Бросив младенца в роддоме ради сомнительной любви, она даже не думала, что через двадцать лет будет униженно просить у этого ребенка спасения своей жизни
– Прасковья… – голос её был тягучим, как патока, и таким же липким, – ну забери ты моего парня, а? Чего вылупилась? Я, знаешь, сколько ночей не спала, пока решилась. Ты ж у нас того… неходячая. Все равно век коротать одной, а так – наследник будет. Не одна, значит. А я не оставлю, вот те крест, помогу. И деньгами помогу. И продуктами.
Прасковья, стоявшая у длинного, сбитого из грубых досок стола, замерла. Рука с глиняной миской застыла в воздухе. Она медленно обернулась, и в полумраке комнаты, освещенной лишь пламенем, пляшущим в жерле печи, ее лицо показалось высеченным из старого, потрескавшегося камня.
Вдоль стен тянулись железные койки, человек на двенадцать, застеленные кто солдатским одеялом, кто пестрым лоскутным покрывалом. Пахло здесь щами, прелыми валенками и дешевым махорочным дымом, который густыми клубами выплывал из-за печной заслонки. Женское общежитие при лесоучастке «Медвежий Угол» жило своей шумной, хлопотливой жизнью, но сейчас, в обеденный час, в комнате стояла та особенная тишина, когда все голоса смолкают перед едой.
Прасковья поставила миску на стол, поправила сползшую на затылок светлую косынку и произнесла глухо:
– Опомнись, Поля. Ребенок родится – сама полюбишь. Не бойся ты так.
Поля, сидевшая на незастеленной койке и обхватившая руками огромный живот, зло ударила кулаком по подушке.
– Не понять тебе! – выкрикнула она, и голос ее сорвался на хрип. – Не любила ты, вот и не понять! Отказался Глеб от меня. Я-то, дуреха, думала, что парень его привяжет. Что семья – она, знаешь, как клей, скрепляет. А ему… ему другое надо. Свобода ему нужна. Чтоб, как раньше: в клуб, на танцы, чтоб без оглядки. Стыдится он меня теперь. И ребенка стыдится. А я… я с ним на новую делянку хочу. Туда, где город рядом, где люди другие. А с ребенком кто меня туда возьмет?
Поля не ждала ответа. Она тяжело поднялась, держась за поясницу, прошаркала к двери, зачерпнула ковшом из ведра ледяной воды. Выпила, плеснула себе на шею, вздрогнула.
– Перетопили, что ли? Духота… – она накинула на плечи тулуп и вышла на крыльцо.
На улице сизым полотном расстилался снег. Между стоящих стеной вековых кедров сновали люди в ватниках и полушубках — обеденный перерыв в леспромхозе заканчивался. Поля смотрела на белый простор, и ей хотелось упасть в этот снег лицом, замереть, не чувствовать ни боли в спине, ни тошноты, ни жгучей обиды.
Разговор с Прасковьей расстроил её. Ну чего она упирается? Калека ведь. Сама не родит, это всем известно. Год назад Прасковья попала под тяжелый трелевочный трактор. Шестидесятка переехала ее. Все думали — конец. У Полизнакомая акушерка в районном центре, Агафья Тихоновна, так и сказала тогда: «Таз раздроблен, внутренности смещены, вряд ли выживет».
А Прасковья выжила. И не уехала к отцу в дальнюю деревню Ольховку, как все ждали. Осталась. Определили её стряпухой в столовую. И стряпуха из нее вышла знатная — нахваливали мужики. Только ходила она теперь странно: левую ногу волочила, а потом забрасывала её вперед резким рывком, всем корпусом. И никто её не гнал, жалели тихонькую, не от мира сего.
А Полю сейчас отправляли. От работы отстранили. Нельзя тут с детьми, порядок такой. Тут даже семейные работали без ребятни, оставляли их у родни за сотни верст. Тут, в тайге, место заработка, а не детского сада.
