Она родила его, чтобы быть счастливой. А сделала несчастными всех, включая себя. Эта история — честный разрез материнской любви, которая душит сильнее объятий. Если вы хоть раз слышали фразу «я тебе добра желаю» — этот текст пронзит до мурашек
Часть первая. Пыльца на лужах
Май в том году стоял сумасшедший — то ливни, то солнце, то снова град размером с перепелиное яйцо. Город Кузьминск утопал в зелени, и воздух после дождя был таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом вместе с тополиным пухом.
Игорь Савельев стоял у выхода из ДК «Металлург», прижимая к груди чехол с гитарой. Кончики длинных волос намокли, с носа капало, но он этого не замечал. Он смотрел, как она выходит из дверей в толпе таких же счастливых, оглушённых музыкой людей.
Полина.
Она смеялась чему-то, запрокинув голову, и капли дождя падали ей на лицо, а она не морщилась, не закрывалась, а будто пила это небо.
— Что-то домой захотелось вдруг, — сказала она, поравнявшись с ним, и улыбнулась так, что у Игоря пересохло в горле. — Проводишь, Игорь?
Он хотел ответить бойко, развязно, как учили дворовые друзья, но язык прилип к нёбу. Он только кивнул и подставил локоть. Она взяла его под руку сама, доверчиво и легко.
Мимо них пулей вылетел раскрасневшийся Влад — вечно первый парень на деревне, в кожаной куртке и с банкой «Колы» в руке.
— А меня? Паш, ты с кем? А ну стоять! Я с вами!
— Влад, не смеши мои кеды, — Полина даже не повернула головы. — Вон твоя Оксана сохнет у колонны. Беги, спасай девушку от одиночества.
Влад хотел возразить, но наткнулся на её спокойный, чуть насмешливый взгляд и сдулся. Он лишь сплюнул сквозь зубы и поплёлся обратно под козырёк.
Они шли через дворы. Игорь, не сговариваясь, подхватил её на руки перед огромной лужей, в которой, как в чёрном зеркале, тонули жёлтые фонари и верхушки тополей. Полина ахнула, обхватила его за шею. Она была лёгкой, тёплой, и от неё пахло мокрой сиренью и шоколадом.
— Смелый, — шепнула она ему в ухо.
Он нёс её через воду, боясь споткнуться, боясь дышать, боясь, что этот миг кончится. В лужах плавали жёлтые тычинки, и они казались ему золотыми рыбками из сказки, исполняющей желания.
— Вот мой дом, — сказала Полина, когда он осторожно поставил её на сухой асфальт. — Зайдёшь? Чай с мятой. Согреешься.
Игорь открыл рот, чтобы сказать «да», чтобы крикнуть «да», но в этот момент в кармане его джинсов завибрировал тяжёлый, как кирпич, мобильник.
— Алло? — он отошёл на шаг, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— Игорь, ты где? — голос матери, Елены Викторовны, был металлическим, режущим слух даже сквозь помехи. — Концерт давно кончился. Немедленно домой. Отец на смене, я одна, сердце что-то колет. А ну марш в такси, я сказала!
— Мам, я тут… — он покосился на Полину, которая рассматривала мокрые одуванчики у подъезда. — Я провожаю…
— Никаких провожаний! Завтра на учёбу! Или ты хочешь, чтобы у меня инфаркт случился? Чтобы ты меня утром холодную нашёл?
Трубка зашипела и умолкла. Игорь спрятал телефон в карман. Радость стекла с его лица, оставив серую усталость.
— Прости, — выдавил он. — Мне надо домой. Мама плохо себя чувствует.
Полина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Не обиженно, не зло. Скорее грустно, как смотрят на щенка, которого зачем-то тащат домой на поводке, хотя ему так хорошо на воле.
— Понимаю, — кивнула она. — Бывай, Игорь.
