В 1910 году она уезжала из родной деревни невестой, а через 20 лет вернулась вдовой с тремя детьми и клеймом «врага народа». Но настоящая пытка ждала её не в промёрзших вагонах и не на чужбине, а в тихой избе, где её приёмная дочь Марфа теперь зовёт мамой чужую женщину
В предрассветной дымке, когда роса тяжелым грузом лежит на ковыле, а туман цепляется за ветви берез, трудно поверить, что где-то там, за горизонтом, бурлит иная жизнь, полная тревог и слухов. Здесь, в Алтайской губернии, в деревне с ласковым названием Благодатное, время текло словно медовая патока. Стоял на отшибе крепкий, ладный дом Коршуновых. Срубленный из лиственницы еще дедом нынешнего хозяина, он простоял полвека, не зная гнили и сквозняков.
Глава семьи, Терентий Коршунов, был мужиком кряжистым, как тот самый лес, из которого его предки рубили избы. Руки его, привыкшие к плугу и топору, знали и ласковое прикосновение к детским макушкам. Жена его, Пелагея, слыла бабой не просто хозяйственной, а какой-то былинной. Бывало, выйдет на заре, бросит зерно курам – и те затихают, слушая её негромкий напев. Детей у них было пятеро: трое сыновей – старший Захар, средний Макар и младшенький Игнат, да две дочери – Анфиса и самая младшенькая, Агафья.
Агафья с малолетства была не такой, как все. Сядет, бывало, на завалинку, подопрет кулачком острый подбородок и смотрит вдаль, на Иртыш, словно видит там то, что другим не дано. В синих её глазах плескалась не детская глубина, и старшая сестра Анфиса частенько дергала её за русую косу:
– Чего застыла, ровно свечка? Аль душу чуешь неладную?
Агафья вздрагивала, будто ото сна, и отвечала тихо:
– Тишина, Фиса… слишком тихо. Перед громом так всегда.
Но грома в те годы не было. Было великое переселение. Слухи о плодородных землях за Иртышом, о вольных надепах, что царь дарует старателям, гуляли по деревням. Сосед, бывалый мужик Антип, тряс рыжей бородищей и убеждал Терентия:
– Бросай ты эту тесноту, Терентий! Там, в Степном крае, земли – глазом не окинешь. Чернозем – по колено! Развернешься так, что внуки будут славить!
Терентий долго крепился. Жалко было бросать отцовский дом, насиженное место. Но мысль о приволье, о табунах лошадей, которые можно вырастить на вольных выпасах, точила сердце. И решился.
Осенью 1910 года, простившись с Захаром, который остался досматривать родовое гнездо, Коршуновы погрузили на подводы нехитрый скарб: сундуки с одеждой, иконы в киоте, железный плуг, мешки с семенами. Агафье тогда только-только двенадцатый годок пошел. Она сидела на возу, прижимая к себе тряпичную куклу, и смотрела, как тает в утренней дымке деревенская околица. Она не знала тогда, что прощается с детством навсегда.
В урочище, которое местные звали Светлый Яр, прижились быстро. Место и правда оказалось райским: речка быстрая, леса по холмам, а земли – тучные, черные. Поставили времянку, а к весне заложили новый, просторный дом. Терентий ходил довольный, покрикивал на сыновей, а те, Макар и Игнат, только потели, ворочая бревна. Жизнь налаживалась.
Часть вторая. Любовь и смута
Шли годы. Агафья из угловатого подростка превратилась в статную девицу. Коса – темнее воронова крыла, глаза – омуты синие, а в походке – та мягкая плавность, от которой у парней дух захватывало. Но не глядела она на местных парубков. Сердце её молчало, пока не пришла беда.
На Светлом Яру, верстах в пяти, стоял хутор Каменка. Жил там со своей матерью, Степанидой Савельевной, мельник Илья Сухоруков. Парень он был видный: плечи широкие, взгляд прямой и ясный, а руки, хоть и мозолистые от работы, были удивительно нежными, когда он крутил ус или поправлял вожжи. Мельница у него на речке Яровой шумела крыльями день и ночь, молола зерно для всей округи.
