Дурешка, которую прятали от мира, оказалась храбрее всех столичных интриганов. Пока муж метался между долгом и страстью к светской красавице, она просто ждала и верила. Но когда алчные родственники решили избавиться от неё ради наследства, тихая Агафья совершила невозможное. Бег через замёрзшие болота, встреча с императрицей и финал, где даже золото теряет цену перед простым человеческим «спасибо». Читайте, если любите истории, где тепло пробивается сквозь самые лютые морозы
Часть первая. Заветное слово
Глава 1. Час смертный
Над Ермолаевским трактом уже третьи сутки выла вьюга, заметая следы к рудникам Савелия Трофимовича Корзухина. Сам хозяин, суровый старик с лицом, изрезанным морщинами, словно старательскими шурфами, доживал последние часы в своем особняке на Вознесенской улице.
Вернулся он с дальнего прииска за неделю до Рождества — вернулся не с добычей, а с хворью в груди. Врачи, коих свозили из губернского города, только разводили руками и советовались шепотом. Корзухин кашлял кровью, желтел лицом и таял на глазах, но разум его оставался острым, как наточенное кайло.
Смерти он не боялся. Страшился он иного: уйти, не упорядочив земные дела, оставив после себя хаос и раздор. Савелий Трофимович слишком хорошо знал цену золоту и знал, что алчущие руки потянутся к нему тотчас, едва он испустит дух.
— С Богом беседовать буду, а ты ступай, — прохрипел он вошедшему было священнику, и когда дверь за батюшкой затворилась, велел верному человеку, молчаливому калмыку по прозвищу Шираб:
— Гони гонца к Игнату. Пусть скачет день и ночь. Жду.
Тот, кого старик назвал Игнатом, был Игнатий Захарович Ветлугин — его правая рука, управляющий приисками и, по сути, приемный сын. Шестнадцатилетним пареньком прибился он к Корзухину, беглый с обоза, битый, но смышленый не по годам. Савелий Трофимович разглядел в нем ту же породу, что и в себе: волчью хватку и крестьянскую сметку. Вместе прошли огонь и воду, вместе поднимали первые копи, вместе хоронили товарищей под завалами.
Корзухин рано овдовел. Жена его, Марфа Ильинична, преставилась в одночасье от горячки, оставив ему двух детей: сына Тимофея, которому тогда минуло пять, и новорожденную дочь. Девочку назвали Агафьей. Роды были тяжелыми, и как потом, когда дитя подросло, открылось — не все у неё с головой ладно. Смотрела она на мир ясными глазами, но мысль её, словно заводная кукла, ходила по одному кругу, не в силах шагнуть дальше.
Сын вырос статью в отца — широк в плечах, брови густые, но нравом вышел в мать: мягок и к вину слаб. К двадцати годам Тимофей Савельевич спустил на пропой и карты половину того, что отец ему выделял, а в двадцать второй свой год сгинул от дурной болезни в непотребном доме в Тюмени.
Осталась у Корзухина одна отрада — дочь Агафья, убогая разумом, да верный Игнатий.
Думы о завещании терзали старика пуще боли. Он метался между двух огней. С одной стороны — Антон Казимирович Клаус, старый друг и компаньон, немец из обрусевших, с которым они вместе начинали золотую лихорадку. Человек надежный, как кремень, но холодный и расчетливый. Ему бы доверить опеку над дочерью — не пропадет, не даст в обиду, но и не приласкает. Души в ней нет.
С другой стороны — Игнатий. Молод, горяч, красив лицом. Агафья, едва завидев его, начинала улыбаться и тянуть руки. Игнатий был с ней терпелив и ласков, как с малым дитем. Но возьмет ли он на себя такую ношу — связать жизнь с убогой? И что движет им: корысть или истинная привязанность?
Старик решил испытать его. Испытать последним словом.
Глава 2. Два завещания
Ветлугин ворвался в особняк на Вознесенской, когда за окнами уже серело морозное утро. Скинув прожженный у печей тулуп, он, не чуя ног от усталости и тревоги, взбежал по лестнице.
В спальне Корзухина было душно и сумрачно. Пахло ладаном и травами. Сам хозяин лежал на высокой подушке, похожий на восковую фигуру.
— Батюшка, Савелий Трофимович! — Игнатий упал на колени у постели. — Успел ли? Господь милостив, вы встанете еще!
