как нож, и старик застонал.
— Заходите, — бросил Корсаков, перешагивая через Егора Савельевича, который лежал в снегу, придавленный коленом охранника. — Волк там. Найдём.
И они вошли.
Егор Савельевич, задыхаясь от боли, попытался подняться. Его ударили ещё раз — по голове. В глазах потемнело, но сознание не ушло. Он слышал, как в избе грохочут сапоги, как матерятся бандиты, как что-то падает и разбивается.
— Нет тут никого! — крикнул кто-то изнутри. — Следы ведут в избу, а зверя нет!
— Под полом проверьте! — скомандовал Корсаков. — В печке!
Егор Савельевич, собрав последние силы, поднял голову. Сквозь мутную пелену он увидел, как его Шаман — огромный, страшный в своей решимости — бесшумно выходит из-за печки, где они с ним проделали лаз в подпол, куда Егор Савельевич загнал волка за час до прихода бандитов. Шаман вылез не в избу — он вылез снаружи, через лаз в фундаменте, обогнул дом и теперь заходил с тыла.
— Сзади! — заорал Егор Савельевич, но крик вышел слабым, хриплым.
Волк прыгнул.
Он прыгнул на того, кто держал старика. Трёхпалый, с забинтованной лапой, но страшный, как древний бог охоты. Зубы сомкнулись на плече амбала, и тот заверещал, выпустив Егора Савельевича. Автомат упал в снег. Старик схватил его — тяжёлый, чужой, но в руках держался как родной.
— Стоять! — заорал он, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, из рассечённой брови текла кровь, заливая глаза. — Всем стоять! Стрелять буду!
Корсаков вышел на крыльцо. Увидел своего человека, корчившегося в снегу с рваной раной на плече, увидел старика с автоматом, увидел волка, который замер в боевой стойке, оскалив окровавленную пасть.
— Ты что, дед, охренел? — тихо спросил он. — Ты понимаешь, с кем ты связываешься?
— Понимаю, — ответил Егор Савельевич. — С мразью связываюсь. И сейчас ты уйдёшь. Уйдёшь и забудешь дорогу сюда. Понял?
Корсаков посмотрел на своих. У одного — плечо разодрано, двое других растерянно топчутся на крыльце. Автомат у старика. И волк, который смотрит так, будто сейчас сожрёт всех без соли и хлеба.
— Ты ещё пожалеешь, дед, — сказал Корсаков, поднимая руки и пятясь к снегоходу. — Я вернусь. И тогда уже никто тебя не спасёт.
Снегоходы заревели, разворачиваясь на замёрзшей реке. Егор Савельевич стоял, пока последний «Буран» не скрылся за поворотом. Только тогда он опустил автомат, сполз по стене и сел прямо в снег.
Шаман подошёл к нему, лизнул в окровавленное лицо и лег рядом, положив голову на колени старику.
— Ну вот, брат, — прошептал Егор Савельевич. — Война началась. И теперь или мы их, или они нас.
Волк зарычал. Тихо, протяжно, как сирена.
Часть шестая. Глухая оборона
Корсаков вернулся через два дня. На этот раз — на шести снегоходах, с дюжиной вооружённых людей. Егор Савельевич видел их приближение издалека, с сопки, куда забрался с биноклем. Картина была невесёлой: тяжёлая техника, два снегохода с прицепами, на которых стояли клетки — для волка. Значит, убивать не собираются. Живым хотят взять. Живым — дороже.
Старик спустился в избу, погладил Шамана, который за последние дни заметно окреп и уже почти не хромал, и начал готовиться к осаде. Он заколотил окна досками изнутри, выставил в бойницы два ружья и автомат, припасённый от предыдущей стычки. Патронов было много — Корсаков и не заметил, что один из его людей потерял не только оружие, но и подсумок.
— Не боись, Шаман, — сказал старик, проверяя затвор. — Мы им покажем кузькину мать.
Волк, словно поняв, спрятался в подпол — единственное место, где его не могли достать ни пули, ни злые люди.
Снегоходы завыли у самого крыльца. Егор Савельевич насчитал одиннадцать человек. Корсаков — в той же чёрной шубе, при пистолете — вышел вперёд, поднял руку, приказывая своим остановиться.
— Выходи, дед! — крикнул он. — Выходи по-хорошему! Поговорим!
— Иди ты, — ответил старик из-за двери. — Не о чем нам говорить.