Встретились они на Покров день, на ярмарке в уездном городе. Илья приехал муку продавать, Агафья – с матерью кружева покупать. Стояла она у лотка с пряниками, а он проходил мимо, да загляделся. Так и стояли, пока толпа не толкнула их друг на друга.
– Простите, барышня, – молвил он, снимая картуз, и голос его прозвучал для Агафьи музыкой.
– Ничего страшного, – прошептала она, поднимая на него глаза.
И всё. Родители Ильи давно не было, и, заручившись поддержкой матери, он заслал сватов. Терентий Коршунов зятю обрадовался: работящий, непьющий, с крепким хозяйством. Сыграли свадьбу в 1916 году. Шумно гуляла Каменка и Светлый Яр. А наутро Агафья, простившись с родными, уехала в дом мужа.
Жили они ладно. Свекровь, Степанида Савельевна, оказалась бабой молчаливой, но справедливой, не пилила невестку попусту. Дом у Сухоруковых был полная чаша: кони, коровы, птица. Агафья вела хозяйство споро, и даже мельничный скрип, поначалу раздражавший, стал для нее родной музыкой.
В семнадцатом году, когда старый мир рухнул, Агафья родила первенца. Назвали Степаном, в честь деда. В восемнадцатом – еще одного сына, Петра. Мальчик родился хилым и прожил всего три месяца. Агафья выла навзрыд, прижимая к груди пустую зыбку, но молоко не перегорало, прибывало с новой силой. Илья ходил сам не свой, утешал жену, но горе скребло его душу ржавчиной.
А в двадцатом году, когда страна зализывала раны гражданской, родился у них Григорий. Крепыш, с отцовским характером. А вскоре случилось событие, разделившее жизнь на «до» и «после».
У соседей, Родионовых, в семье Андрея, случилась беда. Жена его, молодая еще баба, померла в родах, оставив сиротой крошечную девчонку. Похоронили её в один день с новорожденным сыном Агафьи, что умер через месяц после Григория. Второй удар за три года.
На погосте, у двух свежих холмиков – сына и соседки – Агафья увидела Андрея. Мужик стоял, не в силах вытечь слезы, комкая в руках шапку.
– Андрей… – подошла она. – Горе-то какое.
– Агафья, – он повернулся, и взгляд его был пуст. – За что? Марфуточку мою с кем оставил? Кто кормить-то ее будет? У самого пацаны мал мала меньше.
И тут Агафья почувствовала знакомую боль в груди – молоко прилило, распирая грудь. Тоска по сыну смешалась с жалостью.
– Веди меня к ней, – сказала она твердо.
В избе Родионовых, в лубяной люльке, надрывалась от крика сморщенная, красная девочка. Агафья, не спрашивая больше, взяла её на руки, расстегнула кофту. Девочка жадно припала к груди и затихла, всхлипывая во сне.
Вечером того же дня в доме Сухоруковых собрался совет. Илья, Степанида Савельевна, Агафья и хмурый Андрей Родионов.
– Ты это… того, – начал Илья, почесывая затылок. – Не майся. Пусть у нас живет. Пока не подрастет. У нас молоко есть, бабы присмотрят. А ты приходи, проведывай. Не чужая.
Андрей долго молчал, потом махнул рукой и разрыдался, припав лицом к стене. А Степанида Савельевна, вздохнув, перекрестилась на иконы:
– Быть по сему. Имя-то дали ей?
– Марфой нарекли, – прошептал Андрей.
Так в семье Сухоруковых стало на одного ребенка больше. Марфа. Агафья кормила её, купала, пела колыбельные. Девочка росла, и ямочки на щеках появлялись такие же, как у братьев – Степана и Григория. Те души в ней не чаяли, таскали по двору, строили из щепок игрушечные мельницы. А Марфа тянулась к Агафье и звала её мамой.
Часть третья. Раскулачивание
Двадцать девятый год ударил набатным колоколом. В Каменку приехали люди в кожаных тужурках с маузерами на боку. Собрали сход, говорили про коллективизацию, про мировой капитал, про кулаков-мироедов. Илья слушал, хмурился, молчал.
