1945 год. Она три года молилась и ждала его с войны, простила измену с подругой и ушла в никуда, позволив назвать себя «бесплодной». Но спустя годы он узнает, что она не только родила троих детей, но и унесла с собой его первенца в тот самый день, когда захлопнула дверь перед его беременной любовницей
Варвара спустилась в подвал, пересчитывая банки с соленьями. Три литровые банки малинового варенья, два бочонка с мочеными яблоками, квашеная капуста в дубовой кадке — все это хозяйство требовало постоянного внимания. Она провела пальцами по крышкам, проверяя герметичность, и удовлетворенно кивнула.
— Картошка есть, лук есть, морковь в песке… — шептала она, мысленно составляя меню. — К Фекле надо сходить за свеклой, без нее винегрет не тот получится.
При упоминании мужа сердце ее сладко замирало. Дмитрий возвращался завтра. Четыре года разлуки, четыре года ожидания, и вот наконец — живой, невредимый, как шептались соседки, завистливо выдыхая: «Счастливая, целого дождалась».
Варвара вышла из подвала, прикрывая глаза от яркого весеннего солнца. Тридцать восьмой год казался теперь далеким-далеким сном. Тогда, восемнадцатилетняя, она шла под венец не по зову сердца, а по родительскому благословению. Семья ее считала, что Дмитрий — партия завидная: при деньгах, с хозяйством крепким, без вредных привычек. Что ей оставалось? Только голову склонить да по господней воле идти.
А потом, уже в браке, любовь пришла. Не сразу, не вдруг, а постепенно, как весенний разлив реки — сначала робкими ручейками, потом полноводным потоком, который сносит все преграды. Варвара и не думала, что сможет так сильно привязаться к человеку. Дышать без него не могла — вот как любила.
Детей бог не дал. Два года совместной жизни, а живот все плоский, хоть травы пей, хоть к знахаркам ходи. Дмитрий, чей старший брат уже троих ребятишек имел, начал хмуриться, поговаривать, что «бракованную» взял. Варвара молчала, только в подушку по ночам плакала, когда муж, повернувшись к стене, засыпал тяжелым сном.
А потом грянул сорок первый.
Варвара до сих пор помнила тот день, когда провожала мужа на фронт. Она стояла у калитки, прижимая к груди узелок с сухарями и сменой белья, а слезы текли по щекам, и она не могла их остановить. Дмитрий обнял ее на прощание, крепко, почти до хруста в ребрах, и шепнул на ухо: «Жди». И она ждала. Ждала, когда немцы вошли в село, когда жгли дома и угоняли скот. Ждала, когда родители погибли от рук карателей, заподозривших их в помощи партизанам. Ждала, когда сама ушла в лес, в отряд, и там, среди таких же потерянных и отчаянных, продолжала ждать.
Зимой сорок второго село освободили, и Варвара вернулась в опустевший дом. Родительского дома больше не было — сгорел дотла. Жила она в землянке, как и многие тогда, спасаясь от холода и голода. И каждый вечер, засыпая на жесткой лежанке, она шептала: «Господи, только бы вернулся, только бы живой».
И вот — вернулся.
Вести пришли неожиданно. Староста, запыхавшийся, с красным от мороза лицом, вбежал в избу, куда Варвара пришла за керосином:
— Варвара! А Димка-то твой едет! И брат его, Матвей! Завтра на станцию прибывают!
Она выронила бутыль, и та разбилась вдребезги, расплескав драгоценную жидкость по земляному полу. Но Варвара ничего не видела. Она выскочила на улицу и побежала домой, не чуя под собой ног.
Решено было накрывать стол во дворе родителей Дмитрия и Матвея. Варвара сходила к Фекле, выменяв на кусок сала три корнеплода свеклы, отварила овощи, замесила тесто на пироги с капустой. Платье свое лучшее достала — голубое в мелкий цветочек, которое еще до войны купила, — перешила, перекроила, обшила белыми тесемками по подолу и рукавам. Волосы заплела в тугую косу, уложила короной вокруг головы. В зеркальце глянула — вроде ничего, молодая еще, двадцать пять всего.