— Не мели, Игнат, — сухими губами остановил его Корзухин. — Слушай и вникай. В шкатулке той, что у изголовья, две бумаги. Гербовые, с печатями. Читай.
Игнатий дрожащими руками открыл шкатулку красного дерева, достал два листа. В комнате горела одна свеча, но он и без света знал, что там написано. Читал и чувствовал, как холодок бежит по спине.
В одном завещании он, Игнатий Ветлугин, назначался единственным наследником всего состояния Корзухина при условии, что женится на Агафье Савельевне и будет заботиться о ней до конца её дней. Другой документ передавал всё имущество, включая прииски, дома и капиталы, в управление Антону Казимировичу Клаусу, который становился опекуном Агафьи, а Игнатию отписывалась лишь малая толика — тысяча рублей и вольная, если он её пожелает.
— Ну? — тихо спросил Корзухин. — Что скажешь, Игнатий? Какую бумагу в печь бросим? От тебя теперь судьба моей Агаши зависит. И твоя.
Игнатий молчал долго. Свеча оплывала, воск стекал на полированное дерево столика. Он смотрел на спящий лик старика, на икону в углу, на свои руки — руки, привыкшие держать не перо, а кайло и лоток для промывки золота.
— Савелий Трофимович, — наконец вымолвил он, и голос его был глух, но тверд. — Я перед вами, как перед отцом родным. И перед Богом говорю: не золото ваше мне надобно. А Агафью… жалко мне её. И она ко мне тянется. Не обижу. Крест на том целую.
Он шагнул к иконе Спаса Нерукотворного, висевшей в углу, и поцеловал образ. Потом взял со столика одно завещание — то, что делало его полновластным хозяином, — и поднес к свече.
— Вот эту, стало быть, сжигаю.
Бумага вспыхнула, затрещала, осыпаясь черным пеплом в фарфоровую пепельницу.
Корзухин смотрел на огонь, и в глазах его, мутных от болезни, блеснула влага.
— Ну, будь по-твоему. Только помни, Игнатий, помни, — старик приподнялся на локте, и голос его неожиданно обрел былую силу. — Ты клятву дал. Нарушишь — с того света достану. Прокляну. Род твой по миру пойдет, золото твое в пепел обратится. Иди теперь… позови Клауса… проститься хочу.
Игнатий вышел, шатаясь. В коридоре стоял Антон Казимирович — сухой, подтянутый, с бакенбардами и холодными глазами за стеклами пенсне.
— Что решил старик? — спросил Клаус, не здороваясь.
— Вас к себе зовет, Антон Казимирович, — только и ответил Игнатий.
Клаус прошел в спальню, а Игнатий прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он только что сжег свою свободу. Но странное дело: на душе было легко.
Глава 3. Дурочка и лакей
Похоронили Савелия Трофимовича при большом стечении народа. Был он купцом первой гильдии, благотворителем, старостой собора. Отпевали его с почетом.
Выдержав сорок дней, Игнатий Захарович Ветлугин обвенчался с Агафьей Савельевной Корзухиной. Свадьбы, по уговору с Клаусом, не играли — не до веселья было. Просто съездили в церковь, поставили свечи, надели кольца. Агафья была в новом розовом платье и весь день улыбалась, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя: сегодня её Ванечка (так она звала Игната) особенно ласков и наряден.
Первое время жизнь текла мирно. Игнатий с удивлением обнаружил, что жена его, при всей своей умственной скудости, обладает чутким сердцем. Она чувствовала его настроение: когда он возвращался с приисков усталый, садилась у его ног и молча клала голову ему на колени. А когда он бывал весел — смеялась его шуткам, не всегда понимая их смысл.
Она была хороша собой: чистое лицо, большие серые глаза, русая коса толщиной в руку. Игнатий не мог пожаловаться на судьбу. Дела шли в гору, капиталы множились, дом был полной чашей. Клаус, видя, что зять относится к падчерице с заботой, отступился и уехал в столицу, где открыл собственное торговое дело.
Но однажды, вернувшись из трехнедельной поездки на новые прииски за Уралом, Игнатий застал в будуарах жены картину, от которой кровь бросилась ему в лицо.
Молодой лакей Степка, смазливый парень, привезенный из Москвы, сидел на пуфе у ног Агафьи, а она гладила его по голове и что-то ласково шептала. Лица их были так близко…
— Что здесь происходит?! — рявкнул Игнатий так, что люстра дрогнула.