– Ты, Сухоруков, – тыкали в него пальцем. – Мельница твоя – орудие эксплуатации. Кони, хлеб – все нажито потом и кровью бедноты. Сдавай в колхоз!
– Да какая беднота меня нанимала? – огрызался Илья. – Сам спину гну, от зари до зари. Никого не нанимал, сам с матерью да женой управлялся.
– Амбары ломятся от зерна, пока другие пухнут! Кулак ты, Сухоруков!
Агафья слушала эти разговоры и сердце её леденело. Чувствовала она, что та тишина, которую она чуяла в детстве, вот-вот лопнет, разорвется громом. И гром грянул.
В марте 1930-го, когда снег еще не сошел, за ними пришли. Во двор ворвались соседские мужики, те самые, что еще вчера кланялись, просили муку в долг. С ними – вооруженные активисты.
– Именем революции! Семья Сухоруковых, как злостные эксплуататоры, подлежит раскулачиванию с высылкой в отдаленные районы.
Илья побледнел, шагнул вперед, сжимая кулаки. Степанида Савельевна заголосила, уткнувшись в передник. Агафья инстинктивно прижала к себе пятилетнюю Марфу, Степана и Григория.
– За что? – закричала она, загораживая детей. – Мы налоги платили! Хлеб сдавали!
– Поздно метаться. По решению собрания.
Поперли в дом. Выносили всё: сундуки с приданым, швейную машинку «Зингер», самовар, иконы в серебряных окладах – материнское благословение. Швыряли в телегу, как никчемный хлам. Агафья рванулась к образу Спасителя, что Пелагея давала на свадьбу, но её грубо оттолкнули. И в этот миг в дверях возник Андрей Родионов.
Он стоял на пороге своей избы, глядя на погром, и вдруг, перешагнув через порог, шагнул во двор Сухоруковых.
– Я за Марфой, – глухо сказал он, глядя мимо активистов.
Агафья вздрогнула, будто по щеке хлестнули плетью.
– Андрей… – выдохнула она.
– Не могу я, Агафья, – голос его дрогнул. – Дочку родную отдать. Вас в Сибирь, а то и дальше. А я тут остаюсь. Отпусти её.
Марфа, поняв, что её хотят разлучить с мамой Агафьей, с папой Ильей, с бабушкой Степанидой, вцепилась в юбку Агафьи и зашлась в истошном плаче:
– Не отдавай меня, мамочка! Не надо! Не хочу к дяде Андрею!
Этот крик полоснул по сердцу даже видавших виды активистов. Один из них, постарше, махнул рукой:
– Баб и детей пока не трогаем. Мужика – сегодня же этапом. А бабы через три дня поедут. Даем сроку, чтоб с дитем простились. Знаем мы про Марфу. За то, что сироту выкормили, – три дня. И чтоб без глупостей!
Илью увели прямо со двора. Агафья смотрела, как увозят её мужа, и не могла выдавить ни слезинки – они застыли льдом внутри. Три дня она не спала, не ела, только смотрела на Марфу, гладила её русые волосы, заплетала косички, целовала ямочки на щеках. Три дня девочка не отходила от неё ни на шаг, боясь уснуть. На исходе третьего дня пришел Андрей. Молча взял ревущую Марфу на руки. Девочка тянула ручонки к Агафье, звала её, но Агафья стояла, вцепившись в косяк двери, и смотрела, как уносят её сердце.
Потом была дорога. Бесконечная, холодная, унизительная. Товарные вагоны, вши, баланда из тухлой рыбы, детский плач. Сначала их везли на восток, потом развернули на юг. В Узбекистан, под Фергану.
Часть четвертая. Ад под солнцем
Хлопковые поля, выжженная солнцем земля, убогие глиняные сакли, где ютились спецпереселенцы. Вместе с Агафьей и Степанидой Савельевной ехали сыновья – двенадцатилетний Степан и десятилетний Григорий. Работать заставляли всех, от мала до велика. С утра до ночи, под палящим солнцем, они пололи хлопчатник, собирали коробочки, пока руки не начинали кровоточить.