Она скрылась в подъезде, и дверь за ней закрылась с мягким шипением доводчика. А Игорь остался стоять под дождём, чувствуя себя последним идиотом.
Дома его ждала мать с полотенцем наперевес.
— Весь мокрый! Снимай немедленно! — она набросилась на него, как наседка, забыв, что сыну уже давно не семь лет. — Я там места себе не находила! Звоню этому Владу — он говорит, ты с какой-то девицей ушёл! С какой девицей, Игорь?
— Мам, её Полина зовут. Она в колледже учится, на парикмахера.
Елена Викторовна поперхнулась воздухом. Она выпрямилась, и в её глазах зажглись огни святой инквизиции.
— На кого? На парикмахера?! — она всплеснула руками. — Всеволод! Ты слышишь? Твой сын нашёл себе какую-то маникюршу из ПТУ!
Отец, Всеволод Иванович, сидел на кухне в майке-алкоголичке и читал газету «Из рук в руки». Он поднял глаза поверх очков, которые носил только дома.
— Ну и что? — спокойно спросил он. — Ты у меня тоже из ПТУ, Лена. И ничего, живём ведь.
— Я — другое дело! — мать замахала руками, забегала по кухне. — У меня обстоятельства! Я ребёнка родила, я всё на алтарь семьи положила! А она, значит, будет пользоваться? Нет, Игорёк, даже не думай. Тебе институт заканчивать надо, а не по подворотням с сомнительными личностями шастать. Таких у тебя будет вагон и маленькая тележка.
Игорь молчал. Он смотрел на отца. Всеволод Иванович уткнулся обратно в газету. Сын ждал, что отец скажет ещё хоть слово, но тот промолчал, как всегда.
Через неделю Полина позвонила сама. Игорь подбежал к телефону, но мать опередила его.
— Алло? — голос матери стал приторно-сладким. — Девушка? Вам кого? Игоря? Ах, Игоря… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — А вы, собственно, кто? Ах, Полина… Милая, вы знаете, это неудобно как-то. У Игоря невеста есть. Да-да, серьёзные отношения. Не звоните сюда больше, хорошо? Не разрушайте чужое счастье.
Мать положила трубку и довольно посмотрела на Игоря, который стоял в дверях, побелев как мел.
— Что? — спросила она. — Я правду сказала. У тебя есть невеста — учёба.
Игоря через две недели отправили на летнюю практику в другой город. Он уезжал с тяжёлым сердцем. На вокзале он нашёл таксофон, наскрёб монет и набрал номер Полины. Она ответила после первого гудка, но голос был чужим, ледяным.
— Это я, — сказал он. — Игорь.
— Привет, Игорь. Как невеста поживает? — спросила она.
— Какая невеста? Полина, о чём ты? Это мама всё…
— Не надо, — перебила она. — Устала я от всего этого. Ты знаешь, а я с Владом встречаюсь. Он хоть слова на ветер не бросает.
— С Владом? — Игорю показалось, что земля уходит из-под ног. — Ты серьёзно?
— Вполне. Передавай привет невесте. И больше не звони.
Гудки. Длинные, тоскливые, как вой уходящего поезда.
Часть вторая. Чужие города и чужие постели
Прошло два с половиной года.
Игорь закончил институт. Не то чтобы блестяще, но твёрдую четвёрку получил. Отец, чувствуя вину или просто следуя заведённому порядку, пристроил его в свой НИИ. Работа была пыльной, скучной, но денежной. Волосы Игорь состриг, купил первый костюм и научился носить галстук-удавку, не морщась.
В свободное время он играл в группе. Это было единственное, что ещё грело. Они играли каверы на «Сплин» и «Кино», иногда творили что-то своё, тяжёлое и тоскливое.
Полину он встретил случайно в парке. Она шла с коляской. Рядом семенил Влад, уже набравший брюшко и смотревшийся усталым, постаревшим. Игорь хотел пройти мимо, сделать вид, что не заметил, но Полина сама окликнула его.
