Она мечтала выдать дочь за «правильного» парня, а получила зятя-очкарика, который даже гвоздя забить не может. Но однажды утром мать застала его за странным занятием, и её крик разбудил всю улицу
Степной ветер
Часть первая: Чужая кровь
Агриппина Степановна, которую все в округе звали просто Груня, закрыла калитку и привалилась к ней спиной, глядя вслед удаляющейся машине. Сердце колотилось где-то в горле, ноги сделались ватными. Зять. Её единственной дочери Вероники. Этот… Кирилл.
— Ну что, мать, проводила гостей? — раздался скрипучий голос из-за соседского забора. Там, опершись на грабли, стояла Алевтина, её давняя приятельница и главная разносчица местных сплетен.
— Проводила, — коротко бросила Груня, не желая продолжать разговор.
— И как тебе новый-то? — Алевтина прищурилась, как кошка на солнце. — С виду так ничего, прилизанный. Городской, поди?
— А тебе-то что за печаль? — огрызнулась Груня, но тут же поняла, что зря. Теперь Алевтина не отстанет, перетрёт косточки по-своему.
— Да я ж по-соседски интересуюсь. Вон Вероника твоя какая видная, хоть сейчас на обложку. А этот… Тощий больно, очкастый. Не чета Егору Забродину.
Услышав эту фамилию, Груня вздрогнула, точно от пощёчины. Егор Забродин. Сын председателя районного совета, красавец, первый парень на деревне. Тот самый, за которого она втайне мечтала выдать Веронику. И который, по слухам, на прошлой неделе обручился с дочкой Зои Ивлевой — той самой Зойки, с которой Груня делила одну кухню в столовой двадцать лет назад.
— Отстань, Алевтина, не трави душу, — махнула рукой Груня и почти вбежала в дом.
В доме пахло пирогами и чисто вымытыми полами. Три дня она скребла каждую половицу, начищала самовар, перестирала все занавески. Хотела, чтобы дочь гордилась своим домом, чтобы этот… Кирилл понял, в какую хорошую семью он попал. А вышло всё боком.
Вероника приехала вчера вечером. С порога заявила:
— Мам, знакомься. Это Кир.
Он стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и теребил лямку рюкзака. Кучерявый, в очках с толстыми линзами, отчего глаза казались огромными и какими-то испуганными. Худой, сутулый. И главное — имени у него нормального нет, Кир какой-то. Сразу видно — маменькин сынок.
За ужином Груня пыталась быть приветливой, но каждый раз, когда поднимала глаза на этого Кира, внутри всё переворачивалось. Ну не пара он её Нике! Ника — кровь с молоком, коса русая до пояса, характер бойкий. А этот молчит, в тарелку смотрит, борщ хлебает часто-часто, как будто торопится.
— Кир, а кем ты работаешь? — спросила Груня, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я программист, Агриппина Степановна. Фрилансер, — ответил он, поднимая на неё свои огромные глаза.
— Чего? — не поняла Груня.
— Это, мам, работа через интернет, — вмешалась Ника. — Он сайты делает, программы пишет. Хорошо зарабатывает.
— А-а, — протянула Груня. — Это когда за компом сидишь целыми днями? И что, за это деньги платят?
— Платят, — тихо ответил Кирилл и снова уткнулся в тарелку.
Груня хотела спросить ещё, но потом подумала: да что с него взять, с этого очкарика? Наверняка копейки получает, а Ника его нахваливает, потому что влюбленная дурочка. Эх, молодость…
Она вспомнила, как пять лет назад, на свадьбе у племянницы, к ней подошёл Степан Забродин, Егоров отец. Налил ей рюмочку, улыбнулся:
— А что, Груня, не пора ли нам породниться? Глянь на моего Егорку, разве не жених?
— Рано ещё, Степан Михалыч, — застеснялась она тогда. — Ника у меня учится, в город поступать хочет.
— А пусть учится. Никто не мешает. А как выучится — и замуж. Мы парню дом строим, вон видишь, фундамент уже заложили.
