Меня называли «помидором», пока я не доказал этим скотовозам из Бетпак-Далы, что красные петлицы — это цвет пролитой крови, а не позор. Я прыгнул в пустоту с одним желанием — плюнуть на хрупкий гипс истории и заставить дрожать тех, кто считал себя хозяевами жизни
Сколько я себя помню, пространство надо мной всегда манило сильнее, чем земля под ногами. В детстве, задыхаясь от злости или обиды, я ловил себя на мысли, что хочу взлететь. Не просто убежать, а именно оторваться — от вязкой тишины родительского дома, от несправедливости, которая, казалось, въелась в пороги. Потом проблемы таяли, обиды забывались, а желание оставалось. Оно трансформировалось в жажду свободы, а свобода в моем сознании навсегда срослась с полетом. И небо пришло. Оно явилось в гуле турбин, в мерзлом пластике иллюминатора и в шелковом шепоте купола, расправляющегося над головой.
Часть первая. Западный ветер
Осень в том году выдалась чахлая, с низким, словно придавленным к крышам небом. Мать, стоя на перроне, сливалась с толпой таких же растерянных женщин. Сестры что-то кричали, махали руками, но их голоса тонули в гудках теплушек. За спиной — вещмешок, пахнущий свежесшитой брезентом. Команда «Допризывникам — становись!» прозвучала как приговор, который я ждал и боялся одновременно.
Перелет был долгим, через всю Европу. Когда колонна, облаченная в новую форму, двинулась по мощеным улицам Веймара, я пытался рассмотреть эту страну сквозь призму старых фильмов. Каждый пожилой немец, ковыляющий с палкой, казался нам персонажем из кинохроники. В груди теснилось странное чувство: гордость пополам с юношеской бравадой. Мы здесь — значит, война не придет в наши дома. Никогда.
— Кто занимался борьбой? — вопрос прозвучал негромко, но перекрыл шум плаца. Спрашивал коренастый капитан с нашивками танкиста на петлицах.
— Я.
— Кто «я»?
— Рядовой Горелов.
— Разряд?
— Кандидат в мастера.
Капитан окинул меня взглядом, будто оценивая, сколько во мне весу и злости.
— В разведку хочешь?
Сердце дернулось. Перед глазами тут же возник кадр из любимого фильма: лес, плащ-палатка, пленный с трясущейся челюстью.
— Так точно!
— Капитан Сабуров. Стой здесь. Если кто дернет — скажешь, разведчики тебя уже забрали.
Вокруг действительно царил базар. Офицеры в новеньких мундирах прохаживались вдоль шеренг, выдергивая рослых парней, как опытные хозяйки выбирают на рынке самый спелый товар. Меня не дергали. Я стоял смирно, чувствуя, как ветер сушит губы. Так началась моя служба. Тогда я еще не знал, что это станет не просто службой, а судьбой.
Часть вторая. Барельеф для генерала
— Младший сержант Горелов, вы зачислены в Бишкекское высшее командное, — голос генерала Плетнева, председателя приемной комиссии, звучал устало и буднично.
Мандатная комиссия проходила в том же здании штаба. Старинная немецкая постройка с шестигранной башней, увенчанной шпилем. Накануне я писал рапорт о переводе в Киевское училище, но Киев «мест не давал». Выбор был: Омск, Баку или новое училище в Бишкеке.
— Там усиленная горная подготовка, — пояснил Плетнев, проследив за моим взглядом в окно. — Разведчику это пригодится.
— Я выбираю Бишкек.
Возвращаясь в расположение, я задержался у подножия той самой башни. В одну из ее граней был вмонтирован круглый барельеф. Если прищуриться, в серой краске проступали знакомые, ненавистные черты. Говорили, что весной, перед приездом большого начальства, командир дивизии решил проблему радикально. В рембате изготовили гипсовый барельеф с изображением вождя, подняли краном и намертво прикрепили поверх старого. Получилось кривовато, но идеологически выверено.
Майским утром, когда солнце только разрывало предрассветный туман, на плацу раздался вопль дежурного:
— Товарищ генерал!
Генерал Огулько, нервно теребя фуражку, ткнул пальцем в башню:
— Где Ленин?
Лицо дежурного вытянулось.
— В Мавзолее, товарищ генерал!
— Этот Ленин где?! — рука генерала дрожала.
Ночью гипс не выдержал собственного веса. Барельеф вождя мирового пролетариата рухнул вниз и разлетелся на сотни кусков. А старый фюрер, изрядно поколоченный зубилом, вновь смотрел на плац с вызовом.
