Она пришла в деревню тихой овечкой, а через год заставила местного хулигана дрожать от страха перед пулей бандитов и рыдать у ее ног с предложением руки и сердца. Забудьте о скромности: это история о том, как одна беременная швея голыми руками остановила вооруженную банду
Бережки
Часть первая. Возвращение
Старый дом стоял на взгорке, покосившийся забор тянулся вдоль улицы, словно пытаясь удержать хоть какие-то границы. Окна смотрели на дорогу мутными стеклами, в которых уже который год отражалось одно и то же: пыльный проселок, редкие машины да вечно спешащие куда-то облака.
— И стоит же он, гляди, — проговорила Марфа Игнатьевна, опираясь на калитку. — Огород-то весь бурьяном зарос, крыша вон просела. Хоть бы родственники какие объявились.
— А ты не знаешь, что ли? — соседка Пелагея поправила сползший с головы платок, прищурилась на солнце. — Сестра-то ее младшая, Агафья, переезжает на днях. Я в сельсовете слышала, документы уже оформили.
— Это которая еще по молодости уехала? К матросам, кажись, подалась?
— Она самая. Помнишь, приезжала изредка, гостинцы привозила. А теперь, слышь, совсем решила. Дочка у нее незамужняя, уж тридцатый год пошел.
— Да-а-а, — протянула Марфа, — не осчастливилась Агафья на чужбине. Дитё нажила, да так весь век и прослонялась одна. И что еще за дочку вырастила, неведомо. Путная ли она?
— Скоро узнаем. Все одно домик пустовать не будет. Да и огород в четыре руки в порядок приведут. Лишними в селе не будут, пусть живут.
— Ну не знаю, — Марфа покачала головой, — после стольких лет… Чего у нее на уме у этой Агафьи? Так что своими я их пока не считаю.
Агафья тяжело вздохнула, присаживаясь на огромный узел, перетянутый веревками. Изба сестры встретила их запахом запустения — сухой древесной трухи, залежалой ткани, давно не проветриваемых углов.
— Ну вот, — сказала она, окидывая взглядом небольшую горницу, — мебелишка какая-никакая есть. Диван свой вон туда поставим. А чего не хватит, так на то деньги есть, вырученные за наш домишко.
Татьяна стояла у окна, смотрела на улицу, и в ее глазах застыло то особенное выражение, которое мать знала с детства — смесь покорности и той тихой грусти, что появлялась у дочери в минуты раздумий. Высокая, светловолосая, она всегда казалась старше своих лет. Ростом пошла в отца, да только стеснялась этого, сутулилась, словно извиняясь перед всем миром за свое существование.
Улицу эту она помнила смутно — приезжала с матерью иногда в гости к тетке. А место, где село раскинулось, нравилось ей всегда: и речка, и лес, и воздух какой-то не такой, как в городе. Особенный, что ли. Смолистый, с примесью разнотравья и утренних туманов.
Одно беспокоило Татьяну: никого она здесь не знала. Не за кого было взглядом зацепиться. Все сплошь чужие, и смотрели кто с любопытством, кто с недоверием.
— Ох, дочка, — Агафья поднялась, подошла к дочери, — тяжело тебе будет привыкать. Хоть и просилась ты к природе ближе, а все тут для тебя чужое. Да и характер у тебя — горе одно. Видно, отцовский. Тот тише воды, ниже травы ходил. Всем угождал, слова лишнего боялся сказать, за чужих заступался. И ты такая же.
— Ничего, мама, — Татьяна обернулась, и в ее улыбке мелькнуло что-то детское, беззащитное, — лучше добрым быть человеком, чем злым. Глядишь, люди и откликнутся.
Агафья поправила ситцевый платок, тяжело вздохнула.
— Ох, доброта ты моя сердечная, да безотказная. Сразу скажу: не показывай слабину. А то заездят тебя работой. Я сама такая была — век одна и осталась.
Татьяна отмахнулась, но мать продолжала:
— Ты образование получила, на швею выучилась. В городе работала, не хуже других. А я вижу — не лежит у тебя душа к этому. Все тебя к земле тянет, к огороду, к траве.
— Так ведь и ты не прочь была вернуться, — тихо сказала Татьяна.
— Верно, — Агафья оглядела стены, — верно, дочка. Как дом опустел, а наследников-то у сестры, кроме меня, не осталось, я и решилась. Может, тут наша судьба.
Часть вторая. Чужие люди
Через неделю Татьяна уже вышла в полеводческую бригаду. Работа была непривычной после городского цеха, но она быстро втянулась, и вскоре ее длинные пальцы, привыкшие к игле и нитке, ловко управлялись с ягодными кустами и грядками.
Наталья заметила новую работницу еще издали — та работала молча, сосредоточенно, не отвлекаясь на пересуды, которыми обычно обменивались женщины между рядами. Подошла, ступая аккуратно между влажными бороздами, и без долгих церемоний спросила:
— Жених-то есть?
Татьяна вздрогнула, подняла глаза. Взгляд у Натальи был цепкий, насмешливый, черные брови дугой, сама крепенькая, ладная.
— Нет, — ответила Татьяна, чувствуя, как к щекам приливает краска, — не замужем я. И жениха нет.
— Как так? Тебе вроде как тридцатый год, слыхала я, а ты и замужем что ли не была?
— Не была, — тихо ответила Татьяна.
— Ну а так? Встречаешься с кем?
Татьяна растерянно огляделась по сторонам.
— Да с кем же я тут буду встречаться?
— Ну, ты удивила! — Наталья рассмеялась, и смех у нее был громкий, раскатистый. — Неужто никого-никого так и не было?
Татьяна покраснела еще сильнее, но ответила честно, как умела:
— Ну, был там один… пытался ухаживать. Да не люб он мне…
— Ну и дура ты! — Наталья хлопнула ее по плечу. — Когда ухаживает, пусть захаживает. Я так живу. И замужем была, да прогнала за глотку его проклятую. Пил — вот и выгнала. И сын у меня есть, и от жениха не откажусь. Только мало их у нас. Расхватали почти всех. Остался молодняк один, да Васька-буян.
— А кто это? — невольно спросила Татьяна.
— Васька Буянов, — Наталья еще громче рассмеялась. — Веселый мужик, разведенный. Бабник, конечно, но хорош собой. Кобель, одним словом.
— Эй, вы там, кумушки! — раздался голос бригадира. — Чего застыли, зубы скалите? Работать за вас кто будет? Наталья, это отлыниваешь и соседке работать не даешь?
— Что вы, Валентина Ивановна! — Татьяна неожиданно для себя шагнула вперед. — Наташа хорошо работает. Это я замешкалась.
— Ишь ты, заступница нашлась! — бригадирша покачала головой, но в голосе ее не было злости. — Ты за себя заступись, тихоня. А то кидаешься помочь то одному, то другому. Так тебе на шею и сядут.
— Да не слушай ты ее, — шепнула Наталья.
В работе Татьяна не была лентяйкой. Не отвлеки ее Наталья, уже к концу делянки подошла бы. Наталья сразу это оценила и стала чаще звать на помощь безотказную, нескладную на вид Татьяну.
В магазине, куда женщины заходили после работы, Наталью окружили, засыпали вопросами.
— Ну как она, новенькая?
Наталья оглядела собравшихся, нарочито медленно достала из сумки кошелек.
— Может, у нее в городе история какая нехорошая приключилась? — предположила Серафима, женщина с острым носом и вечно любопытными глазами. — Да они с матерью сюда перебрались.
— Дурь с ними приключилась, — громко отвечала Наталья. — Я бы ни за что из города не уехала. Чего у нас делать? Спину гнуть на овощах да на ягоде? Да и перестарок она уже. Ни мужа, ни ребенка. Да и кому такая нужна? Блеклая, глаза в пол, ходит в длинной юбке как монашка.