— Я тебе последний раз предлагаю, — голос Корсакова стал злым, срывающимся. — Отдай волка — и живи. Нет — мы выломаем дверь, заберём его силой, а тебя бросим в лесу мёрзнуть. Выбирай, дед!
— Выбираю, — сказал Егор Савельевич. И выстрелил в воздух из автомата.
Очередь из трёх патронов прозвучала как приговор. Корсаков отшатнулся, его люди бросились к снегоходам, прячась за них. Никто не хотел подставляться под пули сумасшедшего старика.
— Вперёд! — заорал Корсаков, пихая в спину одного из своих. — Их там один! Старый хрен!
Двое самых отчаянных рванули к крыльцу. Егор Савельевич выстрелил снова — на этот раз по ногам. Пули взрыли снег в метре от нападающих, и те откатились назад, как ошпаренные.
— Слушай меня, Корсаков! — крикнул старик, выглядывая в бойницу. — У меня здесь не только автомат! У меня три гранаты! Ты понял? Три! Если вы сунетесь — я их все сразу выдерну! И дом взлетит, и волк сдохнет, и вы тут все поляжете! Хочешь такой шубы? Не хочешь — вали отсюда!
Наступила тишина. Корсаков переглянулся со своими. Гранат у старика не было — он блефовал как последний картёжник. Но бандиты не знали этого. А рисковать жизнью ради шкуры волка, пусть и дорогой, никому не хотелось.
— Ты жить надоел, старый? — спросил Корсаков, но в голосе его уже не было прежней уверенности.
— Я уже пожил, — ответил Егор Савельевич. — А ты ещё нет. И не живи, если такой глупый.
Корсаков сплюнул, махнул рукой своим. Снегоходы заурчали, разворачиваясь. Но на этот раз они уходили недалеко — остановились на реке, в полукилометре от избы. Видно было, как засветились костры, как люди ставили палатки.
— Осада, — прошептал Егор Савельевич, отходя от окна и садясь на лавку. — Нас взяли в осаду, Шаман.
Волк вылез из подпола, подошёл к старику, положил голову ему на колени. Егор Савельевич гладил жёсткую шерсть и думал о том, что еды осталось на три дня, дров — на два, а мороз крепчает с каждым часом.
— Ну что, брат, — сказал он. — Придётся нам с тобой воевать по-другому. Не силой, а хитростью.
И он начал вспоминать, что осталось у него от прежней жизни — старый военный рация, которую он выменял у железнодорожника лет десять назад. Ржавая, с пробитым корпусом, но, говорят, работала. Если бы только завести её…
Часть седьмая. Голос из прошлого
Рация нашлась в сенях, под кучей старого хлама — поломанные сани, проржавевшая печка-буржуйка, мешки с прошлогодней картошкой, которая уже проросла и превратилась в труху. Егор Савельевич вытащил тяжёлый, пыльный ящик, отёр рукавом и повертел в руках. «Р-105», старая армейская, ещё советская. Такие стояли на бронетранспортёрах в Афганистане.
— Работай, голубушка, — прошептал он, подключая аккумулятор от снегохода — один из тех, что бандиты не заметили в сугробе.
Рация зашипела, захрипела, но не заговорила. Егор Савельевич покрутил ручку настройки, поймал несколько обрывков чужих разговоров — лесники, метеостанция, какой-то дальнобойщик на трассе. Но нужного голоса не было.
А нужен был ему один человек. Полковник в отставке Григорий Степанович Ветров. Старый друг, с которым они вместе начинали геологическую разведку в семьдесят третьем, а потом пути разошлись — Григорий ушёл в военные, Егор остался в лесу. Ветров жил в Иркутске, командовал когда-то отрядом спецназа, а теперь, говорят, возглавлял ветеранскую организацию и имел такие связи, что мог за пять минут поднять вертолёт.
Но как его вызвать? Рация — не телефон. Нужно знать частоту, время сеанса, кодовые слова. Егор Савельевич ничего этого не помнил.
Он сидел над шипящей рацией, гладил Шамана и вдруг вспомнил. Вспомнил, как в восемьдесят пятом они с Григорием договорились: если когда-нибудь одному из них понадобится помощь — самый крайний случай, когда других вариантов нет, — он выходит в эфир на частоте 27.025 МГц, в гражданском диапазоне, и говорит три слова: «Сосна, сосна, сосна». Это был их старый, ещё геологический позывной.
Егор Савельевич дрожащими пальцами набрал частоту, поднёс к микрофону губы и сказал:
— Сосна, сосна, сосна. Говорит Кедр. Приём.