— У ремонтников есть еще один, — начал было начальник штаба. — С дефектом, но…
— Время! — заорал Огулько. — Когда крепить? Через два часа министр будет здесь!
— Вызовем разведроту. Они подержат.
Разведчики прибыли через пять минут. К барельефу приторочили саперные леера. На техническом этаже башни оказалось тесное помещение, где вповалку могли стоять четыре человека. Барельеф медленно пополз вверх.
— Ребята, — прохрипел генерал, задирая голову, — удержите — даю четыре отпуска на роту!
Два часа. Сто двадцать минут барельеф Ленина дрожал, покачивался, то поднимаясь на пару сантиметров, то опадая. Руки у разведчиков затекали, пот заливал глаза. Министр ходил по плацу, говорил речи, а на башне шестеро парней держали историю за веревочки.
Когда кортеж скрылся за воротами, генерал махнул рукой:
— Отпускай!
Грохот падающего гипса был подобен взрыву.
— Спасибо за службу!
— Служим Советскому Союзу!
Я тогда стоял в строю и смотрел на разбитый барельеф, размышляя о том, как хрупка бывает тяжелая история, если держится она всего лишь на солдатских руках.
Часть третья. Бетпак-Дала
В парадной форме с черными погонами я чувствовал себя белой вороной среди мельтешащих курсантов с алыми петлицами. Дежурный по училищу встретил нас красными от бессонницы глазами.
— Батальон в лагерях. Сорок километров от города. Пески Бетпак-Дала.
Название звенело в ушах, как тетива. В тот же вечер нас переодели и отправили в палаточный городок. Мир за его пределами состоял из серо-желтых барханов, выгоревшей полыни и невыносимой синевы неба.
Командир батальона, сухощавый полковник с выцветшими глазами, окинул нас взглядом и бросил коротко:
— Вы — солдаты. Теперь еще и курсанты. Поможете абитуриентам стать такими же. По ротам распределят завтра.
Засыпая на жесткой койке, я слушал, как ветер гоняет песок по брезенту. Все, что произошло за последние дни — перелет, перешивка погон, этот палаточный городок посреди пустыни — казалось началом новой жизни. Жизни, которая приведет меня к офицерскому званию и предопределит все, что будет потом.
— Рота — подъем!
Каждое утро вставало солнце, и я чувствовал, как воздух нагревается, становясь плотным и тяжелым, как вода. Будни лагерной жизни были похожи один на другой: тактика, огневая, строевая. Выходные проводили на реке, где вода казалась жидким серебром, а берега поросли камышом.
Я заметил странность: на пути к реке стоял дорожный указатель с надписью «Заря». Вдали виднелись какие-то здания, но как я ни вглядывался, никого не видел. Местные ребята пожимали плечами: «Нет такого села». Но указатель был.
В один из дней, проводя занятие по тактике, я увел отделение в сторону той самой «Зари». Полуразрушенные дома, выбеленные надписи на стенах, тишина, нарушаемая только хрустом гравия под ногами. Из пустоты возник человек. Высокий, загорелый до черноты, в форме без погон. Автомат в его руках был без приклада.
— Стой! Назад! — голос не терпел возражений. — Запретная зона.
— Но…
— Это учебный центр спецназа ГРУ, — отрезал он и исчез так же внезапно, как появился.
Аббревиатура ГРУ завораживала. Она пахла тайной, опасностью и чем-то настоящим, ради чего, казалось, мы все здесь и находились.
Август в Бетпак-Дале — это ад, смешанный с горечью полыни и запахом нагретого железа. Лагерь готовился к переезду в город. Сформированные роты уже были похожи на боевые единицы. Мы учились не просто выполнять команды, а чувствовать плечо товарища.
Часть четвертая. Клятва над городом
Плац училища гудел, как растревоженный улей. Курсантские взводы чеканили шаг, готовясь к главному событию — принятию присяги. Сданы экзамены, надеты погоны, и теперь мы должны были поклясться в верности стране, которая пока еще существовала для нас в гимнах и парадных фильмах.
На трибуне — начальник училища, а за трибуной — родители. Я смотрел на скамейки, но не находил знакомого лица. Мать заболела и не смогла прилететь из Киева. Чувство одиночества, острое и колючее, застряло в горле.
— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, принимая присягу, торжественно клянусь…
Слова текли тяжелым потоком. Когда очередь дошла до меня, голос не дрогнул. Я смотрел на алое полотнище знамени и чувствовал, как что-то необратимо меняется во мне. Абитуриент, просто парень из Киева, исчез. Родился курсант, будущий офицер.
