Она душила меня, вдавливая в мокрую землю, и я уже хрипела, теряя сознание, но в тот момент, когда тьма почти сомкнулась надо мной, я услышала его голос: «Пусти её, мать». Игорь смотрел на ведьму не как послушный сын, а как чужой, холодный и свободный человек — и я поняла: старый обряд сработал, но цена за его освобождение окажется страшнее, чем тайна, которую скрывает эта семья. Что я сделала той ночью и почему наша любовь теперь под запретом высших сил
В тот вечер небо над Сретенском налилось свинцовой тяжестью, и Алина, стоя перед калиткой дома на улице Достоевского, чувствовала, как эта тяжесть давит ей на плечи. Идти к родителям Игоря было всё равно что ступать на эшафот. Сашка… нет, Игорь, мысленно поправила она себя, вспоминая, как ласково называла его раньше, рассказывал о семье скупо, словно перечислял пункты в анкете.
Об отце, Викентии Марковиче, он говорил как о человеке-невидимке. «Работает на заводе «Красный луч», приходит, ест, спит. Его присутствие в доме — это отсутствие. Тихий, как мышь, неприметный, как старая тумбочка в прихожей». Алина даже не запомнила его отчества, настолько незначительной казалась фигура будущего свекра. Это даже радовало: такой человек точно не станет вмешиваться в их жизнь.
Про мать, Раису Петровну, Игорь говорил больше, и это «больше» пугало Алину до холодного пота. Бывшая преподавательница филологии, уволенная во время оптимизации, она, по словам сына, нашла себя в эзотерике. «Она не просто гадает, она чувствует», — с какой-то странной гордостью говорил Игорь. Раиса Петровна считала себя потомственной ведуньей, и это было то слово, которое заставляло Алину вздрагивать.
Её собственная мать, Маргарита Степановна, тоже когда-то «почувствовала». Чувствовала она обычно порчу, сглаз и венец безбрачия на своей единственной дочери. Кульминацией этой чувствительности стала история, которую Алина помнила в кошмарах. Восьмилетнюю девочку отвезли в ветхий дом на окраине Залесья к страшной старухе Фёкле. Целый месяц, пока мать платила деньги, старуха «вынимала» из Алины порчу. Свечи, тени, мерзкое зелье на травах, ледяные обливания по ночам, остриженные ножницами волосы — всё это въелось в память, как тавро. Прошло почти двадцать лет, но запах полыни до сих пор вызывал у неё приступ удушливого страха.
— Игорь, ну какая из твоей мамы ведьма? — пыталась успокоить она себя голосом жениха. Он смеялся легко и заразительно: — Мама просто попала под сокращение и начиталась Друкнхеймских учебников. У нас два шкафа забиты этой макулатурой. Но знаешь, в девяностые, когда отцу зарплату не платили, она нас кормила. Люди шли к ней, несли деньги, продукты. Она гадала им на картах, заговоры из книжек выписывала. Безобидное шарлатанство.
Безобидное. Алина пыталась в это поверить. Но подспудно чувствовала: шарлатаны в таких делах страшнее настоящих колдунов, потому что играют с огнём, не понимая его природы.
Заявление в ЗАГС уже лежало. Своим родителям Игорь понравился, мать Алины, насмотревшаяся на «порченую» дочь, радовалась, что парень «нормальный, с руками и головой». Откладывать знакомство с его семьёй стало невозможно.
— Хочешь, вообще никогда к ним не пойдём? — предложил Игорь, видя, как она нервно теребит ремешок сумочки.
— Ага, — грустно усмехнулась Алина. — А на свадьбу мы их не позовём? А через год ты скажешь, какая я эгоистка? Нет, милый. Я лучше один раз перешагну через свои тараканов, чтобы потом не слушать упрёков.
Раиса Петровна открыла дверь не сразу. Сначала в глазок сверлили долгих десять секунд, потом лязгнул засов. Женщина с идеально уложенными седыми волосами и цепким взглядом тёмных глаз окинула Алину с головы до ног. Взгляд этот был липким, ощутимым, словно её ощупывали холодными пальцами.