Но ехать Поле было некуда. Домой, в ту же Ольховку, где жила старая бабка, мать, забитая отцом-пьяницей, и сестра с выводком детей, не хотелось. Она живо представила, как отец, нализавшись, заорет на всю избу, что «принесла в подоле», как мать будет тихо выть в углу, стыдясь соседей.
А Глеб? Он же здесь! Если бы не ребенок… Они бы с Глебом уехали на новый участок, где избы свежие, где город рядом, где жизнь начинается заново.
И акушерка Агафья Тихоновна уже знала, куда можно пристроить младенца. Но если Глеб узнает, что Поля сдала дитя в детдом — отвернется насовсем. А если Прасковья согласится… Они с Агафьей всё обставят красиво. Скажут, что Поля доверила ребенка подруге из жалости, пока работает. Будет она, Поля, рядом с любимым, такая несчастная, но преданная матери-героини. Глядишь, Глеб и сам начнет помогать, зауважает. А там, глядишь, и поженятся. И ребенка потом забрать можно будет.
Ведь Глеб — добрый мужик. Балагуристый, веселый. Глаза серые, с поволокой. Шуточки сыплются из него, как горох из дырявого мешка. Ох, как Поля любила те застолья, где он был главным заводилой! Одно плохо — женатый. Но Поля верила: её любовь победит ту, далекую, оставшуюся в городе.
Она стояла во дворе, кутаясь в тулуп, и жалела себя. Меж сосен показался грузовик, привезший баб с делянки на обед. Они выскакивали из кузова, смеялись, перекрикивались с водителем. Эх, Поля бы всё сейчас отдала, чтобы быть среди них.
Вдруг живот скрутило острой болью. Она ахнула, схватилась за перила.
Вернулась в избу, держась за стенку. Сначала никто не понял, что происходит. А когда поняли — забегали, заохали. Прасковья, забыв про свою хромоту, первая подхватила Полю под руку.
– Тихо, тихо, сейчас… – бормотала она, укладывая подругу на койку.
Пока метались, искали машину, у Поли отошли воды. Повезли её в райцентр Прасковья и Катерина, молодая доярка с соседней фермы. Ехать было далеко, по ухабам. Поля кричала, бабы торопили водителя.
В старом одноэтажном роддоме, пахнущем хлоркой и йодом, она родила быстро, словно выдохнула. Мальчика. Крепкого, голосистого.
Водитель торопил обратно, но Прасковья осталась. Через два дня она приехала проведать Полю. Сбила снег с валенок, разулась в коридоре. Приваливаясь на больную ногу, в шерстяных чулках, прошла в палату.
Поля лежала, отвернувшись к стене.
– Зачем приехала? – голос её был сухим и злым. – Нечего тут делать. Я скоро сама вернусь.
– Как ты? Как парень-то? – Прасковья наклонилась, пытаясь заглянуть в лицо подруги.
– Нет никакого парня. Без парня вернусь.
– Как это?
– Уезжай, говорю. Вернусь скоро, и всё.
Прасковья вышла, постояла в коридоре, рассматривая заштопанную пятку чулка, и направилась к сестринскому посту. Шагала медленно, припадая. Через полчаса она вернулась в палату. Она уже знала: мальчик жив, здоров. Только мать отказывается от него. Не кормит, не подходит, бумаг на выписку не подписывает.
Прасковья тихо села на край пустой соседней койки.
– Поля.
– Ну что?
– Договорилась я. Заберу я твоего мальца.
Поля резко привстала на локте, глаза ее блеснули.
– Заберешь? Правда? А кормить?.. Молоко у меня есть. И грудь болит — просит дитя. Я покормлю, мне не жалко. С кем говорила-то? С Агафьей Тихоновной? Когда заберешь?
Она ожила, порозовела щеками.
– С ней. Она сказала — подержит тебя тут подольше, чтоб покормила. Ребенку это важно, говорит.
– Подольше? — Поля снова помрачнела. – Зачем подольше? Все равно не накормлюсь, а там… Там бригаду на новый участок формируют. Глеб уедет. А ты… ты ведь в Ольховку поедешь? Вот и поезжай уже. Чего тянуть?