— А может, у нее ноги кривые? — хихикнула кто-то из женщин.
— Так это проверить можно, — в глазах Натальи мелькнул тот самый огонек, который многие знали. — Баня у них никудышная. Так я ее в свою позову. Там все изъяны видны.
— Ну не знаю, — Серафима покачала головой, — есть ли у нее изъяны, а вот Васька-буян уже посматривает на нее.
— Врешь, Симка! — Наталья даже привстала. — Когда это он успел ее увидеть?
— Успел. Тебя не спросил.
— Ладно, — Наталья сжала губы, — свожу я ее в баню.
То, что Татьяна безотказно соглашалась помогать Наталье, в расчет мнимой подругой не бралось. Татьяна была довольна тем, что так быстро познакомилась с веселой женщиной, и рада была, даже когда та просила выйти за нее на работу. Все сказанное Натальей она принимала за чистую монету, так же беззащитно улыбаясь, как в первую встречу.
А Наталья тем временем уже строила планы, смысла которых Татьяна не понимала и не хотела понимать.
— А что эти-то… прижились вроде? — механизатор Николай Степанович, присев на замасленную скамейку в гараже, спросил молодого шофера Витьку. — Зорькины, как их там.
— А я откуда знаю? — Витька пожал плечами. — Я знакомиться не ходил.
— Ну так соседи твои.
— Ну и что. Они сами по себе. В гости не просятся. Дочка у Агафьи уже немолода, так что мне интереса нет.
— Не молода, говоришь? — Василий прищурил зеленые глаза, волнистые светлые волосы чуть коснулись лба. Он пригладил их пятерней, ухмыльнувшись. — Много ты понимаешь. Молода — не молода. Баба в самом соку…
— Васька, угомонись, — Николай Степанович серьезно взглянул на Буянова. — Не лезь к девке. Все равно не женишься. Ты же непутевый, тебе лишь бы пошутковать.
— Да ладно, дядя Коля, — Василий отмахнулся, — я только на разведку и обратно. Сдалась она мне. Сразу видно — как колода.
— Ну вот и не лезь. Живут люди и пусть живут. Никому не мешают.
Василий замолчал, но в глазах снова мелькнул тот недобрый огонек, как будто подстегивая на что-то нехорошее. Было ему уже за тридцать. С женой развелся, сын рос без него в райцентре. Сам он приехал к родителям, оставив жене квартиру. Старший брат Павел был рассудительнее, серьезнее, давно устроился в жизни. И только Василий огорчал мать, продолжая скитаться в одиночестве.
Хотя одиноким его и не назовешь — разведенные женщины лелеяли надежду, что изменится мужик и именно с ней заживет в согласии. Да и у девчат на выданье щекотало сердце от Васькиного взгляда, от широкой спины и загребистых рук.
— Пойдем в субботу в лес по ягоду, — предложила Наталья, встретив Татьяну у магазина. — А то совхозная надоела. В лесу все общее, рви сколько хочешь. А вечером в баню к себе зову…
— В баню? — Татьяна удивилась.
— Да, в баню. Ваша-то холодная, когда еще отремонтируете. А у нас отец новую построил. Не баня — хоромы царские.
Татьяна смутилась. Хорошо ли это — идти к чужим людям в баню? «Но ведь Наталья подруга мне. Зачем ее обижать? Раз человек приглашает, можно сходить».
Ранним субботним утром, захватив старые плетеные корзины, они вышли на опушку леса. Утреннее солнце уже всеми горячими лучами показывало, что день будет жаркий. Углубляясь все дальше в тень, чувствовалась легкая спасительная прохлада.
Татьяна остановилась, сжимая корзину.
— Чего стоишь?
— Там кто-то есть.
— А-а-а, так это вздымщик бродит. Живицу собирает. Работа у него такая.
— Это серу что ли?
— Ну да. Можно и серу варить, только он ее на канифоль сдает. Лучше от него подальше. Старый он и злой. Жена как померла, так и живет как волк на отшибе.
Вздымщик вышел как раз на подруг. Среди охватившей голову седины проступали островки темных волос. Взгляд и в самом деле показался Татьяне колючим. Старый пиджачок измят, кирзовые сапоги истоптаны.
— Эй, Егор Петрович! — задиристо крикнула Наталья. — Серой угостишь?
— Нет для тебя серы, плутовка, — голос у него был глухой, но не злой. — Иди дальше.
— У-у-у, скупердяй! — Наталья увидела чуть поодаль куст малины и, забыв обо всем, кинулась к нему.
— А ты вроде новенькая, — вздымщик окинул взглядом испуганную Татьяну. И взгляд его потеплел. — Слышал-слышал…
— Мы с матушкой этой весной приехали, — тихо ответила Татьяна.
— Вижу по глазам, добрая ты душа. Только несчастливая. Не дрожи, как лист на дереве. Гляди смелей, в обиду себя не давай. На вот, угостись.
Он приблизился и протянул завернутую в бумагу серу. Татьяна покраснела — Наталье-то он не дал.
— А это уж мое дело, кого угощать, а кого дальше провожать, — словно прочитав ее мысли, сказал Егор Петрович.
— Что вы, Наташа хорошая, добрая…
— Ты к тому же еще и заступница, — усмехнулся мужчина. — Плохо ты людей знаешь. Малины вон там полно. Иди туда, тут шагов тридцать всего, наберешь полную корзину. — Он помолчал и добавил тихо: — И себя береги, слышишь, девонька?
— Спасибо, — ответила она. — Татьяной меня зовут.
— А я знаю.
— Откуда?
— Сорока на хвосте принесла, — улыбнувшись, сказал вздымщик и пошел вглубь леса.
Часть третья. Баня
Баня у Натальи и впрямь была хороша — просторная, светлая, с аккуратными скамейками, которые еще сохранили цвет живого ствола. Аромат березовых веников разносился по всей парилке, обволакивая вместе с мягким теплом.
— Ну что, Татьяна, мылась ты в такой бане хоть раз? — Наталья скинула с себя платье, не стесняясь.
— В такой никогда, — Татьяна замешкалась, — мы с мамой в городскую чаще ходили.
— Во-о-от, — Наталья окинула взглядом стройную фигуру Татьяны. «Слишком тощая», — подумала она. Хотя справедливости ради стоило бы отметить — все при ней, ничего лишнего. — Тело у тебя белое, только руки да ноги на плантации загорели, красные. Ты хоть сметаной мажь.
— Так не болят уже, привыкла.
Наталья начала со всей силы стегать Татьяну веником, ожидая, что та взвоет. Но Татьяна, стиснув зубы, молчала.
— Не больно что ли?
— Больновато, — выдавила Татьяна.
— А чего молчишь?
— Подумала, что так и надо.
— Злишь ты меня, Татьяна, своей покорностью, — Наталья бросила веник. — Ладно, хватит с тебя.
Накинув на голову полотенце и прихватив тазик, с которым ходила в баню, Татьяна возвращалась домой. На улице уже вот-вот стемнеет. Она поспешила, идя по тропинке у самых дворов.
Уже у ворот из темноты показалась мужская фигура. Светлые волосы можно было разглядеть, когда мужчина приблизился. И мужчину этого она уже раза три в деревне встречала.
— Кто здесь? — голос дрогнул.
— А кого бы ты хотела встретить? — раздался приглушенный голос. — Может, меня?
— Не подходи, а то закричу.
Несмотря на жаркую баню, внутри у Татьяны все похолодело. До дома оставалось два шага, а пройти невозможно — путь преградил Василий. Да, теперь она вспомнила, что это и есть тот самый Буянов, которым пугала Наталья.