— Здравствуйте, — выдавила из себя Алина.
Раиса Петровна молча развернулась и ушла в глубь дома, оставив дверь открытой. Не поздоровалась, не пригласила. Просто ушла.
— Не обращай внимания, — Игорь привычно улыбнулся, но Алина заметила в его глазах тень неловкости. — У неё сегодня, наверное, биополе штормит. Проходи.
Дом внутри оказался идеально чистым, даже стерильным. Пахло не едой и уютом, а пылью старых книг и сухими травами. В гостиной стояли два огромных шкафа, плотно заставленных фолиантами. Корешки пестрели названиями: «Практическая магия», «Некрономикон», «Травник колдуньи», «Заговоры на все случаи жизни».
На диване перед телевизором сидел мужчина. Викентий Маркович. Он был именно таким, как описывал Игорь — серым, неприметным, словно часть интерьера. Он перевёл на вошедших пустой, будто выцветший взгляд.
— Пап, знакомься, это Алина, моя невеста, — бодро сказал Игорь.
Викентий Маркович молчал. Секунд тридцать. Потом его губы шевельнулись, выдавив:
— Приятно.
И всё. Он снова уставился в телевизор, где шла какая-то старая комедия. Знакомство закончилось, не начавшись.
— Он всегда такой, — зашептал Игорь, уводя Алину на кухню. — Если сказал «приятно», значит, правда рад. Просто эмоции не умеет выражать.
Кухня встретила их ароматом сдобы. На столе, накрытом бледно-голубой скатертью, красовалась тарелка с румяными пирожками. Алина присела на табурет, пытаясь справиться с комом в горле. Всё было не так. Она представляла чаепитие, расспросы, может быть, настороженность, но не эту гнетущую, враждебную тишину.
Она потянулась к пирожку, чтобы сделать хоть что-то, разрядить обстановку. Но тонкая рука с длинными пальцами метнулась быстрее. Тарелка исчезла со стола, словно её и не было. Раиса Петровна стояла в дверях кухни, прижимая пирожки к груди.
— Я не для того спину гнула, — голос у неё оказался низким, вибрирующим, — чтобы всякую… шваль кормить. Вон из моего дома. Оба.
Игорь дар речи потерял. Он только хлопал глазами, глядя на мать. Алина же действовала на автомате. Она выскользнула в коридор, нащупала свои туфли, выбежала на крыльцо, потом за калитку. Только у автобусной остановки, в сотне метров от проклятого дома, она смогла перевести дух. Игорь догнал её, растерянный, злой, бормочущий извинения.
— Саш, всё нормально, — сказала она тогда, глотая слёзы. — Я не за них замуж выхожу. За тебя.
Он обнял её, и Алина почувствовала, как он дрожит. Ей показалось, что это от обиды и стыда за мать.
Часть вторая: Тень
После того визита всё изменилось. Не сразу, но неумолимо, как смена погоды. Сначала Игорь просто стал задумчивым. Потом — раздражительным. Вечерние прогулки сменились его сидением за компьютером в наушниках. На её вопросы «Что случилось?» он отвечал «Всё нормально», но смотрел сквозь неё.
Начались придирки. Суп пересолен, рубашка не так поглажена, слишком громко дышит. Алина разбивалась в лепешку, пытаясь вернуть прежнюю лёгкость, но чем больше она старалась, тем сильнее он отдалялся. За месяц до свадьбы они уже спали на разных диванах. Разговоры свелись к бытовухе: заплатить за квартиру, починить стиралку, купить лампочку.
За два дня до росписи Игорь пришёл с работы раньше обычного. Молча достал из шкафа огромную спортивную сумку и начал кидать туда свои вещи.
— Всё кончено? — спросила Алина. Голос её прозвучал на удивление ровно, словно она всю жизнь ждала этого момента.
— А что начиналось? — он даже не обернулся. — Не надо истерик, Алин. Мы чужие люди. Спящие на разных диванах люди. Зачем этот цирк? Я тебя не люблю. И, кажется, никогда не любил.