Она заторопилась, вскочила, начала одеваться.
– Я сама с Агафьей поговорю. Сиди тут…
И Поля метнулась к двери, даже не оглянувшись.
А через три дня по ухабистой дороге, ведущей из райцентра совсем не в леспромхоз, а в противоположную сторону, мчался старенький рейсовый автобус. За окнами стремительно темнело. В салоне, пропахшем соляркой и махоркой, сидели мужики в замызганных робах — ехали с вахты. А в самом углу, съежившись, прижимая к груди синее одеяльце, сидела Прасковья.
Она попала сюда случайно. Ее подбросили до перекрестка, а дальше рейсового не было. Пришлось ловить попутку. Малыш проснулся от толчка и захныкал.
– Чай, есть хочет, — пожилой дядька в стеганке посмотрел на Прасковью. – Грудью кормишь? Так покорми, мы отвернемся.
– Нет… я…
Она наклонилась, зарылась в сумку, достала бутылочку с остывшим молоком.
– Давай-ка поддержу, — дядька протянул мозолистые руки. – Не боись, у меня самого внуков куча. Ох и времечко — бабы безмолочные пошли! А ты бутылку-то погрей… погрей малость.
Прасковья начала греть бутылку в ладонях, но тут молодой парень с верхней полки велел дать ему бутылку. Зажег какую-то горелку, и молоко быстро согрелось. Малыш с жадностью присосался к соске.
– Куда путь держишь? — спросил старик, бережно передавая ребенка обратно.
– В Сысоево мне.
– Сань, сверни-ка. Довезем молодую мать. Негоже ей по темноте одной тащиться.
Довезли до околицы. На прощание старик сунул ей в карман горсть леденцов и строго сказал:
– Ты уж, девка, по ночам одна не шастай. Народ сейчас разный пошел.
Небольшой деревянный дом на окраине сибирского поселка встретил Прасковью скрипом фонаря. Она постучала. Услышала знакомое шарканье отцовых ног.
– Это я, тять. Вернулась… И, вишь, не одна я.
Часть вторая. Годы, как река
Проносятся годы, как вода сквозь пальцы — не удержишь.
Поле так и не удалось создать семью. Глеб, узнав, что она оставила ребенка где-то у родни, поостыл, а потом и вовсе уехал к жене. Поля осталась в поселке. Работала в магазине, потом получила комнату в коммуналке в райцентре. Были у нее мужчины, жила с одним сожителем семь лет, да разбежались.
А под старость посыпались болезни. Сначала одна, потом другая, третья. Пришлось лечь в областную клинику. Предстояла сложная операция по женской части. Поля, женщина практичная, решила найти лучшего хирурга.
Назвали ей имя — Вероника Сергеевна Ковалева. Молодой, но уже известный хирург, золотые руки. Попасть к ней было сложно, запись на месяцы вперед. Но Поля, используя старые связи, узнала, когда Ковалева дежурит. Собрала сбережения, нацепила на себя всё самое лучшее и отправилась в клинику.
Весь день просидела она в коридоре отделения. Устала, извелась, но дождалась. Когда ее наконец пустили в ординаторскую, она увидела за столом молодую светловолосую женщину. Красивую, с правильными чертами лица и серыми глазами, в которых мелькнула легкая усталость.
Поля выложила на стол свои снимки, заключения, начала говорить о деньгах, о благодарности. Врач слушала рассеянно, перебирая бумаги, и наконец спокойно сказала, что эту операцию блестяще сделает и профессор Даценко, что все ее дни расписаны, и она не может взять на себя обязательств.
Поля наседала. Она чувствовала, что вот-вот сломает эту стену профессионализма, достучится. И тут на столе у врача зазвонил телефон.
– Да, мам, слушаю, — лицо Вероники Сергеевны смягчилось. — Ты уже дома? Как зуб? Не болит?.. Конечно, поужинаю. Не переживай.