— Да не бойся ты, — Василий сделал шаг назад. — Наслушалась бабьих разговоров обо мне и дрожишь теперь. Не слушай никого. Силком никого не брал. Сядь вот лучше на скамейку. Если боишься, я поодаль буду стоять. Да поставь ты тазик…
— Домой мне надо.
— Успеешь. Воскресенье завтра, выспишься. Где с тобой поговорить, как не здесь. В клуб ты не ходишь, на речке тоже тебя не видать. Чего такая затворница-то?
— Так я еще не всех тут знаю.
— Ну, тогда давай знакомиться.
Василий приблизился еще на шаг. Татьяна чувствовала запах табака и чего-то еще — свежего, лесного.
— Ух, вкусно-то как пахнет от тебя, — он коснулся выбившихся из-под полотенца волос. — Как будто в траве искупалась. Не бойся, не кусаюсь.
Страх начал проходить. Спокойный голос неожиданно появившегося у ворот молодого мужчины взволновал ее. Нет, это было совсем другое ощущение. Не то, что прежде, когда пытался посвататься слесарь с фабрики. Тогда не было такого волнения. А сейчас все было по-другому: и этот вечер, и это темное небо, и запах травы, и тишина, разлившаяся над селом, — все казалось особенным и значимым.
— Может, спустишься завтра к речке? — предложил Василий. — Примерно в такое же время. А? Спустишься? Ну не дети же мы!
— Нет! — Татьяна словно опомнилась. — Не приду. Домой мне надо.
Она проскользнула мимо него, толкнув ладонью калитку. Уже за закрытой дверью, прижавшись спиной к деревянному косяку, она слышала, как Василий негромко рассмеялся, и шаги его затихли в темноте.
Часть четвертая. Река
Встретились они все-таки. Не на следующий день, как звал Василий, а через неделю. Татьяна пошла к реке полоскать белье — Агафья затеяла стирку, решила использовать старую бадью, что стояла у самой воды.
Она присела на корточки, опустила руки в прохладную воду, и вдруг в отражении увидела второе лицо. Вздрогнула, обернулась.
Василий стоял на берегу, держа в руках удочки.
— Не ждала? — усмехнулся он.
— Не ждала, — честно ответила Татьяна.
— А я вот рыбачить пришел. Окунь нынче хорошо берет.
Он расположился неподалеку, забросил удочки, и некоторое время они молчали. Татьяна полоскала белье, стараясь не смотреть в его сторону, но краем глаза все равно видела: сидит спокойно, смотрит на поплавки, и кажется, что ничего особенного не происходит.
— Ты чего в городе не осталась? — спросил он неожиданно.
— Не прижилась, — коротко ответила Татьяна.
— А здесь?
— Здесь… здесь спокойно.
Василий повернулся к ней. Солнце светило ему в спину, и лицо казалось темным, неразличимым.
— Спокойно — это хорошо, — сказал он. — Только не для всех. Иной раз так затишье бывает — аж дышать нечем.
Татьяна не ответила. Она выжала последнюю простыню, сложила в корзину и уже собралась уходить, когда Василий окликнул:
— Постой. — Он подошел ближе, и теперь она видела его лицо: глаза светлые, почти прозрачные, на скулах легкая небритость, в волосах запуталась сухая травинка. — Не убегай так. Я не зверь.
— Я и не убегаю, — тихо сказала Татьяна, чувствуя, как внутри поднимается то самое волнение, которое она так старалась заглушить.
— А чего тогда?
— Домой надо.
— Всегда тебе надо. А мне вот с тобой поговорить надо.
Он коснулся ее руки — неожиданно мягко, словно спрашивая разрешения. Татьяна не отдернула руку, и это показалось ей самым удивительным. Как будто все запреты, все прежние страхи отступили, и осталось только это: его пальцы на ее запястье, тепло, идущее от него, и тихий плеск речной воды.
— Вот так, — сказал Василий. — А ты говорила — не приду.
Она не помнила, как это случилось. Не помнила, кто сделал первый шаг, кто коснулся первым. Помнила только, что он был рядом, и это было правильно. И неправильно одновременно. И когда он обнял ее, прижал к себе, она не сопротивлялась. Словно ждала этого всю жизнь.
— Татьяна, — прошептал он, — Татьяна…
Она закрыла глаза. Трава под ногами была мягкой, солнце грело спину, и река тихо говорила о чем-то своем. А потом она услышала шаги — торопливые, тяжелые. И голос Агафьи:
— Танька!
Они отпрянули друг от друга. Агафья стояла на тропинке, и лицо у нее было белое, как полотно.
— Танька, — повторила она, — домой. Сейчас же.
Татьяна схватила корзину и, не глядя на Василия, побежала к матери. А он остался стоять на берегу, глядя ей вслед.
— Что ты делаешь? — спросила Агафья, когда они вошли в дом. — Что ты делаешь, дочка?
— Ничего, мама, — Татьяна опустилась на лавку. — Ничего не случилось.
— Я видела, как он тебя обнимал. Видела, как ты… — Агафья не договорила.
— Это ничего не значит, — тихо сказала Татьяна.
— Не обманывай себя. И меня не обманывай. Он же бабник, вся деревня знает. Он на тебе не женится, дочка.
— Я и не жду.
— А чего ждешь?
Татьяна молчала. Она сама не знала, чего ждет. Может быть, того самого чувства, которого ей так не хватало в городе. Может быть, просто человеческого тепла.
— Осторожнее с ним, — сказала Агафья и вышла во двор.
Часть пятая. Осень
Осень пришла незаметно: с легкой прохладой по вечерам, а потом и с зябкостью по утрам, с пожелтевшими листьями, с затяжным моросящим дождем.
— С такой погодой огород бы успеть убрать, — суетилась Агафья, поглядывая на дочь. — Не пойму я, занемогла ты что ли? Может, болит чего?
— Да ничего не болит. Устала что-то.
Агафья присела рядом, внимательно глядя на дочь.
— Сдается мне, как будто мутит тебя. Съела чего что ли?
— Ой, мама, ну не надо. Отдохну — и все хорошо будет.
— Не такая ты, вижу, не такая. На тебя смотрю и себя вспоминаю, когда тебя под сердцем носила. Слышь, Татьяна… почудилось мне или впрямь ты беременна?
Татьяна уткнулась лицом в подушку.
— Не знаю… Но как-то не по себе мне.
— Ох, горюшко ты мое, — Агафья прижала дочь к себе. — Кто же это с тобой заигрался? Кто тебе такой подарок сделал? Может, обидел кто?
— Нет, мама, никто не обижал. И не спрашивай меня больше.
— Да я и так вижу. Скажи, кто отец будет?
— Не будет у моего ребенка отца, — голос Татьяны был твердым. — Не нужен ему ребенок. Ты меня почти одна вырастила, и я подниму свое дитё.
— Да как же так? Может, женится на тебе, а ты отказываешься…
— Не женится, — Татьяна покачала головой. — Такой никогда не женится. И не надо ему знать, что ребенок от него.
— Дочка, ну раз так, давай уедем отсюда. От сплетен подальше. Дитё вместе вырастим.
— Ничего, — Татьяна выпрямилась, и в глазах ее появилось что-то новое, чего Агафья раньше не замечала. — Поговорят и забудут. Не хочу я уезжать, как будто бежать от чего-то. Да и нравится мне тут. Обжились мы уже. Дышится мне тут легче.
Агафья еще несколько дней допытывалась, кто отец, перебирая в уме всех предполагаемых женихов. И наконец отступилась, сжалившись над дочкой, и без того тяжело переносившей беременность.
А в деревне новости распространялись быстро. Особенно такие.
— Слышала, Зорькина-то беременна! — шепнула Наталья в магазине стоявшей впереди Серафиме. — Наградил кто-то подарком.
— Да уже и заметно, так что не новость это, — Серафима пожала плечами.
— Вот интересно, кто отец, — не унималась Наталья. — Местный кто или с прежнего места жительства?