— Это из-за неё? — выдохнула Алина. — Твоя мама так и не смогла меня принять?
— Дело не в маме! — рявкнул он, резко обернувшись. Лицо его было чужим, искажённым злой гримасой. — Дело во мне. Я не хочу притворяться! Я счастья хочу! А с тобой… ничего нет. Пустота.
Он ушёл, хлопнув дверью. Алина сидела на диване, обхватив себя руками, и не могла поверить, что этот чужой, злой человек — тот самый Игорь, который ещё полгода назад клялся ей в вечной любви и носил на руках.
Она уехала к родителям в ту же ночь. Маргарита Степановна ахнула, всплеснула руками, но расспрашивать не стала. Только прижала дочь к себе.
— Бросил, мам, — прошептала Алина. — Свадьбы не будет.
— Господи, за что? — мать гладила её по голове. — Может, ты его чем обидела?
— Я? — Алина горько усмехнулась. — Я его маме не понравилась. А он… он маменькин сынок. Сам не понял, как стал.
Маргарита Степановна покачала головой, но спорить не стала. Алина прорыдала всю ночь, а утром, взяв отгул на работе, поехала в их бывшую квартиру. Нужно было забрать вещи.
В шкафу среди её платьев висел его старый свитер, на полке в ванной стояла его бритва. Она собрала всё в пакет — кружку, забытые носки, зарядник, пару книг — и набрала его номер. Гудки шли, но он не брал трубку. Тогда она, повинуясь какому-то мазохистскому порыву, поехала на улицу Достоевского. Отдать вещи лично, в последний раз увидеть, убедиться, что это не сон.
Игорь стоял у окна. Увидел её, но даже не пошевелился. Просто смотрел сквозь стекло равнодушным взглядом. Алина подождала минуту, другую, потом просто повесила пакет на забор и пошла прочь. Сердце колотись где-то в горле, ноги подкашивались.
Она села на скамейку у водопроводной колонки, не в силах идти дальше. Слёзы душили, но не шли. Было только огромное, всепоглощающее чувство нереальности происходящего.
— Девушка, милая, вы не поможете? — голос вырвал её из оцепенения. Рядом стояла пожилая женщина с двумя тяжелыми вёдрами. — Ногу сломала, еле хожу. Донести до дома поможете?
Алина механически встала, взяла вёдра. Женщина жила почти напротив дома Игоря. Идти туда не хотелось, но отказать она не могла.
В доме пахло лекарствами и горечью. В комнате за столом, собирая пазл, сидела худая девушка с коротко стриженными светлыми волосами и пустыми глазами. Увидев Алину, она улыбнулась отстранённой, нездешней улыбкой.
— Это Олеся, дочь моя, — вздохнула женщина, поставив чайник. — Вы не смотрите, что она так выглядит. Она у меня переводчик, шесть языков знает. С отличием институт закончила.
— Что с ней? — тихо спросила Алина.
— А вы садитесь, — женщина указала на стул. — Расскажу. Вы ведь к Сашке, к Игорю, ходили? Я вас у их дома два раза видела. И оба раза вы в слезах. Я Мария, кстати.
Алина кивнула, чувствуя, как внутри закипает тревога.
— Олеся моя раньше с ним встречалась, — продолжила Мария, наливая чай. — Замуж собиралась. Красивая была, умница. А потом… потом она таять начала. Худела, плакала, спать перестала. С работы выгнали. А в один день просто не встала. Лёжала, как овощ, на стену смотрела. В психушку её забрали. А Сашка пришёл один раз, посмотрел и пропал. Я сначала думала — бросил. А потом нашёлся один человек, объяснил, что к чему.
Мария понизила голос до шёпота:
— Эта… Раиса Петровна, мать его, знается с дьяволом. Она не шарлатанка. Она настоящая ведьма. Она душу из моей девочки пила. К ней присасывалась, как пиявка, и пила. А через сына делала это. И до Олеси у него девушка была, Машенька. Та вообще в гроб сошла. Царствие ей небесное. Слава богу, нашёлся знающий человек, поставил на нас с дочкой защиту. Светка злится, проклинает меня, да только ничего у неё не выходит. А вас я предупредить хочу. Бегите от них. Бегите, пока не поздно.