Одним прыжком он оказался возле лакея, схватил его за ухо и, несмотря на вопли, выволок в коридор, где сдал подоспевшему приказчику с наказом:
— В конюшню его! Пятьдесят розог, чтоб неделю сидеть не мог! И гнать в шею, без расчета!
Вернувшись к жене, он застал её в слезах. Агафья смотрела на него с укором и недоумением.
— Ванечка, зачем ты Степана обидел? — всхлипывала она. — Он мне хорошо делал… Голову чесал и сказки рассказывал. Я так скучала без тебя!
Игнатий сел рядом, взял её за руки.
— Агаша, послушай меня, — сказал он мягко, но твердо. — Ты теперь жена. Моя жена. И никто другой не смеет к тебе прикасаться, понимаешь? Никто! Это… это стыдно. Это грех.
— Почему грех? — Агафья нахмурила лобик. — Ты меня ласкаешь — хорошо. Степан ласкал — тоже хорошо.
— Не хорошо! — Игнатий повысил голос. — Только муж может ласкать жену. Запомни это, Агаша.
Она долго смотрела на него, потом кивнула:
— Запомню. Не буду больше. Только ты не уезжай надолго, Ванечка. Мне страшно без тебя.
С того дня Игнатий дал строжайший наказ всей прислуге: никаких вольностей с хозяйкой, никаких долгих бесед наедине. А сам старался реже и ненадолго отлучаться из дому.
Глава 4. Охота и страсть
Годы шли. Игнатий Захарович возмужал, отпустил окладистую рыжеватую бороду, раздался в плечах. Теперь это был не прежний Ванька-приказчик, а солидный золотопромышленник Игнатий Захарович Ветлугин, чье слово на бирже значило много.
Агафья тоже изменилась. Полнота, свойственная женщинам, ведущим сидячий образ жизни, и любовь к сладостям (варенье, пастила, засахаренные фрукты) сделали своё дело. Она расплылась, подбородок стал двойным, пальцы — как маленькие сосиски. Но лицо её сохраняло детское, доверчивое выражение. Большую часть времени она проводила, раскладывая пасьянсы или перебирая лоскутки.
Игнатий по-прежнему заботился о ней, как обещал. Купил ей модных платьев (которые она не носила, предпочитая старые фланелевые капоты), выписывал из-за границы конфеты (которые она уплетала без меры), возил к лучшим докторам. Но душа его… душа его давно уже томилась в золотой клетке.
Страстью его была охота. В тайге, в обществе таких же бородатых мужиков, с ружьем в руках, он забывал о своем положении, о долге, о жене-дурочке. Там он был просто охотник Игнат.
И вот однажды, по приглашению губернатора, он оказался на балу в Екатеринбурге. После деловой части, где решались вопросы о новых отводах под прииски, начался бал. Игнатий не танцевал — стеснялся своей неуклюжести, — но с интересом наблюдал за пестрой толпой.
И тут он увидел Её.
Дочь обедневшего, но знатного рода графов Стромиловых, Варвара Дмитриевна, была подобна видению. Тонкая, как тростинка, с глазами цвета балтийской волны и пепельными локонами, она плыла по паркету, едва касаясь его ногами. Игнатий забыл, как дышать.
Её пригласил на мазурку какой-то франт, но Варвара Дмитриевна, проходя мимо, скользнула по нему взглядом — и сердце золотопромышленника ухнуло в пропасть.
На другой день он был приглашен к обеду к губернатору. Там снова увидел Варвару. Она едва кивнула ему, но Игнатию этого было довольно. Он понял: пропал. Влюбился, как мальчишка, впервые в жизни.
Вернувшись домой, к Агафье, он места себе не находил. Завещание тестя давило на плечи каменной плитой. Пункт первый гласил: «Не оставлять жену без внимания более чем на месяц. Быть при ней, печься о ней, не давать в обиду. Обидишь — прокляну».
Он не знал, как быть. А Варвара Дмитриевна тем временем получила в подарок от неизвестного поклонника удивительной красоты кобылу — белую, как первый снег, с серебристой гривой. Приняв дар, юная графиня улыбнулась своим мыслям. Она догадывалась, кто этот щедрый даритель. Слухи о богатом «медведе» Ветлугине, который глаз с неё не сводил, давно достигли её ушей.
— Маменька, — сказала она вечером матери, графине Елене Павловне, сидя в будуаре, — вы не представляете, какой подарок мне сделали.