Спать легла затемно, а встала до петухов. Пироги испекла, винегрет нарезала, стол накрыла. Села у окна ждать. До станции два часа пути, значит, через три часа будут.
Но не прошло и двух, как за окном раздался шум, лай собак, радостные крики. Варвара выбежала на улицу и увидела грузовик, доверху набитый солдатами. С него спрыгивали, обнимались, смеялись, плакали. А потом она увидела его.
Дмитрий спрыгнул с борта, огляделся и сразу нашел ее взглядом. Пошел к ней, слегка прихрамывая, но улыбаясь во все лицо. А Варвара стояла, не в силах сделать шаг, только слезы текли по щекам, и губы дрожали.
— Ну чего ты, глупая? — сказал он, обнимая. — Живой я. Целый.
Она уткнулась лицом в его гимнастерку, пахнущую дорогой, табаком и чем-то еще, неуловимо родным, и заплакала навзрыд.
Через час она вместе со свекровью накрывала стол во дворе. Дмитрий сидел на лавке, окруженный мужиками, но то и дело ловил ее взгляд, улыбался, подмигивал. Она подходила к нему, касалась плеча, проверяя — не сон ли это? Он хватал ее за руку, притягивал к себе, шептал: «Моя ты… Моя».
— Ну, за возвращение, соколы наши! — бабка Фекла подняла стакан самогона, вытерла слезы уголком платка. — Я своего так и не дождалась, так хоть на ваше счастье порадуюсь. А вы, молодые, не тяните с внуками-то. Жизнь она вон какая, одним днем жить надо.
— Не будем тянуть! — рассмеялся Дмитрий и привлек жену к себе. — Правда, Варя?
— Правда, — прошептала она ему в ухо. — Я тебе таких детей нарожаю…
Он поцеловал ее при всех, и никто не осудил — война отучила людей от лишних приличий.
1948 год
Три года прошло с того дня. Три года счастливой, спокойной жизни. Дмитрий работал в колхозе, Варвара — на ферме. И три года она каждую ночь ждала мужа в постели, надеялась, молилась, пила отвары, которые ей советовали соседки. Но живот оставался пуст.
— Варя, — сказал он однажды вечером, глядя, как она застирывает белье в корыте. — Три года прошло. У Матвея уже четвертый ребенок на подходе, а у нас…
— Дима, я сама не знаю, почему так, — она подняла на него глаза, красные от пара и усталости. — Я же тоже хочу.
— Может, все-таки бракованная? — спросил он жестко, и в голосе его прозвучало что-то, отчего сердце Варвары сжалось.
— А может, не во мне дело? — ответила она тихо, не поднимая глаз.
— Что ты хочешь сказать? — он резко выпрямился. — Что я не мужик?
— Я не говорю… — начала она, но он уже не слушал.
— Я за себя все знаю! — он отвернулся к окну, и в его профиле, освещенном закатным солнцем, она вдруг увидела чужого, незнакомого человека.
— Дим, — медленно произнесла она, и слова давались ей с трудом, потому что страшная догадка уже вползала в сознание холодной змеей. — У тебя есть ребенок?
Молчание. Тишина, в которой можно было расслышать, как за стеной скребется мышь.
— Дмитрий! — она подошла к нему, схватила за плечо, разворачивая к себе. — Посмотри на меня. Кто она?
— Медсестра из госпиталя, — сказал он, не глядя. — Сорок третий год. Я ранен был, она за мной ухаживала. А потом… потом письмо прислала, что ждет.
— И?
— И что — и? Ребенок не выжил. При родах.
Варвара смотрела на него, и в голове у нее было пусто и звонко одновременно, как в колодце, с которого сняли крышку. Все эти годы. Все эти годы она ждала, верила, молилась, а он…
— Ты ее любил? — спросила она чужим, далеким голосом.
— Нет, — он наконец повернулся. — Нет, Варя. Что было — то было. Война, каждый день как последний. Кто знал, выживу ли? А ты… ты думаешь, в лесу с партизанами, верность мне хранила?