Алина слушала, и внутри неё боролись ужас и отторжение. Всё, что говорила Мария, ложилось на её собственные страхи, как ключ к замку. Поведение Игоря, его резкая перемена, пустота в глазах Олеси…
— Спасибо, не надо, — резко сказала она, вставая. — Мне пора.
Она выбежала из дома, не попрощавшись. Страх гнал её прочь, но и мысли неслись вскачь. Старуха Фёкла, мамины рассказы о порче… Неужели это всё правда? Неужели это не бабкины сказки?
Часть третья: Исток
Несколько дней Алина провела как в тумане. Воспоминания о рассказах Игоря о его прошлом теперь звучали иначе. Девушка, которая знала шесть языков и «спятила от книг». Он говорил об этом легко, с усмешкой. А теперь Алина понимала: той девушкой была Олеся.
Мысль о том, что и к ней «присосались», стала навязчивой. Она изводила себя, перебирая в памяти каждый день их отношений. Было ли что-то странное? Да всё было странным! Но больше всего пугало, как быстро и безжалостно Игорь превратился в чужого.
Не выдержав, она рассказала всё матери.
Маргарита Степановна слушала молча, только бледнела всё сильнее. А когда Алина закончила, сказала:
— Помнишь, ты всё детство злилась на меня за ту старуху, за Фёклу?
— Ещё бы я забыла, — передёрнула плечами Алина.
— Ты думала, я сумасшедшая. А я… я жизнь тебе спасала, — голос матери дрогнул. — Знаешь, почему ты у меня одна?
— Ты болела?
— Нет, дочка. Я здорова. Помнишь, я на рынке торговала? Подошла ко мне однажды женщина, красивая, одетая хорошо. Долго яблоки перебирала, бормотала что-то, а потом ушла. А вечером хозяин заметил, что все яблоки в том ящике с одного бока погнили. За один день! Четыре штуки только целые остались. Он мне их отдал. Домой принесла. Ты их съела.
— Мам, при чём тут яблоки?
— А при том, что после этого ты заболела. Таять начала. Врачи руками разводили. А та старуха, Фёкла, объяснила: та женщина порчу с себя сводила на еду. Яблоки гнили — значит, порча сильная была. На много людей рассчитанная, по чуть-чуть. А ты съела целых четыре. Ты почти умерла, Алина.
У Алины перехватило дыхание.
— И что та старуха?
— Она тебя выходила. А я попросила её защиту на нас троих поставить. Самую сильную, какую сможет. Она поставила. С нас за снятие порчи не взяла ничего, а за защиту взяла. Дорогую цену.
— Какую?
— Ты никогда не узнаешь, что такое иметь брата или сестру, — тихо сказала Маргарита Степановна. — Это была цена. Защита на троих. Появится в семье четвёртый, и она рухнет. А всё зло, что копилось годами, вернётся сторицей.
— То есть ты не рожала мне братика из-за какой-то бабкиной сказки? — вскрикнула Алина.
— Я боялась тебя потерять! — мать тоже повысила голос. — Ты пойми! Эта Раиса, она сильная. Одну девушку в могилу свела, другую — в психушку. А об тебя, заговорённую, зубы обломала. Она потому и взбесилась, что не смогла к тебе подобраться! И сына натравила, чтобы он сам тебя бросил. Потому что если бы он тебя любил, он бы остался, и её власть над ним бы рухнула!
Алина смотрела на мать и не верила. И верила. Потому что это было единственное разумное объяснение всему безумию последних месяцев.
Ночью, лёжа в своей старой комнате, она не могла уснуть. А когда задремала, её разбудил звонок телефона. Незнакомый номер.
— Алина? — голос в трубке был низким, вибрирующим. Раиса Петровна.