Она подошла к окну, помахала кому-то рукой, улыбнулась. Поля машинально глянула туда же. Со второго этажа, между ветвей старой ивы, она увидела удаляющуюся женскую фигуру. Женщина шла медленно, слегка припадая на левую ногу, выбрасывая ее вперед резким движением. Серая кофта, темная юбка, косынка…
У Поли перехватило дыхание. Она вцепилась в край стола.
– Простите, — голос врача стал официальным. — Я вынуждена вам отказать. Оперируйтесь у Даценко, не сомневайтесь.
Поля, не говоря ни слова, начала собирать бумаги. Руки дрожали. Она вышла в коридор, прислонилась к стене. Фима?.. Откуда? Столько лет прошло, а она узнала эту походку мгновенно.
Сердце колотилось где-то в горле. Поля нашла пожилую санитарку.
– Скажите, а мать Вероники Сергеевны… Ковалевой… Как ее зовут?
– Мать-то? Ефимия Алексеевна. Ковалева. Она у нас много лет медсестрой работала, до самой пенсии.
Поля кивнула. Ефимия… значит, замуж вышла. И отчество у дочери — Сергеевна, а не Борисовна. Сергей, значит, отец. Не Глеб.
Она вышла на больничное крыльцо и села на скамейку. Ей стало дурно. Она только что предлагала деньги собственной дочери, чтобы та её прооперировала. А дочь отказала. И не узнала ее.
Дома Поля проплакала весь вечер. Как же судьба наказывает! А ночью ей приснился сон: она в роддоме, кормит мальчика, смотрит на его щечки, на пухлые губки, и сердце её разрывается от незнакомой, мучительной нежности. Проснулась она с мокрым лицом и долго лежала, глядя в потолок.
Утром решение созрело.
Часть третья. Встреча
Вероника Сергеевна шла по коридору. День выдался тяжелым: две сложные операции, одна из которых едва не закончилась плачевно — долго не могли найти кровоточащий сосуд. Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Рядом шагала подруга и коллега, Ксения, заведующая отделением. Они были знакомы с института, Ксения помогала Веронике устроиться сюда на ординатуру.
В приемной, среди ожидающих, они заметили женщину в бордовом берете и таком же пальто. Вероника сразу узнала ту настойчивую даму, которая предлагала деньги. Женщина уже встала и преграждала путь.
– Вероника Сергеевна, мне нужно поговорить с вами. Очень нужно!
– Простите, я только с операции…
– Это касается вас лично. Не моей операции.
Вероника попыталась обойти посетительницу, но та снова заступила дорогу. Вмешалась Ксения:
– Вероника Сергеевна, вас в пятой палате ждут. Срочно!
Это был спасительный маневр подруги. Вероника уже почти прошла, как вдруг женщина, всхлипнув, произнесла:
– Вероника… Я ведь мать твоя.
Обе женщины замерли. Вероника медленно обернулась. Женщина стояла, сжимая в руках сумочку, и по ее щекам текли слезы.
– Пройдемте, — сухо сказала Вероника.
Они уединились в свободном кабинете УЗИ. Ксения принесла кофе и осталась — по молчаливому знаку подруги.
Женщина представилась Прасковьей Ивановной. Вытирая слезы кружевным платком, она заговорила:
– Ох, Вероника! Ты хоть знала, что Фима тебе не родная мать?
– Знала. Давно.
– И что она тебе говорила обо мне? Чай, наговорила, что я бросила тебя? Или померла?
Вероника молчала. Прасковья заговорила быстро, торопясь, словно боялась, что ее перебьют:
– В Осиповке я родила тебя. В леспромхозе. Отца твоего Борисом звали, он на другой участок уехал, не знал, что ты родилась. А Фима… она с акушеркой сговорилась. Сказали мне, что ты умерла. Понимаешь? Украли тебя у меня! Обманули!
Она плакала, размазывая слезы по щекам. Рассказывала, как кормила дочку в роддоме, как ей было жалко, как она горевала. Вероника слушала молча. Ксения переглянулась с подругой.