Окружившие их женщины тоже втянулись в разговор.
— Вот вам и тихоня, — заговорила одна. — Кого-то из наших мужиков захомутала. Объегорила. Того и гляди претензию предъявит, чтобы женился.
— И чего в ней особенного? Тощая, кожа светлая, волосы блеклые…
— Ну не скажи, — подала голос Серафима. — Волосы у нее красивые. Да и сама она девка стройная.
Наталья от такого опровержения замолчала. И кто бы говорил! Серафима, которая всегда не прочь была посудачить.
— Не хвали, ничего особенного, — сказала Наталья. — Слова с нее не выдавишь. Ходит как курица мокрая.
— А ты зато балаболка неугомонная, — раздался голос бригадира Валентины Ивановны. — Сколько тебе Татьяна помогала, когда ты в тенечке лежала, притворившись, что голова болит?
Валентина Ивановна стояла в дверях, в теплой душегрейке, в платке, повязанном по-деревенски — сзади узлом. Говорила громко, напористо. Народ притих. Даже продавщица застыла с пакетом пряников в руках.
— А то, что у Татьяны ребенок будет, так это хорошо, — продолжила Валентина Ивановна. — Пусть девки больше рожают. Хоть счастье материнское испытают. Для Татьяны дитё — подарок жизни. А кто отец ребенка — не нашего ума дело.
Наталья притихшая, растерянная огляделась вокруг. Все женщины молчали, отведя глаза. Словно стало стыдно, что слушали сплетни.
— Ну, вы поглядите! — воскликнула Наталья. — Она святая, а я плохая, значит? И чего я такого сказала?! Нагуляла ребенка невесть от кого, а они ее еще и защищают. Да никакая она мне не подруга…
Она хотела еще что-то сказать, но заметила, что на пороге стоит Татьяна. И весь злой поток Натальиных слов она слышала.
Татьяна отступила назад, вышла из магазина. Может, впервые в жизни она осознала невероятную несправедливость и обиду. Другая на ее месте разозлилась бы, а у нее и злости-то не было.
«Это она не со зла. Это она по глупости. Не разобралась она», — пыталась оправдать бывшую подругу Татьяна. Но в душе точно знала: нет у нее больше подруги.
— Сынок, — мать Василия, Фекла Кузьминична, подошла к нему вечером, — слухи по деревне ходят. Говорят, у Агафьиной дочки ребенок от тебя будет.
— Не слушай, мать, — Василий отложил газету. — Выдумки все. Думают, если на кого-то посмотрел, то и сразу отец. Не верь никому.
Он встал, налил из ведра кружку воды, сделал несколько глотков. Направился к двери, остановился.
— Дурак что ли я детьми всех подряд награждать? Вон растет сын, и хватит с меня детей.
Выкатив за ворота мотоцикл, Василий заметил сутулую фигуру вздымщика Егора. «За продуктами в магазин, наверное, пошел. Не часто из своей берлоги выходит. Вот у кого ни забот, ни хлопот. Живет один, никому не должен, сам собой распоряжается», — подумал Василий.
Егор шел не спеша, хотя шаг у него был широкий. Поверх пиджачка надет ватник, не застегнутый ни на одну пуговицу. Седую голову покрывала потертая шапка.
Егор замедлил шаг, приблизившись к дому Агафьи. Уж сколько месяцев она тут с дочерью живет, а встретиться не случалось. И только сегодня Агафья попалась навстречу, вынося ведро с золой.
Оба остановились и пристально посмотрели друг на друга. Егор поздоровался еще издали, потом подошел ближе.
— Не узнаешь, Агафья?
— Ох, признаю, кажется. Это ты, Егор?
— А кто же еще? Вспомнила?
— Да как же забыть? Сколь бы лет не прошло, а молодость помнится.
— Как живешь, Агафья? Слышал — да и видел — дочка у тебя хорошая.
— Хорошая, Егор, хорошая. Только доведется ли ей счастье увидеть? — Агафья вздохнула. — Пойдем лучше в дом. Чего топтаться на улице. Как раз чай на плите.
Егор сел, оглядывая скромное жилище.
— У нас все просто, роскоши нет, — словно стесняясь, сказала Агафья.
— Все равно ты, Агафья, богатая, — Егор покачал головой. — Дочка у тебя есть, и в доме хорошо. А я живу… как супружницу свою схоронил, так и живу один.
— Ты, Егор, прости меня, — Агафья опустила глаза. — Что оставила тебя тогда, уехала… Так судьба моя распорядилась.
Егор махнул рукой.
— Забудь. Нет никакой обиды. Все быльем поросло. Я прожил свою жизнь — не жалуюсь… детей вот только не нажили. Не было у нас детей.
— А я, как уехала, — Агафья села напротив, — замуж через год вышла. Потом Татьяна родилась. Жить бы и жить, а муж вдруг заболел, ушел рано. Тихий был, скромный. Вот и Татьяна у меня в него.
— Ты погоди, — Егор подался вперед. — Дочка у тебя хоть и уступчивая, но есть в ней свой стержень. Она не сломается. Гнуться будет, но не сломается.
— Да какой стержень?! — Агафья всхлипнула. — Скажу тебе, Егор, поделюсь с тобой: ребеночка она ждет. А от кого — допытаться не могу.
Егор выпрямился.
— Что же это за паскудник наследил? Хотя грешно на отца ребенка так говорить…
— Кабы знать, — Агафья вытерла глаза платком, — так я поговорила бы. Может, сошлись бы, да и жили. А так одной ей мыкаться. Неужто судьбу мою повторит?
— Ну, ты раньше времени не натягивай на себя тучи хмурые, — Егор коснулся ее руки. — Жизнь она такая: то пасмурно, то солнечно. Вот сердце мне подсказывает, что все у Татьяны хорошо будет. Только не сразу.
Татьяна еще издали увидела выходящего из их ограды Егора. Того самого вздымщика, встреченного летом в лесу, который подсказал, где малины набрать. Он удалялся от усадьбы, не заметив девушку.
— А зачем Егор Петрович приходил? — спросила Татьяна, войдя в дом. — Может, меня спрашивал?
— Не спрашивал, но знает тебя, — Агафья помолчала, подбирая слова. — Знакомы мы с Егором, он же местный. По молодости лет встречались. Даже о женитьбе думали. А я взяла да уехала.
— Почему? Он вроде хороший.
— Егор никогда не обидит, хоть и с виду кажется угрюмым. Вот не могу сказать, что на меня тогда нашло. Не приняла я всерьез его намерение.
— Мам, так он же сейчас один. Может, до сих пор…
Агафья махнула рукой, показывая, что не стоит продолжать.
— Ничего не вернешь. Другие мы уже. Слишком поздно. А к тому же однолюб он. Жену свою покойную любил всю жизнь. И сейчас ни с кем не сошелся, потому как никого лучше не найдет. Это он сам про себя знает.
— Все равно он к нам со всей душой, — тихо сказала Татьяна.
— Это верно, — Агафья кивнула. — На тебя как на дочь смотрит. Своих-то детей у них не было.
В калитку постучали. Агафья выглянула в окно.
— Глянь, доча, кто там под вечер пришел.
Татьяна накинула пальто, вышла. За оградой стояла Серафима.
— Татьяна, выручи, — заговорила она торопливо. — Выйди завтра за меня, отработай этот день в овощехранилище. А я за тебя в другой раз.
Татьяна хотела уже безропотно согласиться, но легкая тошнота подступила неожиданно.
— Серафима, рада бы, да не смогу.
Серафима, зная безотказность молодой женщины, смотрела на нее с удивлением.
— Сима, чувствую себя неважно. Не обижайся.
И только тогда Серафима вспомнила о положении Татьяны. Приложив руку к груди, зачастила:
— Ох, Татьяна, прости. Раз неможется, то другое дело.