Алина села на кровати, сердце заколотилось.
— Слушай меня внимательно, — продолжила ведьма. — Если не хочешь остаток жизни провести на нарах, забудь дорогу к нашему дому. Ты сегодня была у этой дуры, Марии?
— Была, — выдохнула Алина.
— А после твоего ухода их дом загорелся. Олеся и её мать сгорели заживо. Чудовищная смерть. И я сделаю всё, чтобы полиция считала это поджогом на почве ревности. Ты всё поняла?
В трубке зазвучали гудки. Алина отключила телефон и трясущимися руками открыла сайт новостей. Сообщение висело на главной: «В Сретенске на улице Достоевского произошёл пожар в частном доме. Погибли два человека — женщина 58 лет и её дочь 26 лет. Предварительная причина — поджог».
Алину затрясло. Она снова набрала номер Раисы Петровны, но та не ответила. Тогда она набрала Игоря. Гудки, гудки, гудки… Тишина.
Спать было невозможно. В голове билась одна мысль: «Она не может мне ничего сделать. На мне защита». Но защита защитой, а клевета и уголовное дело — это реальность, с которой никакая магия не справится. Раиса Петровна только что сожгла двух человек. Она не остановится.
Наутро Алина, не в силах оставаться в городе, села в автобус до Залесья. Туда, где прошло её самое страшное детское лето. К старухе Фёкле.
Часть четвертая: Завет
Залесье встретило её промозглым ветром и низким небом. Дом Фёклы стоял на отшибе, ещё более ветхий, чем в её воспоминаниях. Забор покосился, крыльцо сгнило, крыша просела. Только узкая тропинка в высокой траве говорила о том, что здесь ещё кто-то жив.
— Есть кто? — крикнула Алина, приоткрыв скрипучую дверь.
— Кого там леший принёс? — раздался из темноты сиплый голос. — Заходи, раз пришла. Помирать мне не дают.
В полумраке комнаты на широкой лавке лежала старуха. Алина узнала её сразу — те же глубокие глаза, тот же властный взгляд, только теперь запавший, усталый. Фёкла постарела невероятно, превратилась в мумию, обтянутую кожей. В комнате пахло плесенью, травами и тленом.
— А, это ты… — прошептала старуха, не открывая глаз. — Двадцать лет прошло. А я твою метку чую.
— Вы меня помните?
— Силу свою помню, которую в тебя вложила. Говори, зачем пришла. И уходи. Крыша скоро рухнет.
Алина, запинаясь, рассказала всё. Про Раису Петровну, про Игоря, про перемену в нём, про Олесю, про пожар, про угрозы. Фёкла слушала молча.
— Кишка у ней тонка мою защиту пробить, — наконец изрекла она. — Потому она через сына и действовала. Парня твоего жалко. Попал он под её дудку. Сильно попал.
— Можно его спасти? — выдохнула Алина.
— А любишь?
— Люблю.
— Сильно?
— Сильнее себя.
Фёкла открыла глаза. Взгляд её был мутным, бельма затянули зрачки.
— Я слепая уже пять лет. Поглядеть на него не могу. Чувствовать надо. Но ты пришла, значит, судьба. Слушай и запоминай. Цена будет высокой. Дороже, чем та, что твоя мать заплатила.
— Какая цена?
— Детей у вас не будет. Никогда. Ни от него, ни от другого мужика. Общих — не будет. Такова плата за его свободу от материнской крови. Согласна?
Алина замерла. Дети. Она всегда хотела детей. И Игорь хотел. Он говорил об этом. Но если его не спасти, он пропадёт. Превратится в овощ, как Олеся, или умрёт, как та, первая девушка.
— Согласна, — выдохнула она.
Фёкла продиктовала ей рецепт. Травы, родниковая вода из неосвящённого источника, слова заговора, новолуние, вылить под порог его дома. Алина записала всё в блокнот дрожащей рукой.
— Придёшь на мои похороны, — приказала старуха. — Проводишь. Больше некому.
— Хорошо, — пообещала Алина.