Груня тогда ещё подумала: вот оно, счастье-то привалило. Дом новый, свекр — председатель, сам Егор — красавец писаный. И вот тебе — приехала Ника с этим… Кириллом.
— Мам, ты чего молчишь? — Ника тронула её за плечо. — Мы с Киром хотим пожениться.
Груня поперхнулась чаем. Поставила чашку на стол, посмотрела на дочь долгим взглядом. Сказать хотелось много, но при нём неудобно. Только и выдавила:
— Пожениться? А учёба?
— Так я уже закончила, мам. Колледж позади. И Кир тоже заочно учится, на четвёртом курсе.
Груня молчала. В голове стучала одна мысль: «Как же так? Как же Егор? Как же новый дом? Что люди скажут? Особенно эта Зойка Ивлева…»
На следующий день, проводив гостей, она позвонила своей единственной подруге — Тамаре.
— Томка, беда у меня, — запричитала в трубку. — Ника мне такого жениха привезла… Ужас!
— А что такое? — заволновалась Тамара. — Пьёт что ли?
— Да нет, не пьёт вроде. Хуже — очкарик, тощий, как щепка, и за компьютером сидит. И зовут Кирилл. Фамилия — Петровский. Слышала такую?
— Петровский? — переспросила Тамара. — Не, не слышала. А чей хоть?
— Да никто. Говорит, родители в области живут, в пятиэтажке. Отец на заводе, мать в школе уборщицей. Ни кола ни двора. А Егор-то Забродин, ты слышала, на Аньке Ивлевой женится?
— Слышала, Груня, ох слышала. Вчера Зойка всем растрезвонила. Дом у них уже почти достроили, два этажа с мансардой.
— Вот видишь, — Груня всхлипнула. — А моя дура за этого… Петровского выходит.
До следующего приезда дочери Груня не находила себе места. В пекарне, где она работала, руки сами месили тесто, а мысли были далеко. Она придумывала сотни доводов, почему Нике нельзя выходить за Кирилла. Тощий — значит, больной будет. Бедный — значит, кормить его придётся. Очкарик — значит, дети тоже в очках будут. А главное — чужой. Не наш, не здешний. Так и не приживётся, уедет в свой город и Нику увезёт.
Когда Ника приехала через месяц, Груня приготовила целую речь. Но дочь, едва переступив порог, огорошила её:
— Мам, я беременна.
Груня охнула и присела на лавку. Всё. Конец. Теперь уже не разорвать.
Свадьбу сыграли в сентябре. Груня взяла кредит в банке, заняла у брата, продала тёлкин телёнок. Хотела, чтобы всё было по-людски — с рестораном, с лимузином, с фотографом. Родители Кирилла приехали, сидели тихо, как мыши, и только удивлённо хлопали глазами на цены. Груня даже немного гордилась собой — пусть знают, что не за хухры-мухры сына женят.
Молодым решили жить в Грунином доме. А сама она перебралась в старую избу своей покойной матери — через дорогу, в двух шагах. Избёнка была старая, продуваемая всеми ветрами, но Груня решила — потерпит пару лет, а там видно будет. Главное — чтобы детки рядом были, чтобы внука растить.
Внук родился в марте. Назвали Ванечкой. Груня чуть с ума не сошла от счастья. Теперь она почти не выходила из дома молодых. С утра прибегала — пелёнки стирать, кашу варить, полы мыть. Кирилл крутился под ногами, пытался помочь, но Груня только отмахивалась:
— Да куда ты, с руками-крюками? Иди, за своим компом сиди, не мешай.
Она замечала, что Ника хмурится, но значения не придавала. Мать лучше знает, как с ребёнком обращаться. А у этого очкарика и руки не из того места растут. Вчера попытался Ванечку искупать — чуть не утопил. Сегодня хотел пелёнку сменить — перепачкал всё вокруг.
— Мам, ну дай ты ему тоже поухаживать за сыном, — просила Ника.
— Да ну, — отмахивалась Груня. — Успеет ещё. Пусть лучше на работу свою идёт, деньги зарабатывает.