— Игорь! Здравствуй.
Он остановился. Она выглядела… хорошо. Спокойно. Матовый цвет лица, тёплые глаза, мягкая улыбка. Но в этой улыбке не было прежнего огня. Была ровная, домашняя теплота.
— Привет, — сказал он, глядя на коляску. — Поздравляю. Сын?
— Дочка, — поправил Влад, вставая между ними. — Катюша. Ну, бывай, Савельев. Нам пора, у неё кормление по расписанию.
Он дёрнул коляску, и они пошли. Полина обернулась лишь раз, на секунду, и Игорь не увидел в этом взгляде ничего. Ни боли, ни сожаления, ни радости. Пустота. Будто она уже похоронила что-то внутри себя, и он был этому причиной.
Игорь уехал домой и впервые напился в одиночку. Не с друзьями под гитару, а молча, глядя в стену. Мать стучала в дверь, кричала, что так нельзя, что у него печень посажена будет. Отец молчал за своей газетой.
Потом была Зоя.
Зоя появилась на одном из концертов. Подруга басиста привела её «за компанию». Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и слушала музыку не телом, а умом, как будто расшифровывала ноты в уме. Она была умна, начитанна, училась в том же университете, что и Игорь, только на последнем курсе.
Она не кидалась ему на шею. Не строила глазки. Они говорили о Бродском, о Беккете, о том, что рок-музыка умерла в девяностых. Игорю было с ней интересно. Спокойно. Надёжно.
Он привёл её домой знакомиться с родителями. Это была ошибка.
Елена Викторовна накрыла стол, но сама не притронулась к еде. Она села напротив Зои и уставилась на неё, как сыч.
— А где ваши родители работают, Зоя? — спросила она, поджав губы.
— Мама учительница, папа инженер, — тихо ответила Зоя.
— Инженер? А где? На заводе? На вредном производстве? — допытывалась мать. — А бабушка с дедушкой есть? Чем болели? У нас в роду гипертония, знаете ли. Нам нужна здоровая невестка, здоровая кровь.
Зоя краснела, бледнела, комкала салфетку. Игорь сидел, вцепившись в край стола. Отец, как обычно, уткнулся в телевизор.
— А почему вы так поздно решили замуж? Вам уже сколько? Двадцать три? В моё время в двадцать три уже двое были, — не унималась мать.
Зоя не выдержала. Всхлипнув, она вскочила и выбежала в коридор. Игорь бросился за ней, но она уже натягивала сапоги.
— Зоя, прости, пожалуйста. Она не со зла, она…
— Не со зла? — Зоя подняла на него мокрые глаза. — Ты сам-то слышишь, что она говорит? Она меня как лошадь на ярмарке осматривала! Я не буду так жить, Игорь. Не буду.
Она ушла, хлопнув дверью. Игорь не стал её догонять. Он стоял в прихожей и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, густое, многолетнее.
— Мать, ты зачем это сделала? — спросил он, войдя на кухню.
— А что я? Я правду сказала! — мать убирала тарелки, громко стуча ими. — Нечего нам всяких проходимок приводить! Найдём тебе нормальную, с квартирой, с пропиской!
— Заткнись, — тихо сказал Игорь.
Мать замерла. Ложка выпала из её рук.
— Что ты сказал?
— Заткнись, я сказал. Ты жизнь мне сломала, мама. Ты и папа, своим молчанием. Я Полину из-за тебя потерял. Я Зою из-за тебя теряю. Если так дальше пойдёт, я тут один останусь. С тобой. Ты этого хочешь?
Он вышел, громыхнув дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Отец нагнал его во дворе. Курил, прячась за гаражами.
— Не злись на неё, сынок, — сказал Всеволод Иванович, протягивая Игорю пачку «Примы». — Она же от любви. Дурацкой, слепой, но от любви.