Фёкла отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Алина вышла из дома, чувствуя, как внутри всё дрожит. Она сделала выбор. Теперь оставалось самое страшное — исполнить.
Часть пятая: Обряд
Зинаида Трофимовна (Алина так и не могла называть её иначе) умерла через три дня. Алина узнала об этом… во сне. Старуха явилась ей, строгая и прямая, как в детстве, и сказала: «Ты обещала». Алина проснулась в холодном поту.
Похороны были убогими. Районный морг, деревянный гроб, равнодушные рабочие. Алина опоздала — автобус сломался. Когда она прибежала на кладбище, могилу уже закопали. Только свежий холмик и венок с белыми лилиями от неизвестной женщины, которая тут же ушла. Алина положила свои гвоздики, постояла молча и уехала.
До новолуния оставалась неделя. Алина готовилась тщательно. Травы нашла в аптеке и у бабушек на рынке. За родниковой водой ездила за город, на ключ, где они с Игорем когда-то пикниковали. Всё это время она жила как в тумане, на автомате ходила на работу, разговаривала с матерью, но мыслями была там — у порога дома на Достоевского.
Новолуние пришлось на субботу. Вечером, сказав родителям, что идёт гулять, Алина вызвала такси. Водитель равнодушно согласился на крюк через лесопарк. Там, в кустах, она развела крошечный костёр из сухих веток и сожгла травы над пластиковой бутылкой с родниковой водой. Пепел ссыпала в бутылку, взболтала и, запинаясь, прочитала заговор, который велела запомнить Фёкла. Слова были странные, гортанные, она не понимала их смысла, но язык заплетался, словно кто-то чужой водил её языком.
— Готова, — выдохнула она и вернулась в машину.
— На Достоевского, — сказала водителю.
Улица спала. Было около одиннадцати. Алина вышла на углу, спряталась за старой ивой и стала ждать. Свет в окнах дома Игоря горел только в одном — на втором этаже, в его комнате. Она видела его тень за шторой. Сердце бешено колотилось. Когда часы на телефоне показали без пяти двенадцать, она двинулась вперёд.
Калитка была заперта, но забор в палисаднике оказался ниже. Алина перелезла, стараясь не шуметь, пригнулась и пробралась к крыльцу. Там, не глядя по сторонам, открутила крышку и вылила воду на резиновый коврик у нижней ступеньки.
В тот же миг в доме что-то грохнуло. Со звоном разбилось стекло. Алина вздрогнула и прижалась к стене. Из дома донеслись крики, топот ног. Голос Раисы Петровны, визгливый, истеричный, перекрывал мужской рокот. Алина должна была бежать, но любопытство и ужас приковали её к месту. Она обогнула дом, пробралась в сад, чтобы заглянуть в окно спальни, откуда доносился шум.
Она заглянула и встретилась взглядом с Раисой Петровной. Та стояла у окна, бледная, с перекошенным ртом, и смотрела прямо на неё.
— Ты! — заорала ведьма. — Дрянь!
Алина рванула прочь, через сад, к забору. Но Раиса Петровна оказалась быстрее. Она вылетела из дома, догнала её у старой яблони и с размаху ударила чем-то тяжёлым по затылку. Алина упала лицом в мокрую траву. Сознание не погасло сразу, а поплыло, искажая реальность. Она чувствовала, как её переворачивают, как холодные, сильные пальцы смыкаются на горле.
— Сдохни, тварь заговорённая! — шипела Раиса Петровна, вдавливая её в землю. — Я тебя из-под любой защиты достану!
Алина хрипела, царапала руки ведьмы, но силы были неравны. В глазах темнело. Шум в ушах нарастал, превращаясь в вой. И сквозь этот вой она услышала ещё один звук — треск веток, тяжёлые шаги.
— Пусти её, мать.
Голос Игоря. Спокойный, холодный, но какой-то… другой.
Хватка на горле ослабла. Алина попыталась вдохнуть и захлебнулась воздухом, закашлялась. Сквозь пелену она увидела, как Игорь оттаскивает мать от неё. Лицо у него было каменным.