Агафья работала молча, с каким-то ожесточением. Мысли её были далеко, в Каменке, с Марфой. Видела она её во сне: то бегущую по цветущему лугу, то сидящую на крыльце и смотрящую на дорогу. Просыпалась Агафья с мокрым от слез лицом и шептала в темноту: «Марфушенька, кровиночка моя…».
Степанида Савельевна, надорвавшись на работе, слегла. Кашляла кровью, худела на глазах.
– Мама… – звала она Агафью, хотя та была ей невесткой. – Не покинь мальцов. Илюшу нашего сбереги, хоть мысленно. А мне уже не встать.
Она умерла через месяц после приезда. Похоронили её на краю аула, без креста, просто холмик в пыльной земле.
В том ауле было неспокойно. Басмачи, местные бандиты, то и дело наведывались, грабили и без того нищее население. Поселенцы жили в постоянном страхе.
Илья устроился работать на пасеку к местному узбеку, старому Надыру. Тот пожалел семью, дал работу, иногда подкармливал лепешками. В тот день Илья, как обычно, ушел на пасеку. Агафья с сыновьями стирали белье в арыке.
Тишину разорвал топот копыт. Гортанные крики, выстрелы.
– Басмачи! – заорал кто-то. – Бегите в сакли!
Агафья схватила мальчишек и втолкнула их в сарай, закопала в солому. Сама прижалась к стене, молясь, чтобы пронесло. Но басмачи промчались мимо, в сторону кишлака. А потом, когда все стихло, прибежал сосед, размахивая руками:
– Агафья, там твой мужик! На пасеке! Басмачи порешили!
Она бежала по пыльной дороге, спотыкаясь, падая, поднимаясь. В голове билась одна мысль: «Только не Илья, только не он». Увиденное заставило её замереть на месте, а потом из груди вырвался такой крик, что даже старый Надыр, сидевший у разоренных ульев, вздрогнул.
Илья лежал ничком, раскинув руки. Спина была в крови. Он уже не дышал.
Похоронили его рядом с матерью. Агафья осталась одна с двумя детьми на руках, в чужой стране, враждебной, голодной, опасной. Сил не было даже плакать. Она сидела на корточках у могилы, раскачиваясь, и мычала, как подбитая птица.
Слух о нападении дошел до районного начальства. Переселенцев, пострадавших от басмачей, решили вернуть на родину. Агафья, Степан и Григорий тронулись в обратный путь. Ехали в теплушках, на подводах, шли пешком. В кармане у Агафьи лежала справка о раскулачивании и пожелтевшая фотография, где они с Ильей стояли у мельницы – он в картузе, она в белом платке, молодые, счастливые.
Она знала, что едет туда, где прошла её жизнь. Где осталась Марфа. Но сердце грызла тоска: пустят ли? Ждут ли?
Когда добрались до Светлого Яра, их ждал удар. Каменки больше не существовало. Хутор расселили, жители перебрались в колхозные села. Мельницу разобрали на дрова. На месте их дома – пустырь, поросший бурьяном.
Подались в Благодатное, к родителям. Но и там ждало горе. Отец, Терентий Коршунов, умер в тридцатом, не выдержав унижений. Мать, Пелагея, ушла за ним следом – тихо уснула и не проснулась. Старший брат Захар, оставшийся на Алтае, давно не подавал вестей. Анфиса, сестра, вышла замуж и уехала в город. А младший брат, Игнат, погиб где-то в Гражданскую.
Оставалась только сестра Павла (в девичестве Коршунова), которая жила в селе Красный Луч и работала в колхозе «Новая заря». Туда Агафья и побрела с двумя мальчишками.
Павла встретила сестру, ахнула, всплеснула руками.
– Господи, Агафья, на кого ты похожа! – обняла она её, ощущая под одеждой одни ребра. – Проходите, проходите. Муж мой, Прохор, мужик суровый, но я договорюсь. Не пропадете.
Прохор, высокий, угрюмый мужик, встретил родственницу без восторга.
– Павла, ты очумела? – ворчал он вечером. – У самих трое ртов. А тут еще двое пацанов и баба, которая еле ноги таскает. Кто её на работу возьмет? У неё клеймо – раскулаченная!