— Пап, — Игорь закурил, хотя бросил год назад. — Ты сам-то счастлив с ней?
Отец долго молчал. Смотрел на звёзды, редкие, затянутые городской дымкой.
— По-разному бывает, — наконец выдавил он. — Привычка. Долг. Жизнь.
— Я так не хочу, — сказал Игорь. — Я лучше один буду.
Часть третья. Любовь второсортного номера
Игорь стал ездить в командировки. Чем больше, тем лучше. Только бы не ночевать дома, не слышать маминых нотаций, не видеть отца, который с годами превратился в тень, в придаток к телевизору.
Он открывал для себя провинциальные города. Рыбинск, Череповец, Кострома. Гостиницы, командировочные удостоверения, скучные совещания, пьяные ужины с местными.
В Твери он застрял надолго. Объект был сложный, и Игорь мотался туда каждую неделю. Жил он в старой советской гостинице «Тверца», с вытертыми ковровыми дорожками и пахнущей нафталином мебелью.
Администраторшу звали Люба.
Она была совсем не в его вкусе. Лет под сорок, с усталыми глазами, одета в строгий костюм, который сидел на ней как седло на корове. Но когда она улыбалась, в углах её глаз собирались лучики морщин, тёплые и живые.
Однажды у Игоря случился кризис на объекте, подрядчики подвели, начальство орало по телефону. Он пришёл в гостиницу злой, мокрый от дождя, готовый крушить всё. Люба молча налила ему чай в пластиковый стаканчик, положила три куска сахара и села напротив.
— Рассказывай, — сказала она просто.
И он рассказал. Всё. Про мать, про Полину, про Зою, про отца. Про то, что жизнь проходит, а он всё стоит на месте.
Люба слушала. Не перебивала. А потом погладила его по руке.
— Глупый ты ещё, — сказала она. — Молодой совсем.
Так началось то, что он потом называл «тверским романом».
Она приходила к нему в номер после смены, когда в гостинице затихал шум. Садилась на скрипучую кровать и слушала, как он играет на гитаре. Игорь купил ей дорогой парфюм, водил в единственный приличный ресторан города, дарил её детям (у неё было двое, мальчик и девочка) игрушки и книжки. Дома у неё был муж, диабетик, почти не выходивший из квартиры. Люба никогда не жаловалась.
Впервые в жизни Игорь был счастлив не умом, а нутром. Ему не нужен был её ум, её образование, её социальный статус. Ему нужна была её тихая усталость, её тёплые руки, её смех, похожий на журчание ручья.
Однажды, лёжа в узкой гостиничной кровати, глядя, как она зашпиливает волосы перед мутным зеркалом, Игорь сказал:
— Люба, выходи за меня. Бросай всё. Я квартиру купил, почти. Переезжайте ко мне все. Я вас прокормлю.
Она замерла. В зеркале их глаза встретились. В её глазах блеснуло что-то — благодарность, нежность, но не радость.
— Ты что, правда думаешь, что я смогу? — тихо спросила она.
— А что тут думать? Ты же говорила, что любишь. Ты обещала быть со мной.
Люба оделась, поправила юбку. Подошла к нему, потрепала по щеке.
— Обещала, — кивнула она. — Но ты пойми, Игорёк. Я их мать. Я их родила. А ты… ты — праздник. А праздник не может быть каждый день. Иди, живи свою жизнь. А мне мою доживать надо.
Она ушла. Игорь просидел до утра, глядя в потрескавшийся потолок. А под утро, когда в бутылке не осталось ни капли виски, он сорвал с окна гардину и пошёл в ванную. Он пытался сделать петлю на батарее, но руки тряслись, узел не держался, и он просто сполз по стене на грязный кафель, завыв в голос.
Он не умер. Умерло что-то другое внутри.
Часть четвёртая. Опера и призраки
Десять лет пролетели как один серый день.