— Он и так работает, мам. Между прочим, больше моего получает.
— А где ж его деньги? — удивлялась Груня. — Я что-то не вижу, чтоб вы богатели. Вон холодильник старый, диван продавленный.
— Мы копим, мам. Хотим квартиру в городе купить.
Груня тогда только руками всплеснула:
— Какую квартиру? Зачем? Тут дом свой! Что ж вы дом бросать собрались?
Ника вздыхала и замолкала. А Груня ходила по дому, всё переставляла по-своему, командовала, где что должно стоять. И с каждым днём всё больше убеждалась, что без неё здесь пропадут.
Часть вторая: Градусы кипения
В то утро Груня проснулась от странного предчувствия. Снился ей дурной сон — будто Ванечка упал с крыльца и разбил голову. Она вскочила, накинула халат и, даже не позавтракав, побежала через дорогу.
В доме молодых было тихо. Груня вошла без стука — она всегда так делала. В прихожей никого. На кухне грязная посуда, недопитый чай. Груня покачала головой — вечно они за собой не убирают.
В комнате было настежь открыто окно. Груня ахнула: сквозняк! Ребёнка простудить хотят! Она бросилась закрывать, и тут заметила, что оконная рама, та самая, которую она просила Кирилла починить ещё месяц назад, болтается на одной петле. Вот-вот выпадет.
— Ну, погоди, — прошептала Груня и решительным шагом направилась в комнату, где за своим столом сидел Кирилл.
Он сидел в наушниках, уставившись в монитор. На руках у него спал Ванечка — свесил голову, открыл рот, посапывал. Груня прямо взбеленилась:
— Ты что ж это делаешь, ирод?! — закричала она. — Ребёнка угробить хочешь? Ветер же!
Кирилл не слышал — в наушниках играла музыка. Тогда Груня подскочила и сорвала с него наушники.
— А? Что? — он обернулся, испуганно хлопая глазами.
— Я говорю, рама сейчас выпадет! На улице ветрище, а ты тут сидишь, как сыч! А ну дай сюда ребёнка!
Она попыталась забрать Ваню, но Кирилл инстинктивно прижал сына к себе.
— Агриппина Степановна, подождите, я сейчас закончу работу и…
— Работу! — взвизгнула Груня. — Ты на раму посмотри! А если выпадет? Если разобьётся?
— Так она ж ещё не выпала, — попытался возразить Кирилл, но Груня уже не слушала.
Она выхватила у него ребёнка, от чего Ваня проснулся и заплакал. Завернула поплотнее в одеяльце и пошла к двери. В прихожей столкнулась с Никой, которая вышла из ванной.
— Мам, ты чего? Что случилось?
— Вот, полюбуйся! — Груня кивнула на окно. — Рама на соплях держится, а твой муж сидит в наушниках и в ус не дует!
— Так я ж просила тебя, Кир, почини, — сказала Ника, но беззлобно, скорее для порядка.
— Ник, я работал. У меня дедлайн сегодня. Я всё починю, как только…
— Ага, как только, так сразу, — перебила Груня. — Я сама пойду, попробую закрыть. А вы уж как хотите.
Она вышла на веранду, попыталась приладить раму. Но та была тяжёлой, неповоротливой. И тут за забором Груня увидела компанию парней. Среди них — Егор Забродин.
— Егорушка! — крикнула Груня. — Сынок, помоги, Христа ради!
Парни подошли, быстро оценили ситуацию. Егор вдвоём с другом приподняли раму, вставили её в пазы, закрепили.
— Спасибо, мальчики, — раскланялась Груня. — Век не забуду.
— А чего зять не помог, тёть Грунь? — спросил Егор, кивая на окно, за которым маячил силуэт Кирилла.
Груня только рукой махнула:
— Да что с него взять? Сидит за своим ящиком, думает, что умнее всех. А по хозяйству — ни бэ ни мэ.
— Ну, бывает, — усмехнулся Егор. — Ладно, мы пойдём.