В увольнение я пошел с Алексеем, с которым мы подружились еще в лагере. Алма-Ата встретила нас тенистыми аллеями и запахом цветущих яблонь. Мы направились в парк, посвященный героям-панфиловцам. Отсюда в сорок первом дивизия уходила на защиту Москвы.
Медленно текли люди, влюбленные сидели на лавочках, цветы источали сладкий аромат. Я смотрел на мемориал и думал о том, что война для меня — это пока только кинохроника и рассказы ветеранов.
— Ты — наследник победы, — сказал нам как-то полковник Старостин, ветеран, преподававший тактику. Он любил рассказывать о войне, но никогда не героизировал ее. — Война в моей памяти — это тяжелый труд, — говорил он, затушивая папиросу. — Постоянный голод, желание спать и злость. Злость, когда начинается бой.
На занятиях по огневой подготовке мы решали задачи. Мишень рисовали в маскировочных тонах. Сдавая работу, мы, по совету старшекурсников, говорили: «Товарищ полковник, вот как я поразил фашистского гада!» Старостин вспыхивал, в его глазах загорался огонек, и он жестко чеканил: «Смерть гадам! Слава Советской Армии!» Оценки были разными, но уверенность в силе оружия, в том, что оно в надежных руках, росла с каждым днем.
Декабрь семьдесят девятого ворвался в курсантскую жизнь сухим голосом диктора: «По просьбе афганского правительства…» Мы, третьекурсники, замерли у репродукторов. Это была война. Не фильм, не игра. Многие впервые задумались о том, что диплом об окончании училища может стать не пропуском в карьеру, а билетом в пекло. Окружающий мир обрел точку отсчета: «Это было до Афгана».
Часть пятая. Песочная форма
— Товарищ генерал-майор! Лейтенант Горелов для прохождения дальнейшей службы прибыл.
В штабе округа после отпуска мне вручили предписание. Генерал, начальник отдела кадров, улыбнулся краешком губ и протянул лист бумаги:
— Город Капчагай. Отдельная бригада спецназа ГРУ. Командир группы. Вопросы?
— Вопросов нет!
Слова «спецназ ГРУ» звучали как музыка. Тайная, манящая, запретная.
Контрольно-пропускной пункт бригады встретил меня запахом нагретого бетона и пыльных тополей. Дежурный прапорщик, выслушав меня, позвонил куда-то, и за мной прибыл посыльный. Мы прошли в городок. За проходной, в тени раскидистых деревьев, стояли белые, выгоревшие на солнце казармы. Штаб ничем не выделялся, кроме скромной таблички.
В отделе кадров меня встретил загорелый офицер в форме цвета пустынного песка. Без погон.
— Что, пехота, — процедил он, даже не подняв головы, — представляться не научили?
Я вспыхнул:
— Не вижу вашего звания.
— Капитан. Капитан Алиев.
— Товарищ капитан, лейтенант Горелов прибыл…
— Вижу, что прибыл. А перешить петлицы не удосужился?
Я посмотрел на свои красные курсантские погоны.
— Получу назначение — перешью.
— Назначаетесь командиром второй группы первой роты. — Он наконец поднял голову, и его глаза сверкнули. — Будем знакомы. Ваш командир роты — капитан Устинов. Идите.
Солдат проводил меня до казармы. У тумбочки стоял дневальный, который при моем появлении вытянулся и зычно крикнул:
— Дежурный по роте, на выход!
Навстречу вышел сержант. Он окинул меня взглядом и, не скрывая иронии, спросил:
— Вы уверены, что вы к нам?
— Лейтенант Горелов. Проводите к командиру.
— Проходите, — сержант посторонился.
И тут я услышал за спиной шепот: «Помидор». Кто-то из солдат дал мне кличку, глядя на мои красные петлицы.
Командир роты, капитан Устинов, стоял в каптерке и отчитывал старшину. Отчитывал грамотно, без мата, но так, что у того уши запылали. Увидев меня, Устинов прищурился:
— Ты кто?
— Товарищ капитан, лейтенант Горелов…
— Звонили уже. — Он поморщился. — Мне тебя учить и учить.
— Чему учить? Я только из училища.
— Вот и плохо. Теория — это хорошо, а дело ты не знаешь.
— Я быстро учусь.
— Сам всему научишься. — Он махнул рукой. — Идем, представлю группе.
Двенадцать пар глаз. Двенадцать человек в форме песочного цвета. Прапорщик подал команду, и рота замерла. Устинов сухо представил меня, и я, чувствуя, как горит лицо, выпалил:
— Лейтенант Горелов. Ваш командир. Познакомимся в процессе. Всем убыть на занятия. Заместителю остаться.