— Кто же? Неужто Ветлугин? — прищурилась графиня. — Осторожнее, ma chère. Он женат. И жена его… не совсем здорова рассудком. Поговаривают, он клятвой связан, данной её отцу. Нарушит — проклят будет.
Варвара вздрогнула. Свечи в канделябрах на миг дрогнули, словно подтверждая эти слова.
— Что же мне делать, маменька? — прошептала она. — Мне другие женихи — Оболенский, Жеребцов — так не милы. А он… такой сильный, настоящий.
— Погоди, дочка. Не торопись. Есть у меня на примете князь Святополк-Оболенский. Вдовец, при деньгах, при дворе вхож. Вот кто тебе пара.
— Маменька, он же старый! И от него пахнет… нехорошо! — поморщилась Варвара.
— Глупая! — осадила её мать. — Старый, но влиятельный. Будешь фрейлиной, будешь вхожа к императрице. А проклятия всякие… это всё сказки для простонародья.
Глава 5. Свадьба и отрава
На Красную горку, под веселый перезвон колоколов, из церкви на Подгорной улице вышла свадебная процессия. Венчались князь Святополк-Оболенский и Варвара Дмитриевна Стромилова.
Жених — сухой, седовласый старик с пергаментной кожей и надменным взглядом — вел под руку невесту, белую, как полотно. Платье, расшитое жемчугом, тяжело лежало на её хрупких плечах.
Гости осыпали молодых зерном и лепестками. И вдруг Варвара поскользнулась на мраморных ступенях и стала бы падать, если бы чьи-то сильные руки не подхватили её.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Игнатием Ветлугиным. Он был в скромном, но дорогом сюртуке, без шапки, и смотрел на неё так, словно вбирал в себя каждую черточку её лица.
— Благодарю вас… — прошептала она, чувствуя, как краска заливает щеки.
Но тут же подскочили княжеские холопы с дрынами, вырвали невесту из рук наглеца. Один замахнулся на Игнатия плетью, но тот перехватил ее, вырвал и сломал о колено, бросив обломки под ноги холопу.
— Прочь! — рявкнул он так, что те попятились.
Князь Святополк-Оболенский побагровел, но счел ниже своего достоинства связываться с каким-то купчишкой на глазах у всего света. Он лишь процедил сквозь зубы:
— Этого я запомню.
Свадебный пир шел горой, когда гости хватились молодой. Её нашли в опочивальне без чувств, с кубком в руке. На дне кубка белели кристаллы нерастворившегося порошка.
Графиня Елена Павловна, увидев это, едва не лишилась чувств. Сонный порошок! Её собственное снадобье, которым она пользовалась от бессонницы! Варвара, видно, приняла его слишком много.
Доктор промыл княгине желудок. Князь же, узнав о случившемся, только плечами пожал и велел продолжать бал.
— Истерика, — бросил он. — Пройдет.
Но Варвара не приходила в себя долго. А когда очнулась, была слаба, бледна и худа, как скелет. Князь, уязвленный её попыткой уйти от него таким страшным способом, не приближался к ней. Он только приставил к ней свою тетку, графиню Засецкую — старую, злую, опытную в интригах.
Графиня Засецкая каждый вечер подносила племяннице вино, от которого та проваливалась в тяжелый сон. А в одну из ночей в спальню вошел князь. Варвара лежала, не в силах пошевелиться, но все чувствуя. То, что он сделал с ней, нельзя было назвать брачными объятиями. Это была месть. Грубая, жестокая, унизительная.
Наутро князь, консумировав брак, потерял к жене всякий интерес. Он велел готовить ей отъезд в дальнее имение под Тулой, поближе к монастырю, куда она так рвалась.
Варвара, убитая, раздавленная, согласна была на все.
Часть вторая. Сквозь огонь и воду
Глава 6. Точильщик
Игнатий Ветлугин места себе не находил. Слухи о том, что молодая княгиня Святополк-Оболенская несчастна, что муж её тиранит, что она хочет в монастырь, доходили до него через знакомых.
Он метался. Агафья, его бедная жена, жила своей жизнью, раскладывая пасьянсы, и не замечала его терзаний. А Игнатий, запершись в кабинете, пил горькую и смотрел на портрет Варвары, который тайком заказал у проезжего художника.
Наконец, узнав, что княгиню отправляют в имение, он не выдержал.
— Сашка! — кликнул он своего верного помощника, Александра Долгова, такого же простого парня, как он сам когда-то. — Седлай коней. Едем в Тулу.
— Зачем, Игнатий Захарыч? — удивился Долгов.