Груня смотрела ему вслед и думала: вот бы такого зятя. Сильный, красивый, хозяйственный. А этой Аньке Ивлевой такое счастье привалило. И за что?
Вечером, когда Ника укладывала Ваню спать, а Кирилл сидел на кухне с ноутбуком, Груня зашла без стука (она уже и забыла, когда стучалась в этот дом).
— Ника, выйди на минуту.
Ника вышла в коридор.
— Ты знаешь, что сегодня случилось? — зашептала Груня. — Рама чуть не выпала. А твой муж сидел в наушниках и не слышал ничего. Хорошо, я пришла. А если бы не я?
— Мам, он же работал.
— Работал! — фыркнула Груня. — Я тебе скажу, какая это работа. Безделье одно. Мужик должен хозяйством заниматься, дом содержать, а не в экран пялиться. И ещё… Я сегодня Егора видела.
— Мам, только не начинай, — устало сказала Ника.
— А что не начинать? Он вон какой молодец. И дом новый, и хозяйство. А ты с этим…
— Мам, прекрати! — повысила голос Ника. — Я люблю Кира. Он мой муж, отец моего ребёнка. И не смей его так называть!
Груня отступила. Впервые дочь повысила на неё голос.
— Ладно, — примирительно сказала она. — Я пойду. Завтра забегу.
Но на следующий день случилось то, чего Груня никак не ожидала.
Когда она пришла, дом был пуст. Стол, за которым обычно сидел Кирилл, стоял чистый — ни ноутбука, ни проводов, ни бумаг. В шкафу не было его вещей. Груня обошла все комнаты, заглянула в кладовку — пусто.
Тут хлопнула входная дверь. Вошла Ника с Ваней на руках.
— Ника, а где… — начала Груня.
— Мам, мы переезжаем, — спокойно сказала Ника. — Квартиру сняли в городе. На Заречной улице.
Груня почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Как… переезжаете? Куда? Зачем?
— Мам, мы так больше не можем, — Ника говорила тихо, но твёрдо. — Кир вчера сказал, что если ничего не изменится, он уйдёт. Совсем. Я выбираю мужа.
— Как это — выбираешь мужа? А я? А мать? — Груня почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Я для вас столько сделала! Я… я…
— Слишком много, мам, — перебила Ника. — Ты сделала слишком много. Ты не давала нам жить своей жизнью. Каждый день — советы, приказы, критика. Кир боялся домой возвращаться, потому что не знал, что ты опять придумаешь. Вчера он сказал, что устал. Что чувствует себя чужим в собственном доме.
— А как же Ваня? — Груня схватилась за сердце. — Как же я без Вани?
— Мам, мы будем приезжать. В гости. Но жить будем отдельно. Кир хорошо зарабатывает, нам хватит. А ты… ты должна понять. Мы семья. Не ты и я, а я, Кир и Ваня.
Груня опустилась на стул. В голове гудело, в ушах шумело.
— И когда вы… едете?
— Завтра. Сегодня Кир уже увёз вещи. Я зашла попрощаться.
— Попрощаться? — Груня вскочила. — Ты не можешь так просто взять и уехать! Я не пущу! Я…
— Мам, прекрати, — Ника взяла её за руку. — Не заставляй меня жалеть о том, что я вообще приехала. Мы будем видеться. Обещаю.
Она поцеловала мать в щёку и вышла. Груня осталась одна в пустом доме.
Часть третья: Степь да степь кругом
Прошло полгода. Груня жила как в тумане. Утром вставала, шла в пекарню, месила тесто, пекла хлеб. Вечером возвращалась в пустую избу, пила чай и смотрела в окно. Иногда заходила в дом, где раньше жили молодые, — теперь там стояла тишина, пахло сыростью и запустением.
Ника звонила раз в неделю. Рассказывала, что у них всё хорошо, что Ваня растёт, что Кир получил повышение, что они купили машину. Груня слушала и молчала. Она не знала, что говорить. Спросить, не нужна ли помощь? Но боялась, что откажут. Сказать, что скучает? Но гордость не позволяла.