— Не смей! — закричала она так, что за окном залаяла собака. — Не смей даже думать такое! Я тебя ждала! Я верила! А ты…
— А я мужчина, — повторил он, и в голосе его зазвучали стальные нотки. — У меня потребности.
Варвара выскочила из дома, хлопнув дверью с такой силой, что стекла задребезжали. Она добежала до огорода, упала на траву и завыла, забилась в рыданиях, выплескивая наружу всю боль, все унижение, весь ужас предательства.
Вернулась затемно. Дмитрия не было. Она села на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на звезды, такие же холодные и равнодушные, как ее душа в этот момент.
Он пришел под утро, пьяный в стельку, едва держась на ногах. Варвара помогла ему дойти до кровати, разула, укрыла. Сидела рядом до самого рассвета, глядя на его лицо — такое родное и такое чужое теперь.
Утром он проснулся с тяжелой головой, долго смотрел в потолок, а потом сказал:
— Прости. Спьяну наговорил лишнего.
— Прощаю, — ответила она, и удивилась, как легко это слово вылетело. — Что было — то прошло. Жить настоящим надо.
— Варя…
— Я сказала — прощаю. — она встала и пошла на ферму, потому что коровы ждать не будут, и горе не горе, а работа есть работа.
В тот же день председатель отправил ее в соседнюю деревню — за ветеринарными лекарствами, которые по ошибке завезли не туда. Ехать надо было с Настасьей, соседкой, такой же молодой бабой, но куда более бойкой и веселой.
— Варь, — сказала Настасья, когда они уже выезжали со двора фермы. — Давай к бабке Матрене заедем? Говорят, она не только травами лечит, но и будущее видит. Может, мне нагадает что? Вон, сколько лет в девках сижу, ни одного мужика свободного.
— Тебе-то чего гадать? — усмехнулась Варвара. — За Кузьмой вон, какой жених!
— Кузьме-то? Ему семьдесят! — расхохоталась Настасья. — Ну уж нет, мне молодого подавай!
К бабке Матрене заехали ближе к вечеру. Та встретила их приветливо, напоила чаем с чабрецом, угостила пирогами. Настасья первая кинулась к ней со своими вопросами, но старуха только покачала головой:
— Время твое не пришло, девка. Жди. А коли не утерпишь, сама виновата будешь.
Варвара рассказала о своем горе — о том, что детей нет, что муж уже и надежду потерял.
— Есть у меня для тебя травы, — бабка Матрена достала из сундука мешочек, протянула. — Пить утром и вечером. А главное — смирение. Что бы ни случилось, будь смиренна. Все прими, не ропщи. А коли тяжело станет — приходи. И деток ты родишь, трое их у тебя будет, две беременности.
Варвара взяла мешочек, спрятала за пазуху. Всю дорогу обратно молчала, думая о словах старухи. «Трое детей… Две беременности…» Может, и правда поможет?
Она пила отвар месяц, другой, третий. Дмитрий стал приходить поздно, часто навеселе. Отношения их сделались странными — они словно ходили по тонкому льду, боясь лишним словом нарушить хрупкое равновесие. Варвара делала вид, что ничего не случилось, а он делал вид, что верит. Но между ними выросла невидимая стена, которую она не знала, как разрушить.
Прошло полгода. Варвара ездила к бабке Матрене за новым сбором, и та, глядя на нее внимательными глазами, сказала:
— Скоро все изменится. Ты готова?
— К чему? — не поняла Варвара.
— К новой жизни.
Вернувшись домой, она не застала Дмитрия. Соседка, Марфа, шепнула ей на ухо:
— А он к Настасье твоей пошел, крыльцо чинить.
Что-то кольнуло в груди, но Варвара отогнала тревогу. Мало ли дел у мужика? Крыльцо и вправду у Настасьи развалилось.
Она пошла к подруге, чтобы позвать мужа ужинать. Вошла в дом без стука, как всегда, и замерла на пороге.