— Затем, что сердце велит. Не перечь.
Добравшись до Тулы, Игнатий переоделся в простую одежду, вымазал руки сажей, нацепил фартук и ящик с инструментами через плечо.
— Ну, вылитый точильщик Ванька! — крякнул Долгов. — Только взгляд не тот. Вы бы, Игнатий Захарыч, глаза-то долу опускали. А то светятся они у вас, как у волка на луну.
— Ладно, — отмахнулся Игнатий. — Жди меня здесь трое суток. Коли не вернусь — возьмешь мои бумаги в доме у камина, в тайнике. Там письмо управляющему и завещание. И за Агафьей присмотри, Саша. Одна она, бедная…
— Да что ж такое говорите?! — всполошился Долгов. — Я с вами пойду! Вдруг что?
— Нет. Я один.
И он ушел. Шел пешком до имения князя, прячась в кустах, пугая собак. Усадьба стояла на взгорке, окруженная лесом. Когда стемнело, он подобрался поближе. Его тут же учуяли псы. На лай выскочили мужики с фонарями.
— Ты кто таков? — налетел на него здоровенный детина.
— Заплутал я, люди добрые. Иду в Спасово, к вдове одной, крышу править, — залепетал Игнатий, кланяясь.
— Чего ж ночью-то шляешься? — не унимался детина. — Вор, поди?
— Какой вор! — обиделся Игнатий. — Вот, инструмент при мне. А вот и угощение, — он достал из-за пазухи штоф.
При виде водки мужики смягчились.
— Ладно, — сказал старший. — Пойдем, Ванька. Переночуешь в старой бане, подальше от барского дома. А утром ступай себе с Богом.
В этот момент на крыльцо вышла женщина в темном платке. Даже в темноте Игнатий узнал бы этот силуэт.
— Микита, кто там? — спросила она тихо.
— Да точильщик, матушка княгиня, заплутал. Просится переночевать.
Варвара помолчала, потом сказала:
— Пустите. Не гнать же человека в ночь. В бане устройте.
Сердце Игнатия заколотилось. Едва дождался, пока мужики уйдут. Сидел в темной, холодной бане, считая минуты. И когда дверь скрипнула, вскочил.
Она вошла — бледная, похудевшая, с огромными глазами. В простом ситцевом платье, накинув шаль.
— Вы… — выдохнула она. — Вы здесь? Зачем?
— Варвара Дмитриевна… — Игнатий шагнул к ней, упал на колени. — Голубушка моя! Не могу я без вас! Слышал, как вы мучаетесь… Позвольте мне спасти вас!
Она коснулась рукой его головы, и он, схватив эту руку, прижался к ней губами.
— Встаньте, Игнатий Захарович, — тихо сказала она. — Не надо так. Вы женаты, я замужем. Нам нет пути друг к другу.
— Я все решу! — горячо зашептал он. — Я увезу вас! Спрячу! Хотите в Сибирь, хотите за границу? Я богат, я все устрою!
— А ваша жена? — Варвара смотрела на него с болью. — Бедная дурочка, которую вы обещали беречь?
Игнатий замер. Слова ее ударили, как обухом по голове.
— Я… я не брошу ее, — выговорил он с трудом. — Но и без вас не могу. Варвара Дмитриевна, я люблю вас!
Она долго смотрела на него, и в глазах её стояли слезы.
— И я вас, Игнатий Захарович, — прошептала она. — С того самого бала. Но… нет нам счастья. Мне одна дорога — в монастырь. Там и закончу свои дни.
— Не смейте! — вскричал он. — Я не позволю!
— Тише, — она приложила палец к губам. — Услышат. Прощайте. И не ищите меня больше.
Она выскользнула за дверь, оставив его в темноте, раздавленного, но еще более влюбленного.
Утром Микита вывел его на Спасовскую дорогу и сунул в руку образок Богородицы:
— От княгини, — буркнул он. — Велела передать. Иди с Богом.
Игнатий вернулся в Тулу сам не свой. Долгов, взглянув на него, ничего не спросил, только покачал головой. Они поехали домой.
Глава 7. Смерть дурочки?
Через две недели, подъезжая к Екатеринбургу, они увидели на дороге солдат.
— Чего это они? — насторожился Долгов.
— Не знаю, — помрачнел Игнатий.
Навстречу вышел фельдфебель с бумагой в руке:
— Господин Ветлугин? Именем закона, вы арестованы. Извольте следовать за мной.