– У вас есть документы? — спросила Ксения.
– Есть, есть! — Прасковья засуетилась, доставая бумаги.
Ксения взяла их.
– Посидите здесь. Мы скоро.
В коридоре Ксения взяла Веронику за руку.
– Иди в ординаторскую, отдохни. На тебе лица нет. Я оформлю её. Разберемся потом.
Вероника кивнула. Она прошла в ординаторскую, легла на кушетку, закрыла глаза.
Она знала, что не родная. Мама Фима сказала ей об этом, когда ей было лет десять. Сказала просто, без пафоса: «Твоя мама, Вероника, попала в тяжелую ситуацию. Молодая была, запуталась. А я вот… не могла родить. И я очень счастлива, что ты у меня есть».
Веронике никогда не хотелось искать биологическую мать. У нее были родители, которых она обожала: мама Фима, с её тихой добротой и упрямством, и папа Сергей, бывший водитель скорой, который помог Фиме в трудные времена и навсегда остался с ней. И дед Коля, отец Фимы, который носил Веронику на закорках и читал ей на ночь про охотников и зверей. И младший брат Сашка, которого родители усыновили через несколько лет.
Всё, что рассказывала сейчас Прасковья, не вязалось с образом матери. Образ Фимы был для Вероники святым.
Слух о том, что у заведующей отделением объявилась родная мать, разнесся по больнице мгновенно. В ординаторскую заглядывали медсестры, лаборантки, даже коллеги-врачи. Вероника чувствовала эти любопытные взгляды, но не выходила.
Прасковья же в палате, куда её положили для обследования, чувствовала себя почти триумфаторшей. Она рассказывала соседкам душещипательную историю об обманутой матери, о дочери-враче, о коварной Фиме, укравшей ребенка. Поднимала подушки повыше, поглядывала на дверь — ждала дочь. Но та не приходила.
На утреннем обходе Вероника была сдержанна и профессиональна. Она выслушала жалобы, посмотрела анализы, сказала: «Оперировать будем. Готовьтесь». И перешла к следующей койке. Никаких личных разговоров.
Прасковья недоумевала. Она ждала объяснений, скандала, слез. Но стена отчуждения была непреодолима.
Она попыталась поймать Веронику вечером, когда та шла по коридору одна.
– Вероника Сергеевна! Ну, когда же мы поговорим? Ты простила меня?
Вероника остановилась, посмотрела прямо в глаза.
– За что мне вас прощать?
– Как за что? За то, что не вырастила, не уберегла. Фима, небось, наговорила на меня…
– Моя мама не говорит о вас плохо. Она вообще не говорит о вас. И я её об этом никогда не спрашивала.
Прасковья заторопилась, зашептала, приводя свои доводы, уверенная, что сейчас прорвет оборону. Вероника слушала, не перебивая, а потом сказала:
– Я оперирую вас по просьбе мамы. Она… она попросила меня это сделать. Сказала, что вы заслуживаете помощи. Я не знаю, почему она так добра к вам. Но я — нет. Я не верю ни одному вашему слову. Я верю той, кто вырастил меня. После операции вашим лечением будет заниматься другой врач. Мне кажется, нам не о чем больше говорить.
Она развернулась и ушла, оставив Прасковью посреди коридора с открытым ртом.
На следующий день Ксения сообщила Веронике, что пациентка Трошина написала отказ от операции у нее и просит перевести ее к профессору Даценко. Вероника кивнула.
– Хорошо. Пусть переводят.
Она чувствовала странное облегчение.
Часть четвертая. Обратный отсчет
Прасковья лежала в палате и злилась. Она чувствовала себя униженной. Эта выскочка, эта Вероника, которую она родила в муках, посмела отказать ей в родстве! Посмела учить жизни!
Она успокаивала себя тем, что операцию сделают другие руки, не менее умелые. Но где-то глубоко внутри ныла застарелая, тупая боль. Она вдруг остро, как никогда прежде, поняла, что потеряла. И потеряла навсегда.