– А я говорю, возьмут! – топнула ногой маленькая, но боевая Павла. – У тебя в сельсовете братан служит, вот и похлопочешь! Или забыл, как мы всем миром поднимались? Она же кровь моя, понял? Не выгоню!
Прохор махнул рукой и ушел в сарай.
Так Агафья осталась у сестры. Месяц она была как тень. Почти не говорила, не ела, только смотрела в одну точку и раскачивалась. Павла поила её теплым молоком с медом, заставляла есть, по ночам сидела рядом, когда Агафья кричала во сне. Постепенно лед в душе начал таять. Однажды утром Агафья сама взяла в руки веник и подмела пол. Павла, увидев это, заплакала от радости.
Осенью 1932-го Агафья устроилась разнорабочей в колхоз. Работала на току, таскала мешки с зерном, не щадя себя. Мужики поглядывали на неё – баба статная, хоть и худая, глаза глубокие, печальные. Но подходить боялись: взгляд у неё был тяжелый, отстраненный. Знали от Прохора и Павлы её историю и молчаливо жалели.
Часть пятая. Захар
В 1933 году в Красном Луче появился новый человек. Захар Дорофеевич Олейник, вдовец из соседней волости, плотник от Бога. Переселился он сюда, чтобы начать жизнь заново – жена его умерла от тифа, детей не нажили. Был он старше Агафьи лет на семь, высок, сухощав, с умными, чуть навыкате серыми глазами и аккуратной бородкой клинышком.
Увидел он Агафью в первый раз, когда она волокла на плече мешок с зерном, согнувшись в три погибели. Окликнул:
– Эй, женщина! Постой!
Агафья обернулась, мешок сполз на землю.
– Дозволь подсобить? – спросил он, подходя. – Не дело это – такой хрупкой бабе тяжести таскать.
– Подсоби, – равнодушно кивнула Агафья, вытирая пот со лба.
Захар легко взвалил мешок на плечо и понес. Агафья поплелась следом. Так и познакомились. Потом он помог ей наколоть дров, потом – привезти воды. Агафья дичилась, сторонилась.
– Чего ты ко мне ходишь, Захар? – спросила она как-то, когда он в очередной раз появился у Павлы с кульком пряников для её детей. – Жалко меня?
Он остановился, посмотрел прямо в глаза.
– А если и жалко, то что? Неужто в этом грех? Сердце у меня при виде тебя щемит, Агафья.
– Жалость мне не нужна, – резко ответила она. – Я через такое прошла… У меня мужа убили, двое сыновей в земле лежат, мать, свекровь… И сердце мое выжжено дотла. Жалеть меня не за что. И нечем мне ответить.
– А я не жалости ищу, – твердо сказал Захар. – Я все про тебя знаю. И про Илью, и про детей, и про ссылку. И про Марфу знаю.
Агафья вздрогнула.
– Павла сказала?
– Сказала. И не для того, чтобы я жалел. А для того, чтобы я понял, с кем имею дело. Ты сильная, Агафья. Таких, как ты, на свете мало. А я один. И жизнь моя тоже битая. Может, нам попробовать, назло судьбе, выстоять? Вместе?
Агафья долго молчала, потом покачала головой.
– Не могу я, Захар. Я все еще мужа своего люблю.
– Я не прошу любви, – усмехнулся он грустно. – Я прошу позволения быть рядом. Защищать. Помогать. А там – как Бог даст. И еще… Выйдя за меня, ты избавишься от клейма кулачки. Сможешь ездить, куда захочешь. Сможешь… к Марфе съездить.
При имени Марфы сердце Агафьи пронзило острой болью.
– К Марфе, – прошептала она. – Ты правда поможешь? Съездить?
– Правда.
Думала Агафья полгода. Жизнь у сестры была не сахар – Прохор хоть и смирился, но постоянно ворчал, попрекал куском. Сыновья подрастали, им нужно было место, свой угол. И весной 1934 года они с Захаром расписались.
Едва сойдя с крыльца сельсовета, Захар сказал:
– Собирайся. Поедем искать твою Марфу.
Слухи привели их в село Ново-Покровка. Там, по словам людей, осели Родионовы после того, как Каменку расселили. Агафья всю дорогу молчала, только руки теребили край платка. Захар держал её за локоть, чувствуя, как она дрожит.