Прапорщик Григорий Граненкин, мой новый зам, задержался. Мы пожали руки.
— Что командир роты не в духе? — спросил я.
— Устинов — оригинал, — усмехнулся Граненкин. — Рязанское училище. Уверен, что все остальные — недоучки. Прозвище у него — Папа-йог. Однажды сутки в спальнике на морозе просидел, чтоб доказать свою подготовку.
— А другие офицеры?
— Богдашин, в отпуске. Все. В роте с вами трое офицеров и я — один прапорщик на всех.
Начиналась моя служба. Я должен был доказать, что чего-то стою. И доказать это предстояло жестко.
Вечером Устинов, проходя мимо, бросил:
— Лейтенант, остаетесь за ответственного. Произвести генеральную уборку, потом баня, потом отбой. Вопросы?
— Нет.
Я уже переоделся в «песочку», без погон. Форма сидела удобно, как вторая кожа. В канцелярии мне выделили шкаф. Я ждал, когда старшина построит роту в баню, но время шло, а в казарме царил хаос. Солдаты бродили, никто не строился.
— Дневальный! — крикнул я, выходя в расположение. — Команду «Рота — строиться»!
Дневальный подал команду. Сержанты молчали.
— Старшина и сержанты, ко мне!
Я чувствовал, как во мне закипает злость. Это была проверка. Либо я сейчас стану командиром, либо буду для них «помидором» до конца службы.
Старшина доложил о построении. Я подошел к правофланговому:
— Подайте команду своему отделению.
— Первое отделение — становись!
Маленькая победа. Я перешел к следующему:
— Ваша команда.
Сержант Берднев, коренастый крымчанин, усмехнулся:
— Не буду.
— Повторяю, стройте отделение.
— Не буду. Что ты мне сделаешь? — Он скрестил руки на груди. — Ты — «помидор».
В казарме повисла тишина. Мгновенно, на автомате, сработала реакция.
— Сержант Берднев! Выйти из строя!
Он вышел, вразвалочку, и встал напротив, глядя насмешливо. Я шагнул вперед. Он, ожидая удара, принял стойку для рукопашного боя.
Милый, дорогой, ты сам попался.
Поднырнув под правую руку, я захватил туловище и сбил его с ног одним движением. Грохот падающего тела разнесся по казарме. Берднев вскочил, злой и растерянный. Я не дал ему опомниться — следующий захват, бросок через грудь. Любимый прием. Ни один соперник на ковре не уходил от него. Тело сержанта приземлилось у ног дневального.
— Дневальный, помогите сержанту. — Я повернулся к строю. — Рота — строиться!
Команда продублировалась. Рота застыла в две шеренги.
— Старшина, роту в баню!
Когда колонна двинулась к выходу, до меня долетел шепот: «Да, это командир. Не «помидор»…
Часть шестая. Уроки Папа-йога
— С понедельника — прыжки, — объявил майор Бодров, командир отряда. — Командирам рот — организовать укладку.
Я посмотрел на Андрея Богдашина, вернувшегося из отпуска.
— Андрей, поможешь? Я в этом ни бум-бум.
— Папа-йог будет скандалить, — усмехнулся Богдашин. — Но помогу. Каждое утро в семь — в десантный городок.
Мы вставали затемно. Андрей терпеливо объяснял мне, как укладывать стропы, проверять двухконусные замки, контровку. Я учился управлять куполом, чувствовать ветер. Моя группа укладывала парашюты под руководством Граненкина — он был мастером спорта.
— Лейтенант Горелов, — Устинов подошел ко мне перед прыжками, — завтра сдаете зачет. Лично мне.
В его глазах читалось: «Не сдашь».
Утром я укладывал свой парашют, чувствуя на себе его взгляд. Он ничего не говорил, только записывал что-то в блокнот.
— Лейтенант, — внезапно сказал он, — возьмите солдата и принесите со склада шехебе-сорок.
Я замер. Шехебе-сорок? Что это? В голове была пустота. Спросонья я не мог даже догадаться. У кого спросить? Андрей занят, Граненкин в наряде.
— Товарищ лейтенант, — ко мне подошел рядовой Силаев, — шехебе-сорок — это шнур хлопчатобумажный. Сорок — это нагрузка на разрыв. Получать у техников.
— Силаев, за мной!
Мы принесли шнур. Я отдал его Устинову. Впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Зачет, — сказал он и поставил подпись в ведомости допуска.
Часть седьмая. Шаг в пустоту
— Подъем в четыре! — скомандовал Бодров на вечерней поверке.
Я проснулся за полчаса до подъема. Лежал на жесткой койке, слушая, как дневальный тихо толкает спящих. Небо за окном казармы только начинало сереть.