Игорю стукнуло сорок. Он обрюзг, облысел, отпустил бороду, чтобы скрыть второе подбородок. Работа превратилась в рутину. Музыка умерла — группа распалась, гитара пылилась на антресолях. Дома он сидел за компьютером, тупо стреляя монстров в онлайн-шутерах.
Мать, Елена Викторовна, всё так же суетилась вокруг него, но уже с налётом старческого отчаяния.
— Когда ты уже женишься, Игорь? — причитала она. — Кому ты нужен будешь в старости? Вон у Люськи сын уже второго родил, а у тебя хоть бы кто!
— Отстань, мам, — отвечал он, не отрываясь от монитора.
Тогда мать взялась за старое. Она обзвонила всех подруг, всех соседок, всех знакомых. И нашла! У её подруги Галины была дочка Светлана — учёная, скромная, в очках, кандидат наук. «Синий чулок», но может, хоть такая расшевелит её сына?
Решено было идти в оперу. В театр, в люди, под софиты. Мать купила билеты на «Евгения Онегина».
Игорь упирался как мог, но мать подключила тяжёлую артиллерию: слёзы, хватание за сердце, угрозы вызвать «Скорую».
— Я всю жизнь мечтала сходить в оперу! Отец не может, у него совещание! Неужели тебе для матери жалко трёх часов?!
Игорь сдался.
В театре было душно и нарядно. Мать суетилась, вертела головой, высматривая Галю с дочкой. Она уже знала, где они должны сидеть — в девятом ряду партера.
Прозвенел третий звонок. Мать с Игорем вошли в зал и… остолбенели. На их местах сидели две женщины. Одна — молодая, в строгом платье. А вторая…
У Игоря остановилось сердце. На секунду, на миг, которого хватило, чтобы время замерло.
Она сидела вполоборота, рассматривая хрустальную люстру. Те же русые волосы, только уложенные в аккуратную стрижку. Те же глаза, только в уголках прибавилось лучиков морщин. Та же шея, тот же поворот головы.
— Девушки, вы с ума сошли? — зашипела мать, врываясь в ряд. — Это наши места! Немедленно освободите!
Молодая, Светлана, открыла сумочку и протянула билеты.
— Вот наши билеты. А вы, наверное, Елена Викторовна? Я — Света.
А вторая женщина медленно повернулась. Их взгляды встретились.
Игорь забыл, как дышать. Мир сузился до точки в её зрачках.
— Полина? — выдохнул он. — Полина… это ты?
Она смотрела на него. Не отрываясь. Долго, изучающе. И вдруг улыбнулась. Так, как улыбалась тогда, под дождём, двадцать два года назад.
— Игорёк… — тихо сказала она. — Боже мой, Игорёк.
Она встала, и он шагнул к ней. Между ними был только ряд кресел, но Игорь перешагнул его, как лужу тогда, не чувствуя преград.
— Игорь, ты куда?! — заверещала мать. — Спектакль сейчас начнётся!
Но он уже не слышал. Они вышли в проход, взялись за руки и пошли к выходу из зала. Позади осталась мать, открывшая рот, Света с билетами в руках, погасший свет и замерший дирижёр.
В фойе было пусто. Только гардеробщица дремала в углу.
— Ты… как ты? — спросил Игорь, боясь, что она исчезнет.
— Нормально, — Полина пожала плечами. — Сына вырастила. Работаю. Живу.
— Сына? — эхо отозвалось в пустом помещении.
— Да. Его Ярославом зовут, — она посмотрела ему прямо в глаза. — В честь первой любви.
Игорь почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Полина…
— Молчи, — она приложила палец к его губам. — Всё уже молчи. Я всё знаю. Про маму твою, про звонок, про невесту. Влад потом рассказал, он твоего друга знал. Глупо всё вышло. Глупо и поздно.
— Не поздно, — выдохнул он.
Она сняла пальто с вешалки. Игорь помог ей одеться. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Май. И пахло сиренью.