— Неужто отказала? — спросила Агафья, когда Татьяна вернулась.
— Отказала, — Татьяна села на лавку. — Не одна я теперь. Есть о ком думать и за кого заступаться.
Часть шестая. Люба
Весна в тот год пришла рано. Пролилась дружными потоками ручьев, засверкала алмазным светом сосулек на крышах, выбросила на проталины первую робкую траву. В конце апреля Татьяна родила девочку.
— Как назвали-то? — Валентина Ивановна вручила Агафье сверток с детскими распашонками, собственноручно сшитыми. — Поздравляю с внучкой.
— Любой назвала, — ответила растерянная и счастливая Агафья. — Я ее спрашиваю, а чего вдруг Любой? А Татьяна мне и говорит: «Люблю я ее сильно, доченьку свою. Вот и будет у меня Любовь».
— Хорошее имя, — Валентина Ивановна покачала головой. — А главное, пусть здоровенькой растет. И Татьяне передай: всей бригадой желаем здоровья.
Через месяц, когда Татьяна стала чувствовать себя лучше, пришла еще одна гостья. Наталья стояла за воротами, не решаясь войти. В руках — небольшой сверток.
— В дом не прошусь, — сказала она, переминаясь с ноги на ногу. — Подарок вот принесла. Все же дружили мы когда-то. Поздравить тебя пришла. Не веришь?
— Ну отчего же, — Татьяна открыла калитку. — Верю. Хоть и удивила ты меня.
— Ты, Татьяна, молодец, — Наталья протянула сверток. — Дочка у тебя теперь. Будь здорова и малышке здоровья. А на меня не обижайся. Не все, как ты, могут одиночество терпеливо переносить. Вот и злилась я. Только ты тут ни при чем. Жизнь такая у меня.
— Не обижаюсь я, — Татьяна улыбнулась.
— Ну, тогда… может, на день рождения ко мне в воскресенье придешь? Ненадолго хотя бы. У меня и подруг-то почти никого нет. Ты вот была… да я все испортила.
— Пришла бы я с радостью, — Татьяна покачала головой. — Но сама знаешь, не могу пока Любочку оставить. Хоть и есть, кому присмотреть. Может, потом, попозже. Может, летом когда. А сейчас, прости, не приду.
— Ладно, — Наталья вздохнула. — И на том спасибо. Надумаешь — приходи. Тебе всегда рада.
— Приду, — пообещала Татьяна. — Вот подрастем — и с Любочкой придем.
После рождения дочки Татьяна словно преобразилась. Она не ходила по земле — почти летала. Солнца не надо было — такой лучезарной была ее улыбка. И люди тянулись к ней. Казалось, самое злое сердце могла растопить ее радость.
И только Василий Буянов сник и ходил угрюмый. Однажды он видел Татьяну с коляской, но виду не подал. Протарахтел на мотоцикле мимо, даже не взглянув. А еще через месяц уехал в райцентр. Сошелся со своей одноклассницей Татьяной Махониной — такой же разведенной, как он.
Частенько наведывался в село, помогал родителям. Любую работу делал до седьмого пота, отдавая себя делу без остатка.
— Ну, хватит уже с этим навесом возиться, брось, — просил отец. — Завтра доделаешь.
Но Василий словно изматывал себя специально. Как будто что-то мучило его в душе и он хотел отвлечься работой.
На следующий год, летом, Татьяна повязывала косыночку Любе и вдруг заметила легкую волнистость ее волос. Агафья перебирала фасоль, наблюдая за внучкой. Иногда ловила себя на мысли, что это ее внучка. И как же это хорошо, что есть у них с Татьяной этот лучик солнца.
— Татьяна, — начала Агафья осторожно, — вот гляжу на Любочку — на тебя похожа. А волосики-то напоминают… сама знаешь кого.
Агафья давно знала, кто отец ребенка.
— Знаю, мама, знаю, — Татьяна прижала к себе девочку. — Все равно его здесь нет. Изредка приезжает.
— Так люди могут догадаться.
— Пусть догадываются, — Татьяна улыбнулась. — Разве им запретишь? Моя дочка — и все. Пусть думают, что хотят. Я не обижаюсь.
Часть седьмая. Перемена
Через пять лет звонкий щебет светловолосой Любы не умолкал в доме Агафьи. Внешне похожая на мать, девочка привлекала внимание своими косичками с голубыми бантами. Сначала ради дочки, а потом и ради заработка Татьяна вспомнила о шитье.
Достали пылившуюся в кладовке старую швейную машинку, оставшуюся еще от Матрены. Вскоре ее успокаивающий равномерный стрекот стал раздаваться в доме. Полотенца, наволочки, простыни — Татьяна подшивала легко и умело.
Потом стала шить простенькие платья дочери, матери и себе. Первый заказ за деньги принесла Серафима.
— Бери, говорю, и шей, — убеждала она, вручив отрез на юбку. — У тебя получается.
Казалось, жизнь наладилась. Текла равномерно, радуя каждым днем. Но слово «перестройка» ворвалось в налаженный быт сельчан, не предвещая ничего хорошего. Вихрь перемен пронесся над всей страной, наступили пугающие и непредсказуемые годы.
Вместо совхозов и колхозов стали появляться кооперативы, фермерские хозяйства, которые еще толком не могли подстроиться под новую жизнь. Бережки, где жила Татьяна с матерью и дочкой, постигла та же участь. Полеводческие бригады распались. Денег на новые предприятия не было.
— У Матвеевых, говорят, теленка увезли, — рассказывала Серафима окружившим ее женщинам. — Закинули в кузов — только их и видели.
— Да что же это делается? — зашептались вокруг. — На неделе двух овец украли у Максимчуков. Даже у бабки Евдокии кур среди бела дня похватали.
— И главное, никакой управы нет, — добавила кто-то. — Сколько заявлений ни пиши в районную милицию — толку никакого. Где, говорят, мы вам их найдем? Караульте сами свое хозяйство.
Поговорив, народ расходился, так и не договорившись, как быть дальше. Бережки находились недалеко от трассы, по которой шла дорога в город. Домашние животные стали теряться все чаще. А потом и вовсе рэкетиры приехали в открытую. Наведались к хозяевам, у кого скота во дворе побольше, — договориться по-мирному.
Нелегко жилось и Татьяне. Маленькая пенсия Агафьи да шитье приносили небольшой доход. В помощь завели подсобное хозяйство, стали держать гусей, чтобы осенью продать. Правда, осталась только половина. Приезжие молодые мужики вынудили продать за бесценок.
— Скажи спасибо, что хоть такие деньги, — бросили они. — Другие так берут.
Испуганная Агафья прижимала к себе внучку, не зная, где искать защиты.
— Надо снова в район ехать, — говорила Татьяна. — Жаловаться надо, писать надо. Должны же за нас заступиться.
Но испуганные сельчане закрывались у себя дома, не надеясь на помощь.
— Слышала, Васька вернулся, — Наталья сказала эту новость Татьяне без всякого злорадства. — Так ведь и не женился. Мается чего-то мужик. Все ищет — найти не может.
Наталья к тому времени вышла замуж за вдовца. Изменилась, стала серьезнее, меньше сплетничала. Больше втягивалась в семью, понимая, что именно спокойной семейной жизни ей не хватало.
— Ну, вернулся и вернулся, — Татьяна сказала это не то чтобы равнодушно, а как-то легко. Даже в лице не изменилась.
— Татьяна, ну разве это справедливо? — Наталья искренне и с сочувствием посмотрела на нее. — Хоть бы немного помог тебе. И мать его давно догадалась, что Любу ты родила от Василия. Как глаза его бесстыжие на людей смотрят?
— Не ругай, — Татьяна покачала головой. — Не бесстыжий он. Василий хороший. Только запутался он.