Мы выдвинулись к аэродрому колонной. Ехали через Бетпак-Далу, которая встретила нас россыпью красных тюльпанов. Широкие колеса грузовиков давили цветы, и мне было их жаль.
Аэродром был запасным полем для транспортной авиации. Маленький Ан-2 уже ждал нас.
— Командирам — проверить укладку, — приказал Устинов.
Я осматривал замки, контровку, ощущая, как пальцы дрожат от напряжения. Первая группа ушла в пристрелку. Самолет поднялся, превратился в точку, и от него отделилась черная фигурка. Она падала, падала, и вдруг над ней расцвел белый купол.
— Группы, по десять человек, к старту!
Я возглавил свою десятку. Самолет приземлился, из него выбросили чехлы от вытяжных парашютов. Мы зашли внутрь. Металлические лавки по бортам, запах авиационного керосина, грохот мотора.
— Зацепить карабины! — прокричал выпускающий.
Я закрепил карабин, сел. Самолет разбежался, оторвался от земли. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на своих солдат: кто-то закрыл глаза, кто-то вцепился в лавку.
Выпускающий открыл дверь. В салон ворвался ветер, наполненный грохотом и холодом. Зеленая лампочка мигнула.
— Встать!
Я встал. Правая рука — на рукоятке принудительного раскрытия, левая — на запасном парашюте. Солдаты исчезали в проеме один за другим. Я двигался к двери, и мир сузился до этого прямоугольника света.
— Пошел!
Я не выпрыгнул — меня выкинуло. Завертело, закрутило. Небо, земля, небо, земля. Кто-то дернул за шиворот. Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три…
Провал. Я рванул рукоятку. Удар — и надо мной, шелестя, расправляется купол. Тишина. Только ветер. Я плыл над землей, и она медленно, очень медленно поворачивалась ко мне квадратами полей, лентой реки.
Я потянул стропы, разворачиваясь лицом к земле. Она приближалась, приближалась, и вот — удар ногами, перекат, встаю. Купол падает рядом.
Я стоял на земле, и весь мир казался мне самым красивым, самым добрым. Я летал. Я сделал это.
Ко мне бежали солдаты. Они помогли собрать купол, хлопали по плечу, улыбались. Устинов стоял в кругу офицеров и смотрел. Я подошел к нему.
— Ну что, лейтенант? — спросил он.
— Прыгнул.
— Ну пора тебя в десантники переводить. — Он схватил запасной купол и хлопнул меня по спине. — Вечером проставляешься.
Часть восьмая. Притча у карьера
— Завтра — огневая, — Устинов разложил на столе рабочую тетрадь. — Богдашин, готовишь второе контрольное упражнение. Горелов, готовишь место для метания гранат. Получишь боеприпасы и к семи утра — в учебный центр. Граненкин, роту выведешь пешим ходом к карьеру. Шесть километров бегом. Вопросов нет?
Утром я получил ящики с гранатами и патронами, назначил старшим сержанта и отправился в автопарк за машиной. Дежурный по парку, капитан Ивлев, встретил меня улыбкой.
— Лейтенант, автомобиль еще не готов.
— Как не готов? Я вчера инструктировал водителя!
— А подписи начальника КТП нет. Без нее не выпущу.
— Где этот прапорщик?
— Придет когда-нибудь.
Вбежал солдат:
— Командир части идет!
Ивлев застегнул все пуговицы, вытянулся. В дверях показался подполковник.
— Товарищ подполковник! Во время моего дежурства…
— Здравствуйте. Лейтенант, вы что здесь делаете?
— Получаю машину, товарищ подполковник.
— Если я не ошибаюсь, вы уже должны быть на стрельбище?
— Так точно, но…
— Никаких «но», лейтенант. — Подполковник перевел взгляд на Ивлева. — Капитан, где путевка?
Капитан, бледнея, протянул путевку. В графе «Подпись начальника КТП» красовалась размашистая роспись.
— Это что?! — подполковник побагровел. — Это вы, капитан, разыграли лейтенанта?
— Извините, товарищ подполковник…
— Считайте, что разыграли. Снимаю с наряда. Доложите начальнику штаба. Лейтенант — вперед!
Я рванул к стрельбищу. Рота уже стояла у вышки. Устинов что-то рассказывал, но, увидев меня, замолчал.
— Боеприпасы — на пункт боепитания. Офицерам — развести группы по точкам.
Я вёл занятие по метанию гранат. Упражнение несложное: солдат получает учебную гранату, вкручивает взрыватель, выдергивает чеку, бросает. Через четыре секунды — хлопок, дым.