Настасья, бледная, с растрепанными волосами, натягивала на себя простыню. Дмитрий стоял у окна, застегивая гимнастерку.
— Вот значит как, — сказала Варвара, и голос ее был спокоен, только руки дрожали. — Крыльцо чините?
— Варя… — начал Дмитрий, но она подняла руку, останавливая.
— Не надо. Не надо ничего говорить.
— Варь, прости, — Настасья заплакала. — Сама не знаю, как вышло. Он же мужчина, а я одна…
— Замолчи, — Варвара посмотрела на нее, и в этом взгляде было столько боли, что Настасья осеклась. — Ты мне подругой была. Сестрой называла.
— Я беременна, — вдруг выпалила Настасья. — Уже три месяца. Варь, прости…
Варвара посмотрела на Дмитрия. Тот стоял, опустив голову, и не поднимал глаз.
— Сбылась твоя мечта, — сказала она тихо. — Ребенок у тебя будет. Только не от меня.
Она вышла из дома и пошла прочь, не оглядываясь. Шла долго, не разбирая дороги, пока не оказалась на берегу реки. Села на холодную землю, обхватила колени, и выплакала все слезы, что еще оставались в ней.
Домой вернулась затемно. Дмитрий сидел за столом, пьяный, как и в тот раз. Поднял на нее мутные глаза:
— Отпусти меня, Варя. Разведемся.
— Хорошо, — сказала она, и удивилась, как легко это слово далось.
— Ты не злись, — продолжал он. — Мне ребенок нужен. Понимаешь? А ты… ты не можешь.
— Понимаю, — она села напротив него. — Завтра и подам.
— А дом? — он усмехнулся. — Дом мой, отец строил.
— Я уйду.
Она собрала вещи той же ночью. Идти было некуда — родительского дома нет, у брата самому тесно. Вспомнила про землянку, где жила в войну, и пошла туда. Переждала до утра, а на рассвете отправилась в Еленовку, к бабке Матрене.
— Пришла, — сказала старуха, открывая дверь. — Ждала я тебя.
— Приютите, бабушка? Ненадолго. Как жилье найду — уйду.
— Живи сколько надо, — бабка Матрена посторонилась, пропуская ее. — Я одна, а с тобой веселее будет.
Так Варвара осталась в Еленовке. Развод оформили через три месяца. Она не стала говорить Дмитрию, что накануне того рокового дня, когда застала его с Настасьей, поняла — беременна. Уже тогда, возвращаясь от бабки Матрены, почувствовала странную тяжесть внизу живота, а через неделю поняла точно. Но не сказала. Не стала ничего говорить ни при разводе, ни после.
Зачем? Чтобы он остался с ней из жалости? Чтобы метался между двумя семьями? Нет, не для того она его любила.
— Правильно сделала, — сказала бабка Матрена, когда Варвара рассказала ей все. — Без него тебе счастье будет, а с ним — беда. Он как болото — затягивает.
— У него сын уже родился, — Варвара перебирала сухие травы, разложенные на столе. — Захаром назвали. Настасья теперь председательшей ходит, на всех свысока смотрит.
— А ты не смотри на них, — бабка Матрена положила руку на ее живот, где уже начинал округляться маленький бугорок. — Девочка у тебя будет. Хорошая, умная.
— Девочка?
— Девочка, девочка. Я такие вещи сразу вижу.
Ольга — так решила назвать дочь Варвара — родилась в начале зимы, когда первые снежинки закружились за окном. Бабка Матрена принимала роды, и все прошло легко, будто сама природа помогала этому появлению на свет.
А через полгода старуха слегла.
— Помру я скоро, Варя, — сказала она однажды вечером. — Но ты не горюй. Я тебя всему научила, тетради с рецептами оставляю. Будешь вместо меня людям помогать.
— Не говорите так, бабушка, — Варвара вытирала слезы, пряча лицо. — Вы еще оклемаетесь.