— Что случилось? — похолодел Игнатий.
— Ваша супруга, Агафья Савельевна, найдена мертвой на болотах. Вы подозреваетесь в убийстве.
Игнатий пошатнулся. Долгов поддержал его.
— Как… мертва? — прошептал он. — Этого не может быть! Я три недели как не был дома!
— Это вам и предстоит доказать, — раздался знакомый голос. Из-за спин солдат вышел статский советник Шульц, давний приятель Игнатия по охоте. — Игнатий Захарович, голубчик, как же так? — в голосе его звучало искреннее сожаление. — Мы нашли её шляпку, ленты… Тело пока не обнаружено, но всё указывает…
— Это Вальд! — выдохнул Игнатий. — Антон Казимирович! Это его рук дело!
В доме Ветлугина, за портьерой второго этажа, стояли двое. Антон Казимирович Клаус, постаревший, но все такой же сухой и подтянутый, и его гость — прокурор Павел Сергеевич Зубов, лощеный столичный чиновник с холодными глазами.
— Чего он тянет? — нервничал Клаус, глядя в щель. — Почему не берут его сразу?
— Не суетись, Антон Казимирович, — усмехнулся Зубов, очищая яблоко. — Возьмут. Куда он денется. Главное — свидетель есть. Тот старатель, что видел, как Ветлугин вел жену к болоту.
— А если она… если Агафья жива? — забеспокоился Клаус. — Если ее найдут?
— Не найдут, — отрезал Зубов. — Болото — оно свое возьмет. Но на всякий случай… Надо бы перепрятать её подальше. Где она сейчас?
— В старой избушке, на заброшенном руднике. Я велел Матрене, бабе моей, приглядывать. Но дурочка все время пытается убежать. Кричит, что хочет к Ванечке.
— Глупости! — поморщился Зубов. — Надо было сразу концы в воду. Ладно, что уж теперь. Играем так. Арестуем Ветлугина, свидетели покажут, суд приговорит. А с дурочкой… если выживет, можно будет выдать ее за другую. Или в монастырь сдать. Она убогая, кто ей поверит?
Клаус вздохнул и перекрестился на икону, но рука его дрогнула.
Игнатия арестовали, но он настоял на том, чтобы возглавить поиски жены.
— Я знаю, где искать! — кричал он Шульцу. — Это не болото! Это старый рудник Корзухина! Вальд его знает, как свои пять пальцев!
Шульц, повинуясь какому-то внутреннему чутью, согласился. Отряд поскакал к заброшенным выработкам.
И точно — в землянке у рудника нашли следы недавнего пребывания: тлеющие угли, котелок с кашей, женский платок. Но самой Агафьи не было. Кто-то успел предупредить похитителей, и они увели ее дальше, в лес.
Поиски не дали результата. Игнатия увезли в острог.
Глава 8. Лешак из болота
А тем временем в деревне Подгорное, за пять верст от Екатеринбурга, случилось чудо. Девки, пошедшие за клюквой на болота, наткнулись в чаще на странное существо. Грязное, оборванное, с дикими глазами, оно сидело на коряге и раскачивалось.
Девки с визгом бросились наутек. Прибежали мужики с кольями, окружили «лешака». А «лешак» вдруг заплакал и заговорил человеческим голосом:
— Я Агаша… Хочу к Ванечке… Есть хочу…
Мужики переглянулись. Баба! Живая! Измученная, исцарапанная, но живая!
Привели ее в деревню, обогрели, накормили. Расспрашивать пытались — она путалась в словах, то плакала, то смеялась. Поняли только, что зовут Агафья, что муж — «хороший Ванечка», а тетя Матрена плохая, била и не кормила.
Староста почесал затылок и велел везти бабу в город, в полицию. А в полиции ее признали: супруга самого Ветлугина, о которой весь Екатеринбург гудит, что убита она мужем.
Новость разнеслась мгновенно. Дело принимало неожиданный оборот.
Глава 9. Княжеская блажь
В столице тем временем кипели свои страсти. Князь Святополк-Оболенский, оставив молодую жену в имении, вернулся к привычной жизни. А привычная жизнь его включала в себя театр и блистательную актрису мадемуазель Жюли (в миру — просто Дуняша Сидорова из мещан).
Дуняша была не очень талантлива, но очень умна и красива. Она быстро смекнула, что старый князь — ее шанс выбиться в люди. И вот однажды, положив его голову себе на колени после бурной ночи, она проворковала:
— Князь, а ведь я, кажется, понесла.