— Ох, Татьяна, Татьяна, — вздохнула Наталья. — Так и осталась заступницей. Даже за Ваську заступаешься.
— За отца своего ребенка я заступаюсь. И все, Наталья, больше я тебе ничего не скажу.
Часть восьмая. Река снова
Держа Любу за руку, Татьяна спустилась к реке. В жаркий полдень здесь было настоящее спасение. Поодаль, у деревянной лодки, возился Василий. Оглядывал дно, проверял, не продырявилось ли.
— Мама, а давай на лодке покатаемся, — попросила Люба.
— Так нет у нас лодки. То чужая.
— А давай дядю попросим.
— В другой раз, доча, — Татьяна намеревалась уйти, но Василий опередил ее.
— Кто тут на лодке хотел покататься? — спросил он, добродушно глядя на девочку. — Вот подлатаем ее, дыры законопатим — и можно кататься.
— А когда? — Люба с интересом смотрела на незнакомого мужчину.
— На днях. Как только лодку наладим. — Он взглянул на Татьяну. — Так и не хочешь со мной разговаривать?
— Так мы уже разговариваем, — Татьяна отпустила Любу, которая присела, разглядывая яркий камешек.
— Вот никак не пойму, — Василий подошел ближе, — почему прогнала меня тогда. В первый раз убежала, а потом вот здесь, на берегу, обняла меня так, что забыть невозможно. Я ведь знаю, дочка-то от меня. Сразу понял.
— Понял, но отказывался, — тихо сказала Татьяна. — Слов не допускал.
— А как иначе, если ты мне отставку дала после нескольких встреч? Встречалась со мной ради ребенка?
— Скажу я тебе, Василий, почему я прогнала тебя тогда, — Татьяна подняла на него глаза. — Не верила я, что останешься со мной. Что женишься на мне. Никогда не верила…
Василий коснулся ее волос. Как тогда, первый раз у ворот, когда она пришла от Натальи после бани, держа этот смешной тазик в руках.
— Эх, Татьяна, — сказал он тихо. — Не дала ты мне тогда ни единого шанса. А ведь могли бы жить вместе, дочку растить.
Он притянул ее к себе за талию. Татьяна отстранилась мягко, чтобы не обидеть.
— Пусти. К чему этот разговор.
— А к тому, что жениться на тебе хочу, — сказал Василий. — И дочку удочерить. Пусть все по-настоящему будет. Не предлагал бы, если бы не чувствовал, что и ты того же хочешь.
— Не знаю, — Татьяна отвела взгляд. — Время сейчас тяжелое.
— А я на что? — Василий говорил горячо, порывисто. — Да я на станцию пойду шпалы укладывать. Посмотри на мои руки — сколько во мне силы. Думай, Татьяна, думай. Я ведь теперь не отступлюсь. Тогда дурак, поверил, что не нужен тебе. А сейчас не отступлюсь.
— Я подумаю, — сказала Татьяна и позвала Любу домой.
Часть девятая. События
Машина с продуктами подъехала к магазину по расписанию, что было удивительно. Последнее время хлеб привозили с опозданием, но это обстоятельство даже меньше задевало людей, чем набеги разгоряченных наживой молодчиков.
Бывший механизатор Николай Степанович, лишившийся работы, занялся разведением скота. Теперь стоял озадаченный приездом нежданных гостей.
— Так и сказали, что завтра приедут? — спросила Татьяна, встретив его у магазина.
— Даже время назначили, — Николай Степанович понизил голос. — Совсем обнаглели. Это они так по-мирному договариваться приедут. А я-то знаю: делиться заставят.
— Давайте в район съездим, — предложила Татьяна. — У вас же машина. Прямо сегодня и съездим. Звонки не помогут. Надо самим. Несколько человек приехать в районную милицию. Пусть они завтра застанут их здесь.
Через час бордовые «Жигули» Николая Степановича выруливали на трассу, оставив позади село. Вместе с Николаем и Татьяной в машине было еще двое сельчан. Все они с невероятным усилием пробились к начальнику районной милиции, умоляя выслать в назначенное время наряд, взять, как говорится, на месте преступления.
— Вот будет факт преступления — пишите заявление, — сказал устало начальник. — Будем разбираться.
— Так у вас уже десятки таких заявлений, — не сдавалась Татьяна. — Никто не разбирается. Заступитесь вы за нас.
Она была взволнованна, смотрела с надеждой и укором.
— Как я отправлю людей туда, где ничего не произошло? — начальник развел руками. — На словах что ли вам поверить?
— Я вам точно говорю, приедут, — оживленно заговорил Николай Степанович. — Я на хитрость пошел. Сказал, что готов с ними делиться. И сказал, что дома могу быть только в это время. Приедут они — будут вам доказательства.
— Я еще раз повторяю, — начальник поднялся, давая понять, что разговор окончен, — работаем по заявлениям…
Люди вышли разочарованные.
— Не приедут они, — безнадежно сказал Николай Степанович.
— Ладно, — Татьяна сжала губы. — Едем домой. По дворам пойдем, народ собирать. Заступимся за одного — от других отстанут. Иначе будут щипать нас, как кур.
— Да как мы от бандитов защищаться будем? — спросил кто-то.
— Нам хотя бы показать, что мы одно село, — ответила Татьяна. — Показать, что заступаемся друг за друга. Чем больше народа у двора соберется, тем меньше у них шансов поживиться чужим добром.
Татьяна обошла почти треть села, убеждая, уговаривая. Мало кто соглашался. Предпочитали закрыться на засов, не веря в успех. Согласие дали совсем немного человек.
На другой день она первая подошла к воротам Николая Степановича. Через минуту показалась Наталья.
— Здорово, Татьяна, — сказала она. — Я вот с тяпкой пришла. Хоть не с пустыми руками. Сейчас муж подойдет. Так что не одна ты.
У Татьяны появился ком в горле от волнения и от радости. Хотелось сказать что-то хорошее Наталье, но вместо слов она обняла ее. Наталья шмыгнула носом.
— Соседи наши тоже придут, — сказала она. — Точно знаю.
Вскоре народ потянулся к дому Николая Степановича. Валентина Ивановна, бывший бригадир, пришла с увесистой палкой.
— Теть Валь, ты хоть замахнуться ею сможешь? — шутливо спросила Серафима. — Она ведь тяжелая.
— Я еще и бревном, если что, замахнуться смогу, — ответила статная, крепкая Валентина Ивановна. — Так что не переживай.
У ворот собралось довольно много народу. Не все село, конечно, но почти четверть взрослого населения. Подошла даже Федотовна, у которой в ограде пять кур да петух, которых она бережет как зеницу ока, не выпуская за калитку.
Водитель Витька, сосед Татьяны, вытащил из кармана рогатку — довольно грамотно сделанную, добротную.
— Витька, ну не смеши народ, — сказал ему Николай Степанович. — Убери игрушку. В детстве что ли не наигрался?
— Ну а чего, — на полном серьезе ответил парень. — Другого-то оружия нет.
— Есть другое оружие, — вздымщик Егор Петрович показал на охотничье ружье в чехле.
— Слушай, Петрович, — Николай Степанович отвел его в сторону. — Мы тут официальных защитников ждем, милицию. Так что спрячь ружье. Чтобы нас не обвинили.
Петрович кивнул и засунул ружье между бревнами у забора.
Кто-то из людей пошутил:
— Стоим, как будто свадьбу ждем.
— Эх, да кабы свадьбу, — откликнулась Федотовна, которой шел восьмидесятый год. — Я бы тут сплясала.
Женщины оказались впереди. Надеялись на свои тяпки, палки, лопаты. Кому не хватило инструмента, Николай Степанович раздал помидорные колья.