Тишина. Только треск статического электричества и завывание ветра за окнами.
— Сосна, я Кедр. Беда у меня, Гриша. Беда. Меня тут взяли в осаду. Бандиты. Хотят волка убить. А я его не отдам. Помоги, если слышишь.
Он повторил это пять раз. Десять. Двадцать. Рация молчала.
— Не слышит, — прошептал старик, откладывая микрофон. — Не слышит, Шаман. Видно, не судьба.
Волк ткнулся носом в его ладонь, лизнул шершавым языком. И в этот момент рация ожила.
— Кедр? — раздался сквозь помехи далёкий, прерывистый голос. — Егор, это ты? Говори громче, плохо слышно. Что у тебя стряслось?
Егор Савельевич вцепился в микрофон, как утопающий в соломинку.
— Гриша! Друг! У меня тут засада! В Заозёрной, в старой избе лесника! Корсаков Артём — слышал такого? Он волка моего хочет забрать, шкуру на продажу. У меня двенадцать человек, снегоходы, автоматы. А у меня — ружьё и топор. Помоги, Гриша!
В рации помолчали. Потом голос Ветрова зазвучал твёрже, чётче — проснулся старый военный.
— Понял, Кедр. Держись. Где ты точно?
— В Заозёрной. Изба лесника на северной окраине. Вход по реке, от поворота у Чёрного камня.
— Запомнил. Держись, Егор. Я позвоню куда надо. Через шесть часов — самое большее — помощь будет. Ты главное — не сдавайся. И волка своего береги. Он теперь — вещественное доказательство. Приём.
Связь оборвалась. Егор Савельевич откинулся на лавку, выдохнул. Шесть часов. У него есть еда на два дня, дрова — тоже. И волк. И надежда.
Но Корсаков, видно, тоже что-то почувствовал. Через час лагерь на реке ожил — снегоходы заревели, люди забегали. Видимо, кто-то из бандитов перехватил разговор.
— Шаман, — сказал Егор Савельевич, берясь за ружьё. — Сейчас они пойдут на штурм. По-настоящему. Ты прячься в подпол и не вылезай, пока я не скажу. Понял?
Волк зарычал. Он не хотел прятаться. Он хотел биться.
— Надо, брат, — сказал старик, и в голосе его слышалась такая усталость, что Шаман, словно поняв, нехотя заполз в подпол и затих.
А снаружи уже ломились в дверь.
Часть восьмая. Последний рубеж
Дверь выбили с третьего удара. Егор Савельевич успел выстрелить два раза — один раз в воздух, второй раз — по ногам первому, кто ворвался. Тот заорал, упал, но за его спиной уже лезли другие. Старика скрутили в мгновение ока — он был стар, слаб, а их было много.
— Где волк? — Корсаков стоял над ним, тяжело дыша, с пистолетом в руке. — Где, я спрашиваю?
— Ушёл, — прохрипел Егор Савельевич, которого держали двое амбалов. — Ушёл в лес. Не найдёшь.
— Врёшь, — Корсаков пнул его в бок, туда же, где уже была старая боль. Старик застонал, но не закричал. — Обыщите всё! Под полом! В печке! В подполе!
Трое бандитов бросились обыскивать избу. Через минуту один из них заорал:
— Есть! Здесь он! В подполе!
Шамана вытащили наружу. Волк бился, рычал, пытался укусить, но его держали железными хлыстами — арматурина с петлёй на конце, которой ловят бродячих собак. Шея была затянута, зверь задыхался, но не сдавался.
— Не трогайте его! — закричал Егор Савельевич, рванувшись вперёд. Его ударили прикладом по голове. Третий раз за эту неделю. Кровь потекла снова.
— Молчи, старый, — сказал Корсаков, подходя к волку. — Хорош зверь. Очень хорош. Такого я ещё не видел. Тысяч сто дадут, не меньше.
Он достал нож. Длинный, охотничий, с рукоятью из кабаньего клыка.
— Сейчас мы его успокоим. Без шкуры, конечно, не то, но так хотя бы точно не уйдёт.
— Не смей! — Егор Савельевич вырвался из рук державших его бандитов — как это ему удалось, он сам не понял — и бросился на Корсакова.
В тот же миг Шаман, собрав последние силы, рванулся в петле. Арматурина выскользнула из рук державшего её амбала, и волк, свободный, прыгнул. Не на Корсакова — на того, кто держал старика.