Князь подскочил, как ужаленный:
— Что? От меня?
— А от кого же, mon cher? — улыбнулась Жюли. — Я ведь женщина верная.
Князь заметался. Наследник! Сын! Это меняло всё. Он бросился к государыне, моля о разводе. Та, будучи женщиной сентиментальной и благоволившей князю, дала согласие.
Варвара получила известие о разводе, когда уже готовилась к постригу. Её лишали титула, содержания, всего. Она должна была вернуться в отчий дом, к матери, которая теперь была бедна, как церковная мышь.
— Господь с тобой, дочка, — сказала графиня Елена Павловна, обнимая её. — Переживем. Не в деньгах счастье.
А в имение князя прискакал Долгов, чтобы передать письмо от Игнатия. И узнал, что княгиня уже не княгиня и уехала.
— Куда? — спросил он.
— А нам не докладывали, — огрызнулись слуги.
Долгов почесал затылок и поскакал обратно — обрадовать хозяина новостью, что его любовь свободна, хоть и неизвестно где.
Глава 10. Суд и прокурорское рвение
Суд над Игнатием Ветлугиным был громким. Прокурор Зубов, нанятый Клаусом (а через него — и князем, который хотел убрать соперника), блистал красноречием. Свидетели, один за другим, показывали против подсудимого.
Старатель Аким, пьянчужка с ближайшего прииска, божился, что видел, как Ветлугин вел жену на болото и толкнул в топь.
Кухарка Матрена, та самая, что приглядывала за Агафьей на руднике, теперь, одетая в чистый платок, врала складно: «Сами слышали, как он грозился избавиться от убогой, чтоб на другой жениться».
Клаус сидел в зале и с удовлетворением потирал руки. Все шло по плану.
Адвокат, нанятый Долговым за большие деньги, пытался защищаться, но против него была стена лжи.
— Где же сама потерпевшая? — гремел он. — Тела нет! Агафья Савельевна может быть жива!
— Болото не отдает своих жертв, — парировал Зубов. — И потом, если бы она была жива, где же она? Почему не объявилась? Молчит? Значит, мертва.
Он не знал, что в этот момент Агафью уже везли в Екатеринбург, в карете, присланной за ней по личному распоряжению государыни.
Глава 11. Царица и дурочка
Императрица, наслушавшись от фрейлин этой романтической и трагической истории (а фрейлины знали всё), пожелала видеть «ту самую дурочку, из-за которой весь сыр-бор».
Когда Агафью, отмытую, причесанную, одетую в приличное платье, привели во дворец, все придворные ахнули. Перед ними стояла не юродивая, а просто очень полная, растерянная женщина с детскими глазами.
Императрица приняла её в оранжерее.
— Здравствуй, Агафья, — ласково сказала она. — Ты не бойся меня. Скажи, ты мужа своего любишь?
— Ванечку-то? — просияла Агафья. — Люблю, матушка-царица. Он хороший. Добрый. Гладит меня, конфетки дает.
— А за что же его судят? Говорят, он тебя убить хотел?
Лицо Агафьи исказилось ужасом. Она закрыла голову руками и закричала:
— Нет! Нет! Не хочу на болото! Там тетя Матрена злая! Бьет, кормить не дает! Холодно, темно! Ванечка, спаси!
Императрица побледнела.
— Кто такая тетя Матрена?
— Не знаю… Клаус… дяденька Клаус привел. Сказал: молчи, а то хуже будет…
Государыня больше не расспрашивала. Она всё поняла.
Глава 12. Торжество справедливости
Расследование возобновили. Нашли и старателя Акима, который под пыткой (не физической, а моральной) сознался, что оговорил Ветлугина за деньги, полученные от Клауса. Нашли и Матрену, которая, узнав, что сама императрица заинтересовалась делом, тут же раскололась и выдала всё: и про рудник, и про приказ «придержать дуру подальше», и про Клауса.
Клаус пытался бежать за границу, но его перехватили на границе. Прокурор Зубов, узнав о провале, успел уехать в свое имение и там сказался больным. Но его тоже вызвали к ответу.
Игнатия Ветлугина оправдали полностью. С него сняли все обвинения, вернули имущество. Но в дом на Вознесенской он не вернулся.
Он поехал искать Варвару.
Нашел он ее в захудалом имении Стромиловых, в маленькой комнатке, где она жила с матерью, перебиваясь с хлеба на квас.