Однажды, в конце ноября, Груня возвращалась с работы и увидела возле своего дома знакомую машину. Сердце ёкнуло. Ника?
Она прибавила шагу. На крыльце стояла… Зоя Ивлева. В дорогой шубе, с укладкой, с ярким макияжем. Рядом с ней — коляска.
— Здравствуй, Груня, — пропела Зоя. — Давно не виделись.
— Здравствуй, — настороженно ответила Груня. — Ты чего здесь?
— Да вот, мимо ехала, думаю, дай зайду. Как ты тут одна?
— Нормально, — Груня достала ключи, открыла дверь. — Заходи, раз пришла.
Зоя вошла, оглядела убогую обстановку. На лице её мелькнуло что-то похожее на жалость.
— Слышала, дочка твоя в город уехала, — сказала Зоя, усаживаясь на табуретку. — А ты, значит, одна кукуешь.
— Кукую, — буркнула Груня. — А ты как? Внук, смотрю, у тебя.
— Ага, — Зоя расплылась в улыбке. — Второй уже. Егор с Аней дом достроили, теперь втроём живут. А мы со стариком рядом, помогаем.
— Повезло тебе, — вздохнула Груня.
— Повезло, — согласилась Зоя. — А ты… Что ж ты, Груня, со своим зятем не поладила? Говорят, мужик он ничего, зарабатывает хорошо. В городе квартиру купили.
— Купили? — удивилась Груня. — Когда?
— А ты не знаешь? — Зоя притворно удивилась. — Месяц назад. В новостройке, на выезде из города. Трёшка. Говорят, сам за ремонт взялся, всё сам делает. Ай-яй-яй, а ты и не знаешь…
Груня промолчала. Внутри всё кипело. Почему Ника не сказала? Почему скрывает?
— Ладно, побегу я, — Зоя поднялась. — Ты заходи, если что. Посидим, чайку попьём.
Когда за ней закрылась дверь, Груня долго сидела неподвижно. Потом набрала номер дочери.
— Ника, это правда, что вы квартиру купили?
В трубке повисла пауза.
— Откуда ты знаешь, мам?
— Сорока на хвосте принесла. Почему не сказала?
— Хотели сюрприз сделать. Пригласить тебя на новоселье. Кир сам хотел тебе позвонить…
— Кир? — Груня усмехнулась. — С чего бы это?
— Мам, он не злой. Он вообще-то хороший. И он просил передать, что не держит зла. Что ты просто хотела как лучше.
Груня молчала. Комок стоял в горле.
— Мам, ты приедешь? В субботу будем отмечать.
— Приеду, — выдохнула Груня. — Адрес скажи.
В субботу она долго собиралась. Перемерила три платья, в конце концов надела строгий тёмный костюм, купленный ещё на свадьбу. Купила Ване огромного плюшевого зайца и торт в лучшей кондитерской.
Квартира находилась в новом районе, на седьмом этаже. Груня долго плутала по дворам, наконец нашла нужный подъезд. Лифт, кнопка, сердце колотится так, что в ушах стучит.
Дверь открыл Кирилл. В джинсах и мягком свитере, без очков — видимо, линзы одел. Улыбнулся:
— Агриппина Степановна, заходите. Мы вас заждались.
Груня переступила порог и замерла. Квартира была… прекрасной. Светлая, просторная, с большими окнами, с новой мебелью. На стенах — картины, на полу — ковёр. Везде чистота и порядок, но какой-то уютный, домашний. Пахло пирогами и кофе.
— Мама! — Ника выбежала из комнаты, обняла её. — Ну наконец-то! Ваня, иди скорей, бабушка приехала!
Из комнаты выбежал карапуз — уже ходит, уже разговаривает. Увидел зайца, запищал от восторга. Груня присела на корточки, обняла его, и слёзы сами потекли по щекам.
— Ну что ты, мам, — Ника погладила её по голове. — Всё же хорошо.