Ночью ей снова приснилась Вероника. Маленькая, пухлощекая, с серыми глазами. Она сидела у нее на коленях в той самой палате роддома, и Прасковья чувствовала тепло детского тельца, мягкий запах молока и нежности. Она проснулась с мокрым лицом.
Утром, перед выпиской, она подошла к сестринскому посту.
– Передайте, пожалуйста, Веронике Сергеевне… — она замялась. — Передайте, что я… что я всё поняла. И спасибо. За то, что хотела оперировать.
Медсестра кивнула.
Прасковья вышла из больницы в хмурое осеннее утро. Моросил дождь. Она натянула берет на глаза и пошла к остановке. Вдруг кто-то окликнул ее:
– Постойте.
Она обернулась. На крыльце стояла невысокая женщина в старомодном плаще и вязаной шапочке. Она опиралась на трость и смотрела на Прасковью спокойными, светлыми глазами.
Прасковья узнала ее сразу. Походку, осанку, этот взгляд, устремленный чуть в сторону.
– Фима? — выдохнула она.
Ефимия Ковалева медленно спустилась по ступеням, подошла ближе.
– Здравствуй, Поля. Я ждала тебя. Вероника сказала, что ты здесь.
Прасковья молчала, не зная, куда девать глаза.
– Пойдем, посидим, — кивнула Ефимия на скамейку под старым тополем. — Разговор у нас долгий.
Они сели. Дождь потихоньку стихал.
– Зачем ты приехала? — спросила Ефимия.
– Зачем? — Прасковья усмехнулась горько. — Жить захотелось. Операция нужна. А тут… узнала.
– Узнала, что Вероника — твоя дочь?
– Да. Ты думала, я так и не узнаю никогда?
Ефимия помолчала, теребя кончик платка.
– Я не думала, что ты захочешь узнать. Ты сама сказала тогда: «Без дочки вернусь». Сказала, что она умерла для тебя.
– Так вы сказали, что она умерла! Вы с Агафьей!
– Нет, Поля. — Голос Ефимии был тих, но тверд. — Никто тебе такого не говорил. Ты не спросила. Ты не захотела смотреть на нее. Ты лежала лицом к стене и твердила: «Уезжай, уезжай». Ты сама от нее отказалась. А я… я попросила Агафью Тихоновну оформить документы. Я взяла девочку. Я хотела ее с самого начала. И я ни разу об этом не пожалела.
Прасковья побледнела. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Она вдруг вспомнила тоскливую боль в груди, когда молоко пришло, и ребенка рядом не было. Вспомнила, как торопилась уехать, чтобы успеть к Глебу. Как боялась опоздать.
— Ты ее вырастила, — глухо сказала она. — Ты, а не я.
— Да. Я.
— И она тебя любит.
— Да. Она моя дочь. Так же, как Сашка — мой сын.
Прасковья закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Что же я наделала… — прошептала она. — Что же я…
Ефимия молчала, глядя на мокрый асфальт. Она не утешала, не оправдывала. Она просто ждала.
— Я видела ее, — сквозь слезы говорила Прасковья. — Такая… красивая, умная. Врач. Я… я предлагала ей деньги, чтобы она меня прооперировала. Понимаешь? Деньги своей дочери! А она… она отказалась. Сказала, что сделает это только потому, что ты просила. А потом я от страха отказалась. Подумала, вдруг она мне навредит? Господи, какая же я…
Она замолчала. Ефимия положила свою руку, сухую и маленькую, на руку Прасковьи.
– Она бы не навредила. Никогда. Она — врач. И она — мой ребенок. Я ее так воспитала.
Прасковья подняла заплаканное лицо.
– Прости меня, Фима. За всё прости.
Ефимия покачала головой.
– Не меня тебе просить. И не меня прощать. Ты просто живи, Поля. И, может, когда-нибудь поймешь: материнство — оно не в том, чтобы родить. Оно в том, чтобы быть рядом каждый день. Я не держу на тебя зла. Я тебе даже благодарна. За то, что ты мне ее подарила.