— Варвара Дмитриевна, — сказал он, войдя и не снимая шапки. — Я свободен. Я оправдан. И я пришел за вами.
Она подняла на него глаза, полные слез.
— А жена ваша? Агафья Савельевна?
— Она… — Игнатий вздохнул. — Она осталась в Петербурге. Государыня взяла ее под свое покровительство. У нее теперь свой дом, прислуга. Она счастлива. И она… она дала мне вольную. Сказала: «Иди, Ванечка, к своей любви. Ты добрый, я тебя не держу». Представляете? Она сама так сказала. Дурочка… а мудрее всех нас оказалась.
Варвара заплакала.
— Я тоже свободна, — прошептала она.
Часть третья. Пепел и золото
Глава 13. Сибирская весна
Игнатий и Варвара обвенчались в маленькой церквушке, без пышности, только при двух свидетелях — Долгове и старой графине. А потом уехали в Сибирь.
Не в ссылку, нет. Игнатий сам захотел начать всё заново. Екатеринбург с его сплетнями, с тенями прошлого, с Клаусом, сидящим в остроге, был ему противен. Он продал часть приисков, оставив лучшие, и уехал на новые земли, за Байкал.
Там, в дикой тайге, на берегу быстрой реки, они поставили новый дом. Варвара оказалась удивительно сильной женщиной. Она не боялась работы, не боялась холода, не боялась медведей, которые подходили к самой избе.
Через год у них родился сын. Назвали Савелием — в честь деда.
Игнатий ходил по тайге с ружьем, искал новые золотоносные жилы. И однажды нашел. Не просто жилу — целое месторождение, богаче всех, что были у Корзухина.
Он стоял над ручьем, в котором блестели золотые крупинки, и смотрел на чистое синее небо. Рядом стояла Варвара с ребенком на руках.
— Ну вот, — сказал он. — И здесь золото. А я уж думал, что всё, намыкался. Ан нет, Бог даёт.
— Бог даёт тем, кто любит, — тихо ответила она.
Глава 14. Пепел
А в Екатеринбурге, в доме на Вознесенской, который теперь принадлежал Агафье, случился пожар. Загорелось ночью, непонятно от чего. Старая деревянная лестница вспыхнула, как свечка.
Агафью спасли — она жила не в главном доме, а во флигеле, с приставленной к ней доброй женщиной. Но особняк Корзухиных сгорел дотла.
В пепле нашли обгоревшие останки человека. По перстню опознали Антона Казимировича Клауса. Он вышел из тюрьмы под залог, ожидая нового суда, и, говорят, пришел в дом ночью, чтобы забрать какие-то старые бумаги из тайника. Заперло ли его там или он сам не захотел выходить — Бог весть.
Так сбылось проклятие старого Корзухина. Нарушивший клятву, предавший друга, погубивший душу из-за золота, Клаус сгорел в доме того, кого считал своим благодетелем.
Глава 15. Эпилог
Прошло много лет.
В Петербурге, во дворце, в маленькой уютной комнатке, жила полная седая старушка, которую все звали «Агашенька». Императрица (уже другая, дочь той, первой) часто навещала её, приносила гостинцы. Агашенька раскладывала пасьянсы и рассказывала дворцовым котам, какой у неё был хороший муж Ванечка и как он её любил.
В Сибири, в городе, выросшем вокруг приисков Ветлугина, стоял большой каменный дом. В нём жил седой, но все еще крепкий старик с ясными глазами и его жена, худая, изящная старуха с пепельными волосами. К ним приезжали внуки, шумные и веселые.
Однажды старик сидел на веранде и смотрел на закат. Жена вышла и накинула ему на плечи плед.
— О чем думаешь, Игнатий? — спросила она.
— О жизни, Варя, — ответил он. — О том, как она странно повернулась. Думал ли я, мальчишка беспризорный, что буду вот так сидеть и смотреть на золотой закат над золотой рекой?
— А я думала, что сгнию в монастыре, — улыбнулась она. — Ан нет, Господь рассудил иначе.
— Да, — сказал он, беря её за руку. — Золото — оно только металл. А настоящее счастье… оно в другом.
— В чем же?
Он ничего не ответил, только прижал её руку к своим губам.
Ветер шевелил листву, река тихо шумела внизу, и где-то в тайге кричала птица. А золото… золото лежало в земле, ждало своего часа. Но им уже не нужно было больше золота. У них было всё.
Конец.