Солнце поднялось к зениту. Жара стояла невыносимая. Когда белый флаг на вышке взметнулся, означая перерыв, мы собрались в тени бэтээра.
Устинов сидел на ящике из-под патронов, жевал сухой паек.
— Анатолий, — обратился он ко мне, — вот тебе задача. Ты с группой на чужой территории. Война. От твоей информации зависит успех операции. Выходишь на опушку. Там бабка с внучкой ягоды собирают. Бабка заверещит. Что делать? Убьешь — военный преступник. Оставишь — через пятнадцать минут погоня.
— Связать.
— Развяжут.
— Взять с собой.
— И плестись до конца света.
Я замолчал.
— Так что же делать?
Устинов посмотрел отстраненно. Видно было, что ответ у него есть, но он его не даст.
— Первое. Мы — разведчики. Действуем без знаков различия. Мы уже вне закона. Второе. Военная необходимость не имеет гуманной составляющей. Только идиот говорит о гуманности с оружием в руках. И последнее. Тебя и твоих солдат ждут дома. Нет ничего святее дома. Мать, отец, дети — это частица Родины. От любви к маме рождается великая любовь к Отчизне. Запомни, Анатолий. Наша сила — в информации. Оружие — для самозащиты. Поражать врага — удел других, для которых мы — глаза и уши.
Он замолчал. Я смотрел на этого жесткого, высокомерного человека и вдруг увидел за его маской усталость, боль и ту самую любовь, о которой он говорил. Это был урок. Урок на всю жизнь.
Часть девятая. Поезд на юг
Стук в дверь ночью — это стук тревоги. Так стучит посыльный, когда в части «Сбор».
— Кто там?
— Товарищ лейтенант! «Сбор»!
Я оделся, выбежал. В темноте светились фары дежурной машины. Когда я прибыл в часть, рота уже стояла на плацу. Командир отряда майор Бодров отвечал на приветствия, его голос был сух и официальен.
— Получить боеприпасы к личному оружию. Взять индивидуальные дозиметры.
Это было необычно. Такие команды подавались только перед серьезными учениями.
Внезапно все стихло. По плацу прокатилось раскатистое «Становись!» Отдал команду подполковник Груздев. Рядом с ним стоял начальник штаба округа генерал Архипов.
— Офицерам — выйти из строя!
Мы чеканили шаг.
— Получена директива о приведении отдельного отряда майора Керимбаева в полную боевую готовность. Для укомплектования использовать личный состав других отрядов. Есть добровольцы?
Отряд майора Керимбаева был особым. В кулуарах шептались, что его готовят для Афганистана. Войти в его состав значило получить билет на войну.
Война уже не была для меня игрой. Она показывала свое нутро в цинковых гробах, которые приходили в город с гор. Телевизионные очерки о дружбе и посадке огурцов были пропагандистским трюком.
Я сделал шаг вперед.
Меня взяли. Я был смугл, загорел до черноты и походил на горца. Отряд в массе своей укомплектовывали выходцами из Средней Азии — считалось, что это поможет налаживать контакты с местным населением.
Я сдал дела Устинову. Прощание было коротким. Он пожал мне руку:
— Не могу сказать ничего хорошего. Вы бросили роту, оставив меня без офицеров. Но там вы, наверное, нужнее. Пусть вам везет.
Рота грузила технику на платформы. Город гудел. Молва разнеслась мгновенно. У женщин — слезы, у мужчин — слова о героизме, обильно сдобренные водкой. Патрули пытались оттеснить толпу, но очаги прощания возникали то тут, то там.
— Ну что, поехали, — сказал командир роты Талай Шатемиров, когда эшелон, лязгнув сцепками, тронулся. — Пора и представиться.
Мы выставили на стол нехитрую снедь. Поезд уносил нас на юг, в неизвестность. Мы еще не знали, что многих из нас не встретит двадцатая весна. Что власти начнут дистанцироваться от тех, кого сами отправили в огонь. Только матери, глядя на фотографии, шептали: «Пронеси, Господи…»
Часть десятая. За рекой
Эшелон шел трое суток. За окнами мелькали бескрайние степи, потом появились горы. Они росли, поднимались, заслоняя горизонт, и воздух становился прозрачнее, холоднее. В Термезе нас встретили офицеры в выцветшей форме, с красными глазами и тяжелыми взглядами.
— Дальше своим ходом, — сказал майор Керимбаев, впервые появившись перед строем. Это был невысокий, коренастый человек с лицом, изрытым оспинами, и цепким, немигающим взглядом. — Технику — на паромы. Личный состав — в кузова.