Она с трудом поднялась, опираясь на трость.
– Мне пора. Сергей ждет, обед стынет. А ты… ты лечись. И не бойся. Жизнь у тебя еще есть.
Прасковья смотрела вслед удаляющейся хромой фигуре. Ефимия шла медленно, переставляя больную ногу, но спина у нее была прямая, а голова поднята.
На душе у Прасковьи вдруг стало тихо. Обида, злость, горечь — всё куда-то ушло, растворилось в сером осеннем воздухе. Осталась только странная, щемящая пустота, в которой начинало зарождаться что-то новое, незнакомое.
Она достала из кармана телефон, долго смотрела на него, потом набрала номер регистратуры больницы.
– Алло, здравствуйте. Скажите, профессор Даценко принимает? Я по поводу операции. Да, Трошина. Мне переназначили… Спасибо.
Она повесила трубку и медленно побрела к остановке. Дождь кончился. В разрывах туч показалось солнце, и мокрый асфальт засиял тысячами бликов.
Послесловие. Спустя полгода
Весна в этом году выдалась ранняя. В больничном сквере шумно цвели яблони, осыпая дорожки бело-розовыми лепестками.
Вероника Сергеевна вышла из корпуса, щурясь от яркого солнца. Операция прошла успешно, пациентка была стабильна. Можно было выдохнуть.
Она присела на скамейку, достала термос с чаем. Взгляд её упал на женщину, сидящую на другой скамейке, в конце аллеи. Женщина была в легком пальто, в руках держала букетик подснежников. Она смотрела на Веронику, но подойти не решалась.
Вероника узнала её сразу. Прасковья выглядела иначе — похудевшая, но посвежевшая, без прежней надрывной суетливости. Вероника замерла на мгновение, потом медленно поднялась и пошла по аллее.
Прасковья тоже встала, переминаясь с ноги на ногу.
– Здравствуйте, Вероника Сергеевна, — тихо сказала она.
– Здравствуйте.
– Я… я просто хотела… — Прасковья протянула подснежники. — Спасибо вам. За всё. Я у Даценко прооперировалась, всё хорошо. И… я хотела извиниться. За ту историю. Я наговорила лишнего. Наврала с три короба. Не надо было.
Вероника взяла цветы.
– Спасибо.
Они стояли друг напротив друга — две женщины, связанные одной нитью, которую одна из них оборвала много лет назад, а другая даже не знала о ее существовании.
– Я не прошу прощения, — сказала Прасковья. — Я просто… я хочу, чтобы вы знали: я рада, что у вас всё хорошо. Что у вас есть мама. Хорошая мама.
Вероника кивнула.
– Да. У меня замечательная мама.
Прасковья улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней фальши, одной только грустной нежности.
– Ну, я пойду. Будьте здоровы.
Она развернулась и медленно пошла к выходу. Вероника смотрела ей вслед. В фигуре этой женщины, в её походке, в манере держать голову было что-то неуловимо знакомое. Может быть, то, что она иногда видела в зеркале.
– Постойте, — вдруг сказала Вероника.
Прасковья остановилась, обернулась.
– Если вам нужна будет консультация… приходите. Я буду на месте.
Глаза Прасковьи наполнились слезами. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и быстро пошла прочь, унося с собой эту маленькую, хрупкую надежду.
Вероника постояла ещё минуту, глядя на цветы в своей руке. Потом достала телефон, набрала номер.
– Мам, привет. Ты как? У меня всё хорошо. Да, операция прошла. Слушай, я сегодня приеду пораньше. Может, пирожков с капустой напечешь? Давно не ела твоих пирожков. Люблю тебя.
Она убрала телефон и, улыбнувшись своим мыслям, пошла обратно в корпус. Белые лепестки яблонь кружились в воздухе, падали на плечи, на волосы, на асфальт. И казалось, что сама весна тихо и мудро завершала эту долгую, полную боли и надежды историю, оставляя в ней место для прощения, для тихой радости и для жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась.
*** Конец ***