Зубы сомкнулись на руке. Раздался хруст костей, дикий крик. Егор Савельевич упал, но тут же вскочил, схватил с пола оброненный нож и приставил к горлу Корсакова, который от неожиданности замер на месте.
— А теперь, — прохрипел старик, и голос его был страшен, потому что в нём не было ничего человеческого — только звериная, дикая ярость, — а теперь слушайте меня все. Командир ваш у меня. Пикнете — перережу. Поняли?
Бандиты замерли. Волк, с окровавленной пастью, стоял рядом, оскалившись. Шестеро против одного старика и раненого зверя — и ни у кого не было уверенности, что они победят.
— Выпустите нас, — сказал Егор Савельевич. — Мы уйдём в лес. И вы уйдёте отсюда. Навсегда.
Корсаков, с ножом у горла, попытался что-то сказать, но старик нажал сильнее — на коже выступила капля крови.
— Тихо, — сказал он. — Не твоя очередь говорить.
Они вышли на крыльцо. Егор Савельевич — с Корсаковым перед собой, как живым щитом. Шаман — сзади, прикрывая спину. Бандиты высыпали следом, но стрелять не решались.
— Снегоход давай, — скомандовал старик. — Один. Самый быстрый.
Корсаков кивнул. Один из бандитов подогнал «Ямаху». Егор Савельевич оттолкнул главаря, прыгнул на снегоход, свистнул Шаману — и волк, хромая, запрыгнул следом.
— Прощай, Корсаков, — крикнул старик, заводя двигатель. — Встретимся ещё — не поздоровится.
Снегоход рванул с места, взрывая снег. В спину ударила автоматная очередь — пули просвистели мимо, сбивая ветки с ближайших деревьев. Но было поздно. Егор Савельевич и его волк ушли в тайгу, в спасительную, глухую, непроходимую чащу.
Часть девятая. Бегство по ледяному следу
Снегоход летел по застывшей реке, огибая торосы и упавшие деревья. Егор Савельевич вёл машину на пределе возможностей — стрелка спидометра дрожала возле отметки «80», хотя для такого снега это было безумие. Шаман сидел сзади, вцепившись когтями в обшивку сиденья, и, кажется, не боялся. Он только прижимался к спине старика, делясь своим звериным теплом.
— Держись, брат, — кричал Егор Савельевич, перекрикивая рёв двигателя. — Держись, сейчас мы их уделаем!
Погоня началась через пять минут. Бандиты, опомнившись, бросились за ними на пяти снегоходах. Корсаков, которого старик унизил перед всеми, был в ярости — это чувствовалось даже на расстоянии. Он шёл первым, сжимая в руке автомат, и поливал очередями всё, что попадалось на пути.
Но тайга была на стороне Егора Савельевича. Он знал каждую ложбину, каждый поворот реки, каждое упавшее дерево, за которым можно укрыться. Он свернул с реки в распадок, проскочил под нависшими скалами, где снегоходы бандитов застревали в глубоком снегу, и вылетел на ледяное поле старого озера.
— Шаман, — крикнул он, бросая взгляд назад. — Их уже трое. Двое отстали.
Волк зарычал, словно подтверждая: да, мы их уделываем.
Но на озере их ждала засада. Из-за тороса, прямо по курсу, вылетел шестой снегоход — тот самый, который Егор Савельевич не заметил в темноте. За рулём сидел здоровенный детина с бейсбольной битой в руках.
— Ложись! — заорал старик, резко сворачивая вправо.
Снегоход завалился набок, Егор Савельевич вылетел из седла, кубарем покатился по льду. Шаман, прижатый к земле, взвизгнул, но удержался. Детина на снегоходе пролетел мимо, не успев ударить.
Старик вскочил. Болело всё — спина, голова, рёбра. Но адреналин делал своё дело: он не чувствовал боли, только холодную, звериную ярость. Снегоход лежал на боку, мотор чихал и глох. Бежать? Не на чем.
— Шаман, за мной! — крикнул Егор Савельевич и побежал к берегу, туда, где чернел спасительный лес.
Волк, хромая, поспешил за ним. Но далеко уйти не удалось — погоня настигла их у самого леса. Корсаков, спрыгнув со снегохода, преградил дорогу.
— Стоять, дед, — сказал он, поднимая пистолет. — Хватит бегать. Ты меня унизил при моих людях. За это платят жизнью.
— Стреляй, — ответил Егор Савельевич, заслоняя собой Шамана. — Стреляй, мразь. Но волка не получишь. Я ему жилы перережу раньше, чем ты в меня попадёшь. И шкура будет дырявая, как твоя совесть.