Переправа через Амударью заняла несколько часов. Река была широкая, мутная, с тяжелой маслянистой водой. На том берегу нас уже ждали другие машины. Мы пересели, и колонна двинулась в горы.
Первые дни ушли на обустройство. Нам выделили участок в ущелье, где стояли палатки и несколько сборных щитовых домиков. Мы разгружали ящики, оборудовали огневые точки, привыкали к новому ритму жизни. Здесь он был другим: тишина, нарушаемая лишь стрекотом вертолетов, и постоянное ощущение, что за тобой следят.
— Завтра — первый выход, — сказал Шатемиров, вызвав меня в штаб. Карта была расстелена на ящике. — Кишлак в тридцати километрах отсюда. По нашим данным, там база. Твоя задача — разведка. Без контакта.
— Понял.
— Группу подбирай сам. Выход — в два часа ночи.
Я выбрал шестерых: Граненкина, Силаева, Берднева (того самого, с которым дрался в казарме), и троих новичков, успевших проявить себя на стрельбах. Перед выходом я проверил каждого: оружие, боекомплект, рацион, аптечка. Ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать нашу принадлежность.
Мы шли в темноте, ориентируясь по компасу. Горы жили своей жизнью: где-то ухал филин, шуршали камни, осыпаясь под ногами. К рассвету залегли в сухом русле реки, укрывшись маскировочными сетями.
— Отдыхаем, — скомандовал я шепотом. — Силаев — в дозор.
День тянулся медленно. Солнце выжигало все вокруг, камни нагревались так, что через форму чувствовался жар. Я лежал и смотрел в небо. Оно было здесь другим — высоким, прозрачным, бесконечным. Где-то там, в этой синеве, было то самое небо, о котором я мечтал в детстве. Оно простиралось и над Бетпак-Далой, и над Веймаром, и над этим ущельем, где мы лежали, вжавшись в землю.
— Командир, — шепот Силаева вырвал меня из раздумий. — Движение.
Я взял бинокль. Внизу, по тропе, шли трое. Вооружены. Один — с гранатометом.
— Пропускаем, — сказал я. — Наша цель — кишлак.
Кишлак открылся нам через час. Несколько глинобитных строений, сложенных в кольцо. Внутри — люди. Много людей. Они не прятались, чувствовали себя хозяевами. Я насчитал около двадцати вооруженных, несколько машин, склад боеприпасов, прикрытый маскировочной сетью.
— Засекаем координаты, — прошептал Граненкин, разворачивая карту. — И уходим.
Я кивнул. Мы пролежали в засаде до вечера, фиксируя передвижения, количество стволов, смену караулов. Когда стемнело, начали отход.
Обратный путь занял меньше времени. Мы шли быстро, почти бежали, чувствуя за спиной пустоту гор. На базу вернулись к полуночи.
— Докладывай, — Шатемиров ждал в штабе, не смыкая глаз.
Я разложил карту, показал координаты, рассказал об увиденном. Он слушал, не перебивая, потом вызвал Керимбаева.
— Хорошо, — сказал майор, выслушав мой доклад. — Готовь группу к выходу на послезавтра. В другом квадрате.
Так начались мои будни. Выходы, засады, разведка, возвращение. Мы жили в этом ритме: день — отдых, ночь — работа. Горы стали домом, запах полыни и нагретой глины — привычным. Я учился читать следы, определять расстояние по звуку, чувствовать опасность за версту.
Часть одиннадцатая. Кольцо
— Есть данные, — Керимбаев собрал командиров групп на совещание. — Караван с оружием пойдет через перевал через три дня. Задача: перекрыть пути, взять «языка», если возможно. Всем быть в готовности номер один.
Мне выпало прикрывать северный склон. Мы выдвинулись засветло, чтобы занять позицию до темноты. Подъем был тяжелым: камни осыпались, рюкзаки тянули вниз, но мы шли, зная, что от нашего выхода зависит успех всей операции.
Позиция оказалась удобной: гребень, с которого просматривалась вся тропа. Я расставил группу, проверил связь.
— Ждем, — сказал я по рации.
Первая ночь прошла спокойно. Вторая тоже. На третью, под утро, когда бдительность притупляется, Силаев, который был в дозоре, тихо свистнул.
Я прильнул к биноклю. Внизу, по тропе, двигалась колонна. Несколько машин, десяток вьючных животных, вооруженная охрана. Медленно, осторожно, они шли прямо в ловушку.
— Граненкин, доложи.
— Слышу, командир. Ждем сигнала.
Я ждал. В наушниках было тихо. Потом — короткая очередь, взрыв, крики. Началось.
— Вперед! — крикнул я, поднимая группу.