Позади послышался знакомый голос:
— А ну расступись, народ! Не за сгущенкой в очереди стоим.
Василий Буянов, которого почти неделю Татьяна не видела после их встречи на речке, выступил вперед.
— Подтягивайся, мужики, — сказал он. — А то женщины у нас в первых рядах. Несправедливо это.
Он коснулся плеча Татьяны, словно желая оттиснуть ее назад, спрятать за своей спиной.
Рэкетиры подъехали на «девятке» с шумом. Музыка грохотала из открытых окон.
— Колхознички, чего собрались? — крикнул накачанный мужик лет тридцати. — Собрание что ли? Разойдись, народ. Нечего глазеть.
Двое других стояли, оглядывая людей, ухмылялись.
— Разворачивай оглобли, — крикнул Николай Степанович. — Ничего вам от нашей деревни не отломится. Народ против.
— А я разве спрашивал народ? — рассмеялся «качок». — Выводи бычка, как договаривались. Вон у нас грузовая следом идет.
— При свидетелях грабить будешь? — сказал Николай Степанович.
Народ молчал. Татьяна поглядывала на дорогу, надеясь на милицию. Но никто в Бережки не ехал.
— Да чего мы на них смотрим? — крикнула Валентина Ивановна. — Мы тут дома, а они залетные. Нас много, а их трое всего. Гони их в шею.
Люди потянулись вперед, приближаясь к машине. Самый старший из приезжих тихо скомандовал:
— Сели все в тачку. Мы сюда ночью наведаемся.
Они уже направились к машине, как вдруг щуплый из троих — движения его были порывисты и неуверенны — ткнул пальцем в Василия.
— Братва, гляди, это же Буян. У меня с ним счеты…
— Потом посчитаешься, — приказали ему. — В тачку прыгай.
— Нет, погоди, — сказал щуплый. — Кремень, я нервенный. Меня теперь не остановить.
Василий хорошо помнил Генку Трохина. После армии он проучил того, чтобы не лазил по карманам. Было это в районном доме культуры. Восемнадцатилетний Генка пролез в раздевалку, вытаскивал из карманов все ценное. Тогда и прихватил его Василий. Еще в солдатской форме. Отстегал воришку ремнем. После этого кражи прекратились.
И вот теперь воровское семя проросло в Генке в лихие девяностые. Воровать стал по-крупному.
Василий заметил сумасшедший огонек в глазах Трохина. Стал медленно отходить от людей, пробираясь туда, где за спиной никого не было — только забор.
Генка, почувствовав легкую расправу, достал пистолет.
— Брось пушку, — Василий был спокоен. — Я же без оружия. Смотри, в руках ничего нет. Хочешь, давай силой мериться. Можешь товарища на помощь позвать — я и с двумя могу. А хотите втроем. Только без оружия.
— Садись в тачку, придурок, — крикнули Генке.
— Погоди, Кремень, — Генка не сводил глаз с Василия. — Я только попугаю. Пусть прощения попросит за то, что меня тогда лупил.
Второй подельник схватил его за шиворот, пытаясь впихнуть в машину. Рука Генки дернулась. Он нажал на курок.
Шальная пуля, которая не должна была вылететь. Дурной выстрел, которого не должно было быть. Звук выстрела раздался над Бережками.
Приглушенный вздох пронесся среди людей. Василий стоял, покачнувшись. Казалось, улыбка еще не сошла с его лица. Но в ту же секунду он сделал шаг вперед, закачался — и упал на траву.
Из трясущихся Генкиных рук выпал пистолет. Рэкетиры, не ожидавшие такого, бросили подельника и стали разворачиваться. Генка не успел повернуться на звук машины — рухнул как подкошенный, закрыв лицо руками, завыл на всю округу.
Егор Петрович достал ружье, направился к бандиту.
— Погоди, дядя Егор, — Татьяна показала на дорогу. — Не надо.
Там, наперерез «девятке», шла милицейская машина.
Люди уже не обращали внимания на милицию. Не видели, как надевали наручники на налетчиков. Все окружили Василия. Безмолвно пропустили к нему Татьяну. Словно понимая и прочувствовав всю их непростую, неоднозначную историю.
Николай Степанович выгнал «Жигули». Василия осторожно перенесли в машину.
— В районную, — шептались женщины. — Скорей в районную.
Никто не сказал ни слова, когда Татьяна села в машину.
Начальник районной милиции все же отправил оперативную группу. Старшим был Юрий Федорович — он вырос в этом селе, когда-то был здесь участковым. Он неспешно подошел к лежащему Генке, на лбу у которого красовалась шишка, отливавшая синим.
— Вот видите, гражданин начальник, — заверещал Генка, — на меня напали. Они первые…
Юрий Федорович оглядел молчавших людей. Подошел к Витьке-водителю, стоявшему поодаль. Из кармана торчала рогатка.
— Даже спрятать не сумел по-человечески, — сказал он. — Тоже мне, стрелок.
Витька хорошо помнил, как подростком его ругали, даже жаловались участковому за стрельбу из рогатки. Птиц он не трогал — мишенями были банки на заборах, лампочки. За хулиганские действия участковый хотел привлечь.
— Ну что оно тебе дает? — говорил тогда Юрий Федорович. — Толку никакого с этой рогатки.
— А вдруг пригодится, — отвечал Витька.
— Пригодилось, Юрий Федорович, — виновато сказал молодой водитель.
— «Оружие» уничтожить, — сказал участковый.
— Слушаюсь, — тихо ответил парень.
Юрий Федорович вернулся к Генке, которому уже надели наручники.
— Покушение, гражданин начальник, — не унимался тот. — На меня было покушение…
— Так и запишем, — спокойным, почти монотонным голосом сказал Юрий Федорович, поправив фуражку. — Споткнулся, упал, ударился о камень. Все свидетельства очевидцев происшедшего будут учтены.
— Спасибо, что приехали, — слышалось со всех сторон. — Спасибо, что арестовали их.
— А что толку? — тихо произнес Юрий Федорович. — Мы их сажаем, потом по звонку освобождают.
Но этих троих никто не выпустил. Видно, не нашлось у них «крыши». И начальник милиции, как и бережковцы, считал этот случай небольшой общей победой.
Почти каждый день бережковцы отвозили или передавали с кем-нибудь передачи в больницу.
— Дайте человеку после ранения окрепнуть, — ворчала нянечка тетя Шура. — Не съест он столько.
Тогда сельчане стали передавать деревенские вкусности медперсоналу.
— Нам лучше медицину подкормить, чем бандитов, — говорил Николай Степанович. — Вы нам Василия нашего отремонтируйте, пожалуйста.
— До свадьбы заживет, — пообещал доктор.
Через две недели Татьяна, надев на Любу новое нарядное платье, поехала в больницу. Они сели в коридоре напротив открытого окна.
— Василий, — сказала она, — я согласна. Помнишь, на речке замуж звал.
— Это ты из жалости, — он покачал головой. — После ранения пожалеть решила.
— Нет, — Татьяна улыбнулась. — Не из жалости. Из-за выгоды.
— Ну да, — Василий усмехнулся. — Ты и в прошлый раз, когда ребенка захотела, тоже выгодно меня использовала. На этот раз какая от меня выгода?
— Тесновато нам втроем в маленьком домике, — спокойно сказала Татьяна. — У Любочки комнаты отдельной нет. А ей в школу скоро. Дом надо строить. А одна я не осилю.
Василий высвободил руку, обнял ее за плечи, притянул к себе.
— Верю, — сказал он тихо. — Хорошая выгода. Я и сам про дом думал. Только не знал, для кого строить. Теперь знаю.
В тот же день, под вечер, в дом Агафьи пришла целая делегация. Николай Степанович, Наталья, Серафима, Валентина Ивановна и еще несколько человек.