Корсаков замер. Он знал — старик не блефует. В его глазах была та самая безнадёжная решимость, когда человеку уже нечего терять.
— Ладно, — сказал он, опуская пистолет. — Ладно, дед. Ты сильный. Я признаю. Но и я сильный. И у меня есть предложение.
— Какое? — спросил Егор Савельевич, не спуская с него глаз.
— Отдай волка. Живого. Я заплачу тебе сто тысяч. И оставлю тебя в покое. Навсегда.
— Нет, — сказал старик. — Сто тысяч — это его жизнь? Ты смеёшься, Корсаков. За такие деньги даже собаку не продают, не то что друга.
— Двести, — сказал Корсаков. — Триста. Называй цену.
— Бесценный он, — ответил Егор Савельевич, и в голосе его не было торга, только тихая, спокойная правда. — Такой, как он, не продаётся. Иди, Корсаков. Уходи. Пока я не передумал и не убил тебя прямо здесь.
И снова в его руке блеснул нож — тот самый, который он подобрал в избе.
Корсаков посмотрел на него, на волка, на своих людей, которые стояли поодаль, не решаясь вмешаться. И сделал шаг назад.
— Ты труп, дед, — сказал он. — Может, не сегодня, может, не завтра. Но ты труп. Запомни это.
Он развернулся и пошёл к снегоходу. Его люди — за ним. Через минуту они уехали, оставив Егора Савельевича и Шамана одних на берегу замёрзшего озера, под бескрайним, усыпанным звёздами небом.
Старик опустился на снег, обнял волка и заплакал. Не от страха, не от боли — от облегчения.
— Мы выиграли, брат, — прошептал он. — Мы выиграли этот бой.
Волк лизнул его в щеку. Он был согласен.
Часть десятая. Спасение
Вертолёт прилетел через четыре часа — красно-белая «Ми-8» с опознавательными знаками Росгвардии. Егор Савельевич услышал его издалека — сначала слабый гул, потом нарастающий, оглушительный рёв, который разбудил всю тайгу.
— Слышишь, Шаман? — спросил он, сидя у костра. — Слышишь? За нами пришли.
Волк навострил уши, прижался к старику. Он не боялся — он доверял.
Вертолёт завис над поляной, взбивая снег в белую метель. Из него выпрыгнули люди — пятеро в камуфляже, с автоматами. И среди них — высокий, седой, с жёстким лицом, исполосованным морщинами.
— Гриша! — закричал Егор Савельевич, поднимаясь навстречу. — Гриша, родной!
Григорий Степанович Ветров, полковник в отставке, обнял старого друга, хлопнул по спине, отстранился, оглядел с ног до головы.
— Живой, старый хрен, — сказал он с улыбкой, в которой сквозила неподдельная радость. — А я уж думал, не успею.
— Успел, — ответил Егор Савельевич, вытирая замерзшие слёзы. — Только волка не бейте, он свой.
Ветров посмотрел на Шамана, который стоял в двух шагах, не рычал, но и не подходил ближе.
— Хорош зверь, — сказал он. — Редкий. Такой — в Красную книгу заносить надо.
— Уже занесён, — усмехнулся Егор Савельевич. — В мою книгу. Самую главную.
Они поднялись в вертолёт. Шаман не хотел заходить — боялся шума, боялся замкнутого пространства. Но Егор Савельевич взял его за шкирку, как щенка, затащил внутрь и прижал к себе.
— Не бойся, брат, — шепнул он. — Я с тобой.
Вертолёт оторвался от земли, развернулся и полетел на юг — туда, где заснеженные сопки сменялись редколесьем, редколесье — посёлками, а посёлки — большим, тёплым городом.
Корсакова и его банду задержали на следующий день. Ветров, у которого были связи в самых высоких кабинетах, организовал операцию так быстро, что бандиты не успели даже снегоходы спрятать. Артём Корсаков получил двенадцать лет строгого режима. Его подельники — от пяти до восьми. Шкура волка, за которой они охотились, стоила на чёрном рынке двести тысяч долларов — этого хватило на отягчающее обстоятельство «охота на особо охраняемых природных территориях с целью сбыта».
Часть одиннадцатая. Новая жизнь
Егор Савельевич не остался в городе. Ветров предлагал ему квартиру в Иркутске, пенсию, почёт и уважение. Но старик отказался.