Он проводил её до дома. Она жила в спальном районе, в обычной панельной девятиэтажке. У подъезда они остановились.
— Ну, всё, — сказала Полина. — Спасибо, что проводил. Мне пора, сын волнуется.
— Я позвоню? — спросил Игорь. — Можно?
Она долго смотрела на него. Потом кивнула.
— Звони. Но учти, Игорь. Мне сорок. Я устала играть в чужие игры. Если ты опять сбежишь — я не прощу. Уже не прощу. Иди.
Она скрылась в подъезде. А он остался стоять под фонарём, в круге жёлтого света, глядя на закрывшуюся дверь.
Часть пятая. Начало
Ночью он не спал. Сидел на кухне и смотрел в окно. Мать названивала, слала эсэмэски: «Я умираю, сердце разрывается, ты меня в гроб загонишь!» Он выключил телефон.
Утром он собрал сумку. Немного вещей, ноутбук, гитара, которую достал с антресолей и вытер пыль.
— Ты куда? — спросил отец, выходя на кухню.
— К ней, пап. К Полине.
Отец кивнул. Взял сигарету, хотя врачи запретили курить.
— Правильно, — сказал он вдруг. — Вали, сынок. Пока не поздно. Пока сердце не отсохло.
Из своей комнаты вышла мать, закутанная в халат, с мокрым полотенцем на лбу.
— Только через мой труп! — закричала она. — Я её знаю! Это та, с ПТУ! Разведёнка с прицепом! Опозоришь нас!
Игорь спокойно застегнул сумку, подошёл к матери и поцеловал её в щёку. Впервые лет за десять.
— Мама, я тебя люблю. Спасибо тебе за всё. Но жить я буду сам. Своими ошибками, своей болью, своим счастьем. Прости.
Она открыла рот, но не нашла слов. Игорь вышел.
Через месяц он купил маленькую квартирку в соседнем районе. Через два — сделал Полине предложение. Она не сказала «да». Она сказала: «Поживём — увидим».
Ярослав, её сын, парень двадцати лет, поначапу смотрел на Игоря волком. Но однажды Игорь взял гитару и заиграл «Восьмиклассницу». Ярослав сел рядом, потом взял вторую гитару, и они играли до утра.
В ту ночь Полина плакала на кухне. Впервые за много лет. От счастья.
Елена Викторовна не приезжала к ним полгода. Потом не выдержала, приехала. Долго стояла в дверях, рассматривая Полину, её сына, Игоря, который уже не был похож на того обрюзгшего сорокалетнего мужчину — он похудел, помолодел, глаза горели.
— Ну, здравствуй, Полина, — сказала мать, перешагивая порог.
— Здравствуйте, Елена Викторовна, — спокойно ответила Полина. — Проходите, будем чай пить.
Мать прошла. Села за стол. Оглядела скромную, но чистую квартиру.
— А сын твой где? — спросила она.
— У Игоря музыке учится. Вместе играют.
Мать помолчала. Потом взяла чашку и отпила глоток.
— Мятный, — сказала она. — Я тоже такой люблю. Успокаивает.
Они сидели на кухне. Горел свет. За окном шёл дождь — майский, тёплый, с грозой. Игорь с Ярославом вбежали в дом мокрые, смеющиеся, втащили велосипеды.
— Мам, мы через лужи гоняли! — крикнул Ярослав.
Игорь посмотрел на Полину. Она улыбалась. Как тогда, двадцать два года назад.
— Ну что, проводишь? — шепнула она ему.
Он подошёл, обнял её.
— На всю оставшуюся жизнь, — сказал он. — Теперь только провожать и буду. До самой старости.
А за окном в лужах отражались фонари и плавала тополиная пыльца, похожая на золотых рыбок, исполняющих желания. Настоящие желания сбываются не сразу. Иногда им нужно время — двадцать два года, чтобы долететь.