— Не оклемаюсь, — старуха улыбнулась, и в улыбке ее не было страха. — В шкафу платье мое, в нем и похоронишь. К мужу на погост отнесешь, рядышком лечь хочу. А в шкатулке серьги с брошью, царские еще, тебе оставляю.
— Бабушка…
— Слушай дальше. В сельскую школу ходит директор, Егор Петрович. Каждые три месяца приходит за сбором трав, для дочки своей. Девочка больная, с почками беда. Ты для него всегда держи этот сбор, в тетради он отмечен. Через пару лет девочка выздоровеет, но пока трава нужна.
— Запомню.
— И еще… — бабка Матрена прикрыла глаза. — Будь смиренна, Варя. Счастье твое уже на пороге, ты только руку протяни.
Она умерла в ту же ночь, тихо, без мучений, будто уснула. Варвара сидела рядом, держа ее за руку, и плакала, не стесняясь слез.
Похоронили бабку Матрену всем селом. Варвара, с трехмесячной Ольгой на руках, принимала соболезнования и обещала людям, что будет продолжать дело старухи. Она и правда многое успела узнать за те месяцы, что жила в ее доме: какие травы от каких хворей помогают, какие заговоры читать, как предсказывать погоду по цвету неба и поведению птиц.
Жизнь потихоньку налаживалась. Председатель взял ее на работу в сельсовет, на полставки, помогать с бумагами. Люди тянулись к ней за советами, за сборами, за добрым словом. Варвара никому не отказывала, и вскоре молва о молодой травнице разнеслась далеко за пределы Еленовки.
А потом в ее жизни появился он.
Егор Петрович приехал в начале лета. Варвара как раз возилась в огороде, полола грядки, когда услышала стук калитки. Подняла голову и увидела высокого мужчину в светлой рубашке, с аккуратно подстриженной бородкой и усталыми, но живыми глазами.
— Здравствуйте, — сказал он, чуть склонив голову. — Я ищу Варвару, которая теперь вместо бабки Матрены травами занимается.
— Это я, — она выпрямилась, вытирая руки о фартук. — А вы, стало быть, Егор Петрович? Директор школы?
— Он самый, — мужчина улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — За сбором приехал, как договаривались. Бабка Матрена всегда для моей Машеньки травы готовила.
— Конечно, — Варвара сбегала в дом, достала из сундука заветный мешочек. — Вот, на два месяца хватит. Потом приедете за следующим.
Егор Петрович взял травы, поблагодарил и вдруг спросил:
— А вы не могли бы заодно посмотреть на Машу? Может, что-то посоветуете? Врачи говорят — ждать, но я уже устал ждать. Девочке шесть лет, а она как цветок на ветру — чуть дуновение, и…
— Привозите, — сказала Варвара, сама не зная, почему согласилась. Что-то было в этом мужчине, что-то, что заставило ее сердце биться чаще.
Машенька оказалась худенькой, светловолосой девочкой с огромными серыми глазами, в которых затаилась какая-то взрослая, недетская печаль. Варвара осмотрела ее, перелистала свои тетради, составила новый сбор, более сильный.
— Пить утром и вечером, — наказывала она Егору Петровичу. — И купать в отваре из ромашки и календулы. Через месяц привозите, посмотрю.
Он привез ее через две недели. А потом еще через неделю. И еще. Варвара ловила себя на том, что ждет его приезда, что смотрит на дорогу, прислушивается к стуку колес. А когда он появлялся на пороге, сердце начинало биться где-то в горле, и слова путались, и она вдруг становилась неловкой, как девчонка.
Егор Петрович, казалось, ничего не замечал. Он был вежлив, предупредителен, но держал дистанцию. И только когда Машенька, прижавшись к Варваре, сказала при нем: «А у тети Вари пахнет как у мамы», он вдруг изменился в лице и надолго замолчал.
— Простите, — сказал он на прощание. — Маша маму не помнит. Та умерла, когда ей было два года.
— Я знаю, — тихо ответила Варвара. — Бабка Матрена рассказывала.
— Она хорошая была, — он смотрел куда-то вдаль, мимо нее. — Добрая, светлая. И Маша в нее пошла.