— А мы к тебе с предложением, — почтительно сказала Валентина Ивановна. — Даже с просьбой, Татьяна Николаевна. Хотим предложить тебе стать главой администрации нашего села. В тебе мы уверены. Ты, можно сказать, настоящая заступница.
Татьяна смутилась, совсем не ожидая такого.
— Не отказывай, — добавил Николай Степанович. — Подумай. Работа непростая, но ты справишься.
— Да и рада бы подумать, дорогие мои, — Татьяна показала на Любу, которая держала куклу и с любопытством разглядывала гостей. — Только вон моя администрация. Может, когда-то и сгожусь для этой работы. А пока другие у меня планы. А толковый руководитель у нас найдется.
Говорила она все это с добротой, боясь обидеть людей отказом.
— Поняли мы тебя, Татьяна Николаевна, — согласилась Валентина Ивановна. — Доброе дело ты задумала. Настаивать не будем. Счастья только пожелаем.
Часть десятая. Новая жизнь
Субботний день только разыгрался после прохладного утра. Дело шло к осени. Татьяна, в накинутой на платье старой вязаной кофте и светлой косынке, вышла в ограду, где уже была натянута бельевая веревка. С тазиком ее и застал Василий, отворив калитку.
— Снова с тазиком? — усмехнулся он. — Помнится, также с тазиком попалась ты мне здесь у ворот.
Он взял таз с бельем из рук Татьяны, поставил на скамейку. Развешенные еще раньше простыни и пододеяльники прикрывали их, колышась от легкого ветерка.
Они даже не слышали, как появился Егор Петрович, тихо пройдя в дом. Агафья сидела у окна, уголком платка вытирала глаза.
— Плачешь что ли? — спросил Егор.
— Плачу, Егор, плачу, — Агафья вздохнула. — Боюсь подумать даже. Может, у Татьяны настоящая жизнь начнется. Неужто замуж выйдет?
— Ну, о хорошем нечего бояться думать, — Егор Петрович сел рядом. — Выйдет. Похоже, любовь у них.
Он тоже вдруг коснулся глаз, как будто соринка попала.
На крыльцо вышла Люба. С интересом глядела на того самого дядю, который обещал на лодке покатать.
— А мы будем на лодке кататься?
— Будем, конечно, будем, — Василий обернулся к ней. — Лодку-то я подлатал. Завтра Денис приезжает, мой старший сын. Деда с бабушкой порадует. Так что все вместе идем кататься на лодке. Да, Татьяна?
Он посмотрел на нее с надеждой. Словно говорил: не вздумай отказаться.
Отказываться Татьяна не собиралась. В душе что-то екнуло от хорошего предчувствия. От этого ясного неба с легкими белесыми облаками. От чистого воздуха. И от того, что рядом стоял человек, который любит ее и дочку.
Свадьбу сыграли в октябре. Небольшую, только для своих. Агафья напекла пирогов, Наталья с мужем накрыли столы во дворе, Николай Степанович привез из района гармониста.
Люба ходила в новом платье, которое Татьяна сшила ей специально к этому дню — голубое, с белыми кружевами. Девочка держалась за руку Василия и не отпускала его весь вечер.
— Пап, — сказала она неожиданно, и все затихли. — Пап, а ты теперь всегда с нами будешь?
Василий присел перед ней на корточки.
— Всегда, — сказал он. — Обещаю.
И, кажется, впервые за много лет сдержал слово.
Егор Петрович сидел в углу, пил чай с пирогами и поглядывал на Агафью. Та, заметив его взгляд, отвела глаза, но щеки ее порозовели.
— А ты чего сидишь? — сказал он тихо. — Вышла бы поплясать.
— Куда мне, старая, — отмахнулась Агафья.
— Какая же ты старая? — Егор покачал головой. — Мы с тобой еще поживем, Агафья. Поживем.
Она не ответила, но улыбнулась. И в этой улыбке было что-то от той далекой молодости, когда они вместе гуляли по этим улицам, когда строили планы, которые не сбылись. А может, сбываются они сейчас. Просто по-другому.
Через год в Бережках начали строить новый дом. Небольшой, но крепкий — сруб, который Василий рубил сам, с помощью Николая Степановича и Витьки. Татьяна выходила к ним с обедом, и Василий каждый раз откладывал топор, садился рядом.
— Устал? — спрашивала она.
— Нет, — отвечал он. — Радуюсь.
— Чему?
— Всему, — он обводил рукой строительную площадку. — Дому. Тебе. Любке. Жизни, наверное.
Она молча клала голову ему на плечо. И молчание это было полнее любых слов.
Весной, когда сошел снег, к дому Егора Петровича потянулась дорожка. Кто-то видел, как Агафья, прихватив пирожков, ходила к нему в гости. Кто-то — как он чинил ей забор.
— Гляди-ка, — говорила Марфа Игнатьевна Пелагее, — а наши-то старики…
— Не наше дело, — отвечала Пелагея. — Пусть живут. Всем счастья хочется.
Финал
Люба выросла. Пошла в школу — в ту самую, что стояла на взгорке, откуда видна была вся округа. Василий провожал ее каждое утро, а встречал — с работы. Он устроился на станцию, ремонтировал пути. Работа тяжелая, но он не жаловался.
— Мне бы раньше такую работу, — говорил он Татьяне, — я бы давно уже дом построил.
— А ты не спеши, — отвечала она. — У нас теперь все время впереди.
В Бережках постепенно налаживалась жизнь. Крестьянские хозяйства окрепли, появилась своя ферма. Татьяна не стала главой администрации — выбрали Николая Степановича, а она помогала ему, чем могла. Шила по-прежнему, и заказов становилось все больше. Пошила и Любе новую форму к школе, и Василию рубаху к празднику, и Агафье — платье.
— Мать, — сказал однажды Василий, глядя, как Татьяна сидит за машинкой, — а ты бы могла в городе жить. Там бы твое умение пригодилось.
— Могла бы, — ответила Татьяна, не поднимая головы. — Да не хочу.
— Чего?
— Здесь я нужнее, — она отложила шитье, посмотрела на него. — И счастливее. Это главное.
Егор Петрович умер через пять лет. Тихо, во сне. Агафья горевала, но говорила, что не зря они встретились под старость.
— Хоть немного, — сказала она, — хоть немного побыли вместе.
Похоронили его на сельском кладбище, рядом с женой. Агафья приходила на могилу каждую неделю, приносила цветы. А по весне посадила березу — чтоб шумела, чтоб помнила.
Люба училась хорошо. Особенно ей давались языки — и мать, и отчим не могли нарадоваться.
— В институт пойдет, — говорил Василий. — В город уедет.
— А ты что, не хочешь? — спрашивала Татьяна.
— Хочу, — он вздыхал. — Только жалко будет. Привык я к ней.
— Никуда она не денется, — Татьяна улыбалась. — Бережки ее дом. Как и мой. Как и твой.
Вечерами, когда Люба делала уроки, они сидели на крыльце. Смотрели, как садится солнце за рекой, как зажигаются в домах огни, как тишина опускается на село.
— Тань, — звал Василий.
— М-м-м?
— Спасибо.
— За что?
— Что не прогнала тогда. Что дождалась.
Она молчала. Потом клала голову ему на плечо, как когда-то, и они смотрели в темнеющее небо, где одна за другой загорались звезды.
А в старом доме, который когда-то принадлежал Матрене, теперь жили новые люди. Молодая семья с двумя детьми, приехавшие из города — как когда-то Агафья с Татьяной. Дом отремонтировали, огород в порядок привели. И снова в нем звучали голоса, и снова за окнами горел свет.
Марфа Игнатьевна, глядя на это, качала головой:
— Вот, Пелагея, гляди. Жизнь-то продолжается.
— Продолжается, — соглашалась Пелагея. — Слава богу, продолжается.
Конец