За столом собрались и родители Кирилла — Груня увидела их впервые после свадьбы. Обычные пожилые люди, с добрыми морщинистыми лицами. Они привезли соленья из своей деревни, домашнюю наливку. Говорили просто, без выпендрёжа. И Груня вдруг подумала: а может, она зря к ним так относилась? Может, не важно, где человек родился и сколько у него денег?
Кирилл сидел во главе стола, подливал всем чай, подкладывал Ване салат. Рассказывал о работе, о планах на будущее. Говорил тихо, спокойно, но с достоинством. И Груня вдруг увидела его другими глазами. Не тощего очкарика, а взрослого мужчину, мужа своей дочери, отца своего сына.
— Агриппина Степановна, — обратился он к ней, когда все вышли на балкон смотреть салют. — Я хочу извиниться. За тот случай. За раму. Я действительно должен был её починить, но работа…
— Да ладно, — махнула рукой Груня. — Я тоже… погорячилась тогда. Ты прости меня, Кир. Я старая дура, всё лезу не в своё дело.
Он улыбнулся:
— Вы не дура. Вы мать. Вы хотели как лучше. Мы это понимаем.
— Понимаете? — удивилась Груня.
— Понимаем. Просто иногда нужно дать людям жить своей жизнью. Даже если кажется, что они делают ошибки. Это их ошибки. И их счастье.
Груня смотрела на салют, на огни ночного города, и вдруг почувствовала что-то, чего не чувствовала давно — покой. Внутри, где всё эти годы что-то болело и ныло, вдруг наступила тишина.
— Кир, — сказала она тихо. — А ты привози Ваню ко мне. В гости. На недельку, на лето. Я ему баньку истоплю, молочка парного дам. А?
— Привезём, — кивнул он. — Обязательно.
В ту ночь Груня осталась ночевать в новой квартире. Ей постелили в гостиной на диване, дали чистое бельё, пушистое одеяло. Она лежала и смотрела в потолок, на котором играли отблески уличных фонарей. Рядом тикали часы, где-то за стеной мирно посапывал Ваня.
И вдруг она подумала о матери. О той самой, которую когда-то её муж назвал «склочной». А ведь правду говорят — яблоко от яблони недалеко падает. Мать всю жизнь лезла в её жизнь, учила, командовала. А Груня поклялась, что никогда не будет такой. И стала. Точь-в-точь.
Утром она встала рано, когда все ещё спали. Тихонько вышла на кухню, сварила кофе. Сидела у окна, смотрела, как просыпается город. На горизонте вставало солнце, огромное, красное, как в её родной степи.
— Проснулась, мам? — Ника вышла в халате, зевая.
— Давно уже. Ты иди спи, я тихо посижу.
— Да нет, Ваня скоро встанет. Кир его покормит. А мы с тобой пока поговорим.
Они сидели вдвоём на кухне, пили кофе. И разговаривали. Впервые за долгое время — не как мать и дочь, у которых вечные споры, а как две взрослые женщины, у каждой из которых своя жизнь.
— Мам, ты прости, что я так резко тогда… — начала Ника.
— Не извиняйся, — перебила Груня. — Ты права была. Я правда… слишком много на себя брала. Думала, что без меня вы пропадёте. А вы вон как хорошо устроились.
— Это Кир, — улыбнулась Ника. — Он такой. Надёжный. Я сначала тоже сомневалась, если честно. Думала, слишком тихий, слишком домашний. А он просто… другой. Не такой, как наши. И это хорошо.
— Хорошо, — согласилась Груня. — Главное, чтобы ты была счастлива.
— Я счастлива, мам. Правда.
Груня смотрела на дочь и верила. В её глазах действительно светилось то самое спокойное, глубокое счастье, которое не купишь ни за какие деньги.
Эпилог: Степной ветер
Прошло ещё два года. Груня по-прежнему жила в своей избе, но теперь часто ездила в город. Внук рос, и она не могла пропустить ни одного его дня рождения. С Кириллом у них сложились ровные, уважительные отношения. Он всегда встречал её на вокзале, помогал с сумками, расспрашивал о деревенских новостях. И Груня вдруг поняла, что он ей даже нравится. Настоящий мужик, хоть и за компьютером сидит. Дом на себе тянет, жену любит, сына воспитывает. Чего ещё надо?