— Не могу я без леса, Гриша, — сказал он, сидя в гостях у друга. — И Шаман не может. Он же дикий. Он в городе умрёт.
— А что ты предлагаешь? — спросил Ветров.
— Построй мне избу в том же месте. Только новую, тёплую. И пусть моя дочка Надежда приезжает, когда захочет. А Шаман будет жить рядом. В лесу. Я ему дверь сделаю специальную — захочет — зайдёт, захочет — уйдёт.
Ветров усмехнулся, покачал головой, но согласился. Через месяц в Заозёрной, на месте старой развалившейся избы, вырос новый дом — из лиственницы, с толстыми стенами, с печью-голландкой и с тёплой пристройкой, где было место для волка.
Шаман не ушёл. Он жил в лесу, как и раньше, но каждую ночь приходил к дому, ложился на крыльце и ждал, пока Егор Савельевич откроет дверь. Иногда он заходил внутрь, ложился у печки и засыпал, положив голову на лапы. Иногда просто стоял под окном и смотрел на огонь.
— Ты теперь мой ангел-хранитель, — говорил ему старик, гладя жёсткую шерсть. — Лесной ангел. Спасибо тебе, брат. За всё спасибо.
А весной, когда сошёл снег и река взломала лёд, случилось чудо. К избе пришла волчица — худая, осторожная, с дикими глазами. Шаман вышел к ней, они постояли, глядя друг на друга, и ушли вместе в лес.
Егор Савельевич смотрел им вслед с крыльца и улыбался. Он знал — Шаман вернётся. Не сегодня, так завтра. Не завтра — так через неделю. Потому что теперь у них была не дружба. Было что-то большее — то, что не имеет названия на человеческом языке.
Финал. Снег идёт только для тех, кто умеет ждать
Прошло три года. Егор Савельевич Морозов жив до сих пор. Ему семьдесят пять, он всё так же топит печь по утрам, варит навару из сушёной рыбы и выходит на крыльцо смотреть на закат. Волка он называет по-прежнему Шаманом, хотя местные охотники прозвали зверя Хозяином — за его невероятную, почти мистическую силу и ум.
Два раза в год к старику приезжает дочь Надежда — сначала на снегоходе, потом, когда снег тает, на стареньком УАЗике. Она привозит продукты, лекарства, тёплые носки и журналы с кроссвордами. Но Егор Савельевич журналы не читает — ему хватает собственных мыслей.
Он часто сидит у окна, смотрит на лес и вспоминает ту ночь, когда услышал сквозь вьюгу чужой стон. Если бы не пошёл тогда, если бы испугался, если бы остался в избе — не было бы ничего. Ни Шамана, ни этой странной, удивительной дружбы, ни того чувства, которое наполняет его грудь сейчас — тёплое, живое, настоящее.
— Ты знаешь, Зина, — говорит он иногда фотографии на стене, — я думал, после тебя жизнь кончилась. А она, оказывается, только началась. Просто надо было дождаться. Дождаться того, кто придёт и напомнит, зачем мы здесь.
За окном — тайга. Бескрайняя, глухая, равнодушная к человеческим страстям, но всегда готовая приютить того, кто живёт по совести.
Шаман не пришёл сегодня. Наверное, у него свои дела — волчьи, таёжные. Но Егор Савельевич не волнуется. Он знает: завтра утром на снегу появятся свежие следы, ведущие к крыльцу. А на ступеньках — горсть примятого снега и глубокая вмятина от тяжёлой волчьей головы, которая положили прямо у порога.
«Здравствуй, брат», — скажет старик, открывая дверь.
«Здравствуй», — ответит волк, глядя на него янтарными глазами.
И это будет лучшее утро в его жизни. Потому что таких утр у него теперь много — сколько осталось. И каждое из них — подарок. Не богам, не людям, не деньгам и не власти. А простой, честной дружбе между тем, кто когда-то был солдатом, и тем, кто всегда был и останется свободным зверем.
Тайга не прощает слабости. Но она хранит тех, кто верен себе. И если вы когда-нибудь забредёте в эти края — в Заозёрную, к старой избе на северной окраине, — вы увидите странную картину: седой старик сидит на крыльце, а рядом с ним, положив голову ему на колени, дремлет огромный волк. И не понять, кто из них кого приручил. Да и не важно это.
Важно другое: в этом мире ещё есть место чуду. Нужно только уметь слушать. Даже сквозь вой вьюги. Даже когда кажется, что надежды нет.
Особенно — когда кажется, что надежды нет.
Конец.