— Ты что творишь, сынок? — взвизгнула Раиса Петровна. — Она же ведьма! Она порчу на нас навела!
— Иди в дом, мать, — ровно сказал Игорь. — Иди, я сам разберусь.
— Не смей мне указывать! — Раиса Петровна вырывалась, пытаясь ударить сына, но он держал её крепко. — Она сломает тебя! Я чувствую! Её сила идёт!
— Иди в дом, — повторил Игорь. И в его голосе появилась сталь. Раиса Петровна замерла, посмотрела на него с ужасом, потом перевела взгляд на Алину, лежащую на земле, и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла в дом.
Игорь опустился на колени рядом с Алиной.
— Жива? — спросил он тихо.
— Что… что происходит? — прохрипела она. — Ты… ты вернулся?
— Я не уходил, — сказал он, и в его глазах она увидела прежнего Игоря. — Я был в плену, Алина. Всё это время. Я слышал всё, что она говорила, делал всё, что она приказывала, но словно изнутри клетки. А сейчас… сейчас я чувствую, что клетка разбита. Что ты сделала?
— Я… — Алина не знала, как объяснить. — Я хотела тебя спасти.
— Спасибо, — прошептал он и прижался губами к её лбу. — Теперь беги. Беги отсюда, пока она не очухалась. Я приду к тебе. Я всё исправлю.
— Но…
— Беги! — он помог ей подняться. — Я не могу сейчас уйти, она что-то задумает. Я останусь, присмотрю за ней. А ты иди. Я тебя найду.
Алина, шатаясь, побрела прочь из сада. Голова кружилась, горло саднило. Она вышла на улицу и побрела в сторону остановки. Сзади послышался шум мотора. Она обернулась и увидела фары машины, которая вывернула из-за угла, ослепила её и… она потеряла сознание.
Часть шестая: Возмездие
Очнулась Алина в больнице. Белый потолок, запах лекарств, пиканье аппаратов. Мать сидела рядом, бледная, заплаканная.
— Мам, — прошептала она. Горло болело невыносимо.
— Молчи, доченька, молчи, — Маргарита Степановна сжала её руку. — Ты в реанимации была. Три дня без сознания. Трещина в черепе, сотрясение, тебя душили… Мы думали, не выживешь.
— Игорь… — выдохнула Алина.
Мать отвела взгляд. Помолчала.
— Игорь в тюрьме, Алина. Его арестовали за убийство матери.
— Что? — Алина попыталась сесть, но голова взорвалась болью. — Не может быть! Она жива была, когда я уходила! Он её спас от меня!
— Тише, тише! — мать прижала её к подушке. — Я ничего не знаю. Мне рассказали, что Раису Петровну нашли мёртвой в её доме на следующий день после того, как ты попала в больницу. Ножевое ранение. Игоря арестовали. У него на ноже отпечатки, мотив… Говорят, он тебя защищал. Она ведь на тебя напала, да? Он заступился, а она… может, сама напоролась? Но следователи говорят — убийство.
Алина лежала, оглушённая. В голове не укладывалось. Игорь убил мать? Тот самый Игорь, который минуту назад смотрел на неё любящими глазами и говорил, что вырвался из клетки? Или это была месть? Освобождение?
— Я должна рассказать следователям, — твёрдо сказала она. — Что она напала на меня. Что Игорь её остановил. Что она была жива, когда я ушла.
— Ты никому ничего не должна, — жёстко сказала мать. — Ты должна выжить и поправиться. А там разберутся. Игорь взрослый человек, сам за себя ответит.
— Но это неправда! Он не убийца!
— А кто знает, дочка? — горько спросила мать. — Кто знает, что у этих людей в голове? Она его двадцать пять лет своей волей опутывала. Может, он просто… освободился. Единственным доступным ему способом.