— Вы не женились больше? — спросила Варвара, и сама испугалась своей смелости.
— Некогда было, — он криво усмехнулся. — Сначала война, потом школа, потом Маша заболела. А теперь… теперь уже поздно, наверное.
— Никогда не поздно, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то такое, от чего он поднял на нее глаза и долго смотрел, словно видел впервые.
Они поженились через год. К тому времени Машенька уже почти поправилась — травы Варвары и ее заботы сделали свое дело. Ольга, которой исполнилось полтора года, с первого дня приняла нового отца, а он, кажется, полюбил ее как родную.
Свадьбу играли скромно, без гостей. Только расписались в сельсовете, да посидели вечером втроем за столом, с пирогами и чаем из чабреца.
— Ты счастлива? — спросил Егор Петрович, когда Варвара укладывала девочек спать.
— Да, — ответила она, и это была правда. — А ты?
— Я тоже, — он обнял ее, прижал к себе. — Я думал, что после смерти жены жизнь для меня кончилась. А ты… ты доказала, что я ошибался.
Варвара прильнула к нему, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Вот оно, счастье, о котором говорила бабка Матрена. Вот оно, на пороге — только руку протяни.
ЭПИЛОГ
Дмитрия арестовали через два года после их свадьбы. Дело о хищениях в колхозе, о котором шептались еще при жизни бабки Матрены, наконец дошло до суда. Дмитрий получил десять лет лагерей. Настасья отделалась условным сроком, но из села уехала, забрав маленького Захара. Поговаривали, что она вышла замуж в соседней области и сменила фамилию, чтобы никто не знал о ее прошлом.
Варвара узнала об этом случайно, от проезжего торговца, который зашел за травами от простуды. Выслушала, кивнула и больше никогда не вспоминала о бывшем муже. Прошлое осталось прошлым, и нечего в него оглядываться.
А счастье ее росло и крепло. Через три года после свадьбы у Варвары и Егора родился сын, которого назвали Михаилом. Трое детей — как и предсказывала бабка Матрена. Две беременности — Ольга и Михаил, и третий, приемный ребенок — Машенька, которая к тому времени уже полностью выздоровела и бегала с ребятишками по деревенским улицам, ничем не отличаясь от них.
Варвара продолжала заниматься травами. Молва о ней шла далеко за пределами Еленовки, и люди ехали к ней из соседних губерний. Она никому не отказывала, но и денег не брала — только гостинцы, только благодарность. А когда Ольга подросла, начала брать ее с собой в лес, учить распознавать растения, запоминать время сбора, готовить отвары и настои.
— Все это тебе пригодится, дочка, — говорила она. — Может, и ты людям помогать станешь, когда меня не станет.
— Мама, ты что! — Ольга обнимала ее, прижималась крепко. — Ты еще долго-долго жить будешь!
— Долго, — смеялась Варвара. — Но всему свое время. Главное — ты запомни: смирение и терпение. Без них ни счастья, ни покоя не будет.
Ольга запоминала. И Варвара знала: она запомнит. Передаст дальше, как когда-то передала ей бабка Матрена. Так и идет жизнь по кругу — от сердца к сердцу, от руки к руке, от поколения к поколению.
А вечерами, когда дети засыпали, Варвара выходила на крыльцо, смотрела на звезды и вспоминала. Вспоминала войну и голод, предательство и боль, но без горечи, без зла. Все это было, но все это прошло. Осталась только благодарность — за то, что выжила, за то, что дождалась, за то, что нашла свое счастье на этом трудном, извилистом, но таком прекрасном пути.
Однажды, перебирая старые тетради бабки Матрены, она нашла на последней странице слова, написанные знакомым старческим почерком: «Всему свое время, и всякой вещи под небом свой час. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время плакать, и время смеяться; время разбрасывать камни, и время собирать камни. И нет у человека блага на земле выше, чем любовь».
Варвара закрыла тетрадь, погладила пожелтевшую обложку и улыбнулась. Бабка Матрена знала, что говорила. Она всегда знала.