Мы спускались по склону, стреляя на бегу. Снизу в нас тоже стреляли, но беспорядочно, вслепую. Мои ребята действовали четко, как на учениях: перебежками, с прикрытием, короткими очередями. Берднев, который шел замыкающим, прикрывал отход. Я видел, как он упал, перекатился, вскочил и снова побежал.
Колонна рассыпалась. Машины горели, осыпая ущелье искрами. Вспышка гранатомета осветила склон, и я успел крикнуть: «Ложись!» — прежде чем взрыв разорвал воздух.
Меня отбросило, ударило спиной о камни. В ушах звенело, перед глазами плыло. Я попытался встать — нога не слушалась. Глянул вниз: штанина пропиталась кровью. Осколок, неглубоко.
— Командир! — рядом оказался Граненкин. — Живой?
— Живой. — Я скрипнул зубами. — Как там?
— Чисто. «Языка» взяли. Потери…
Он замолчал.
— Кто?
— Берднев. Наповал.
Я закрыл глаза. Тот самый Берднев, с которым я дрался в казарме. Которого я уложил на пол перед строем. Который потом стал лучшим стрелком в моей группе.
— Доложи командиру, — сказал я. — Отходим.
Обратно мы тащились долго. Меня несли на плащ-палатке. Я смотрел в небо, в котором уже гасли звезды, и думал о том, что Устинов был прав. Война не имеет гуманной составляющей. Она берет свое, и ничего не отдает обратно.
Часть двенадцатая. Госпиталь и возвращение
В госпитале я пролежал три недели. Рана оказалась серьезнее, чем я думал: осколок задел кость. Меня переправили в Ташкент, потом в Алма-Ату. Из окна палаты я видел те же самые горы, но они казались теперь далекими, чужими.
Писем было много. Мать писала, что молится за меня, что ждет домой. Сестры слали открытки с видами Киева. И было одно письмо от Устинова. Короткое: «Возвращайся. Рота ждет».
Я вернулся. Не в Афганистан — в Капчагай. Моя группа осталась там, с другим командиром. Меня назначили в учебную роту — готовить новичков.
Первое время было трудно. Я привык к горам, к риску, к ощущению, что каждое утро может стать последним. Здесь же все было размеренно, предсказуемо. Плац, занятия, стрельбище, увольнения.
— Привыкай, — сказал Устинов, встретив меня на плацу. Он постарел, осунулся, но взгляд оставался таким же цепким. — Здесь тоже нужны офицеры.
Я кивнул. Мы стояли на плацу, и я смотрел на белые казармы, на тополя, которые уже начинали желтеть. Осень снова вступала в свои права.
— Как там? — спросил Устинов, глядя куда-то в сторону.
— По-разному, — ответил я. — Берднев погиб.
— Знаю. — Он помолчал. — Ты справился. Ты вернулся. Это главное.
— Я вернулся не весь, — сказал я. — Часть меня осталась там.
Устинов посмотрел на меня, и в его глазах я увидел понимание. Он тоже что-то оставил там, где ему пришлось быть.
— Это нормально, — сказал он. — Мы все так. А теперь — иди. Завтра на занятия.
Эпилог. Небо
Прошли годы. Я стал старшим лейтенантом, потом капитаном. Учил солдат, выезжал на учения, поднимался в небо с парашютом. Каждый прыжок был для меня возвращением к тому первому разу, когда я шагнул в пустоту и не разбился.
Однажды, уже будучи командиром роты, я стоял на крыше казармы. Ночь была звездной, и небо над Бетпак-Далой раскинулось бескрайним черным полотном, усыпанным серебром. Я смотрел вверх и думал о том, что все мы, в сущности, летаем. Кто-то — во сне, кто-то — в мечтах, а мы — наяву, в грохоте самолетов и шелесте куполов. И это небо, которое я так жаждал в детстве, наконец-то стало моим. Оно приняло меня, научило падать и подниматься, идти вперед, несмотря ни на что.
Внизу, на плацу, замер строй. Солдаты ждали команды. Я глубоко вдохнул ночной воздух, пахнущий пылью и полынью, и шагнул к лестнице.
— Рота! — мой голос разнесся над спящим городком. — Строиться!
Я шел вниз, туда, где ждали меня солдаты, туда, где продолжалась моя служба. А надо мной все так же сияло небо, то самое, к которому я стремился всю жизнь. И я знал: я еще не раз взлечу. Потому что тот, кто однажды научился летать, уже никогда не сможет жить только на земле.
Он просто ждет своего часа, чтобы снова шагнуть в пустоту — и взлететь.
*** Конец ***