Алина провела в больнице ещё две недели. К ней приходил следователь, но она, следуя совету врача и матери, говорила мало, ссылалась на провалы в памяти. Она не хотела топить Игоря, но и не знала, как ему помочь. Её версию о нападении Раисы Петровны проверили, нашли ссадины на руках ведьмы, соответствующие борьбе, но адвокат Игоря заявил, что это могли быть следы самообороны. Дело было сложным, запутанным.
Алина написала Игорю письмо в СИЗО. Долго ждала ответа. И он пришёл. Одно единственное письмо, на листке в клетку, неровным почерком.
«Алина, прости меня за всё. За то, что бросил, за то, что не верил, за то, что был слепым щенком. Ты спасла меня. Я не знаю, что ты сделала той ночью, но я проснулся. Я увидел мать твоими глазами. Я увидел, как она душит тебя, и во мне что-то оборвалось. Всё, что она говорила мне о тебе, рассыпалось в прах. Я понял, что люблю тебя. Люблю по-настоящему, не под её диктовку. Я не убивал её. Клянусь тебе. Когда я завёл её в дом, она заперлась в своей комнате. А утром я нашёл её на полу. Я не знаю, кто это сделал. Может, она сама? Может, тот, кто был в саду? Тот, кто увёз тебя? Но я не убивал. Я не знаю, поверят ли мне, но мне важно, чтобы ты знала. Прощай. Твой Игорь».
Алина перечитала письмо сто раз. И в какой-то момент поняла, что должна сделать.
Часть седьмая: Эпилог
Прошло полгода.
Суд присяжных оправдал Игоря. Алина наняла хорошего адвоката, который смог доказать версию о самообороне и отсутствии прямых улик. Следы неизвестного в саду так и не нашли, но сомнения трактовались в пользу подсудимого. Игоря освободили в зале суда.
Они встретились на улице, под серым осенним небом. Он был бледен, осунулся, но глаза его были чисты и ясны. Те глаза, которые Алина любила.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
Они стояли друг напротив друга, и между ними была пропасть в полгода, смерти, магии и боли.
— Ты прочитала моё письмо, — сказал он.
— Да.
— Ты не побоялась зайти так далеко.
— Я боялась, — призналась Алина. — Но я тебя люблю.
Он шагнул к ней и обнял. Крепко, как тогда, в саду, перед тем как отпустить.
— Спасибо, — прошептал он. — За всё. За жизнь. За свободу.
— Ты свободен? — спросила она. — Теперь, когда её нет?
— Не знаю, — честно ответил Игорь. — Я только начинаю понимать, кто я без неё. Это долгий путь. Ты готова идти по нему со мной?
Алина посмотрела в его глаза и увидела в них не пустоту, а боль, надежду и любовь.
— Я готова, — сказала она.
Они пошли по мокрому асфальту, держась за руки. Алина думала о цене, которую заплатила. О детях, которых у них не будет. О том, что Фёкла, умирая в одиночестве, возможно, знала, что этот союз будет оплачен именно так. Огонь и вода, жизнь и смерть, колдовство и любовь — всё смешалось в одну историю.
В тот вечер они сидели на кухне у родителей Алины, пили чай с малиновым вареньем. Маргарита Степановна смотрела на них с тревогой и надеждой. Отец Алины, Павел Петрович, который всегда сторонился всей этой мистики, вдруг поднял рюмку:
— Ну, дети. За ваше будущее. Чтобы оно было. Чтобы вы его сами строили, без оглядки на прошлое.
Игорь и Алина чокнулись.
А ночью, лёжа в своей старой комнате, Алина вдруг отчётливо вспомнила слова Фёклы: «Детей у вас не будет. Никогда». И холодок пробежал по спине. Но рядом тихо дышал Игорь, и этот холодок отступал. Что ж, значит, такова цена. Цена его свободы. Цена их любви.
А на улице Достоевского, в доме, где теперь никто не жил, ветер шевелил занавески в разбитом окне спальни Раисы Петровны. И казалось, что в темноте комнаты до сих пор теплится чей-то недобрый взгляд, оплакивающий утраченную власть.
Но это было уже не их дело. Их дело было жить дальше. Вместе. Несмотря ни на что.