Летом она забирала Ваню к себе. Водила на речку, показывала кур, учила полоть грядки. А вечерами они сидели на крыльце, и Груня рассказывала ему сказки — те самые, которые когда-то рассказывала её мать, а до этого — бабка. Про степной ветер, который умеет разговаривать, про травы, которые лечат, про старые курганы, где спят богатыри.
— Баб, а правда, что ветер живой? — спрашивал Ваня.
— Правда, милый, — отвечала Груня. — Он всё слышит, всё знает. Если сердце у тебя чистое, он тебе обязательно добрую весть принесёт.
Ваня засыпал у неё на руках, а Груня смотрела на звёзды и думала о том, как странно устроена жизнь. Всё, что она так старательно выстраивала, рухнуло. А то, чего она боялась, оказалось счастьем.
Однажды в конце августа, когда Ваня уже уехал в город, Груня сидела на крыльце и смотрела, как садится солнце. Вдруг калитка скрипнула, и вошёл… Егор Забродин. Постаревший, с сединой в волосах, но всё такой же ладный.
— Здравствуй, тёть Грунь, — сказал он, присаживаясь рядом.
— Здравствуй, Егор. Чего это ты к старухе зашёл?
— Да мимо шёл. Дай, думаю, проведаю. Слышал, у тебя внук гостил.
— Гостил, — улыбнулась Груня. — Уехал уже. А ты как? Как Аня, как дети?
— Всё хорошо, — Егор вздохнул. — Дети растут. Аня в город уехала, работает. А я тут, на хозяйстве. Скучно одному.
— А чего ж не поехал с ней?
— А кому хозяйство бросить? Да и не моё это — город. Я степняк.
Они помолчали. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багрянец.
— Тёть Грунь, — вдруг сказал Егор. — А ты прости меня.
— За что? — удивилась Груня.
— За то, что не сложилось у нас тогда. С Никой. Я ж дурак был молодой. Думал, что родители лучше знают. А надо было по-своему делать.
Груня посмотрела на него долгим взглядом.
— Эх, Егор, — сказала она. — Каждый свою судьбу куёт. Кому-то счастье сразу даётся, кому-то — через испытания. Ты не жалей ни о чём. У тебя семья, дети. Живи и радуйся.
— Радуюсь, — усмехнулся Егор. — Ладно, пойду я. Темнеет.
— Иди с Богом.
Он ушёл, а Груня осталась сидеть. Ветер шевелил волосы, приносил запах полыни и скошенной травы. Где-то далеко залаяла собака, заскрипел колодезный журавль. Жизнь продолжалась.
И Груня вдруг отчётливо поняла одну простую истину: счастье — оно не в том, чтобы выдать дочь за нужного человека. И не в том, чтобы доказать соседкам, что ты лучше. Счастье — это когда у твоего ребёнка всё хорошо. Когда внук здоров и весел. Когда даже с нелюбимым зятем можно сидеть на кухне и пить чай, разговаривая о пустяках.
Она встала, отряхнула фартук и пошла в дом. Завтра рано вставать — печь хлеб. А послезавтра, может быть, позвонит Ника и скажет, что они снова приедут. И тогда Груня напечёт пирогов с капустой и яблоками, истопит баню и будет долго-долго качать Ваню на качелях, которые смастерил для него Кирилл в прошлый приезд.
Степной ветер тихо пел свою бесконечную песню. И в этой песне Груне слышались слова, которые она когда-то не могла понять, а теперь понимала всем сердцем: «Отпусти — и обретёшь. Прости — и будешь прощена. Полюби — и любовь вернётся сторицей».
Она закрыла за собой дверь, и в доме стало тепло и уютно. А за окном всё гулял ветер, разнося по степи запахи трав и обещание нового дня.