Ново-Покровка оказалась небольшим селом. Дом Родионовых нашли быстро, но у крыльца стоял незнакомый парень.
– Вам кого? – спросил он.
– Мне бы… Марфу, – выдохнула Агафья. – Дочку Андрея Родионова.
– Марфу? – парень присмотрелся и вдруг узнал. – Тетя Агафья? Это я, Матвей, сын Андрея. Вы… вы за Марфой?
– Где она, Матвей? – Агафья шагнула к нему. – Где Марфа?
Матвей вздохнул тяжело.
– Нет её тут. После того, как батя помер, её дед забрал. Дед Григорий, отцов отец. Он в Сосновке живет, верст двадцать отсюда. И нас, пацанов, к себе взял. А я вот… женился, отдельно живу.
– Андрей… помер? – Агафья пошатнулась, Захар поддержал её.
– Давно уже. В тридцать первом. На лесозаготовках надорвался.
Дорога в Сосновку показалась Агафье вечностью. В голове билась одна мысль: «Жива ли? Узнает ли?». В избе деда Григория их встретил высокий, сутулый старик с густыми бровями.
– Чего надо?
– Мы от Матвея, – начал Захар. – Нам бы Марфу…
Дед посторонился, пропуская их в дом. В горнице, за столом, сидела девочка лет десяти. Худенькая, русоголовая, с синими глазами, так похожими на глаза самой Агафьи. Она подняла голову, и чашка с недопитым чаем дрогнула в её руке.
– Мама? – прошептала она, и голос её сорвался.
– Марфушенька! – Агафья упала на колени, обняла девочку, прижала к себе. – Доченька моя… Родная… Нашлась…
Они плакали обе, не в силах разжать объятий. Дед Григорий крякнул, отвернулся к окну, смахивая слезу. Захар стоял у двери, комкая в руках картуз.
Агафья пробыла в Сосновке три дня. За это время она не отходила от Марфы ни на шаг, расспрашивала, гладила её по голове, слушала её рассказы. Девочка скупо, но с какой-то взрослой горечью, рассказывала о смерти отца, о жизни у деда, о братьях. Она не забыла Агафью. Она ждала её все эти пять лет. Каждый вечер выходила на дорогу и смотрела, не идет ли мама.
Дед Григорий, видя такую привязанность и понимая, что старуха его давно умерла, а сам он уже стар, не стал перечить, когда Захар и Агафья предложили забрать Марфу с собой.
– Только вы уж берегите её, – сказал он, хмурясь. – Она у нас одна такая. И привозите, когда сможете.
Захар пожал ему руку.
– Спасибо, Григорий Ильич. Слово даю: беречь буду, как родную.
Всю обратную дорогу Марфа сидела, прижавшись к Агафье, и не выпускала её руки. Степан и Григорий, которые ждали мать в Красном Луче, поначалу дичились «новой» сестры, но Марфа быстро нашла с ними общий язык. Она была девочкой живой, сметливой и, видимо, настрадавшись, очень ценила тепло и ласку, которыми её окружили.
Часть шестая. Возрождение
В 1936 году, когда жизнь в Красном Луче понемногу наладилась, Агафья родила Захару дочь. Роды принимала местная повитуха, бабка Фекла. Захар, услышав первый крик ребенка, вышел на крыльцо и разрыдался – от счастья, от облегчения, от того, что жизнь, кажется, снова повернулась к нему светлой стороной.
Девочку назвали Татьяной – в честь матери Захара.
Захар, глядя на крошечную дочь, ходил сам не свой. Он мог часами сидеть у колыбельки, трогать пальцем её ручки и улыбаться, не стесняясь своих чувств. Агафья, глядя на мужа, чувствовала, как в её сердце оттаивает последний ледок. Она не думала, что сможет еще когда-нибудь испытать такое – тихое, спокойное счастье.
Марфа же души не чаяла в маленькой сестре. Она вызвалась быть нянькой, и слово свое сдержала. Татьяна, а потом и следующие дети, всегда были под её крылом. Захар относился к Марфе как к родной, никогда не делал различий между ней и собственными детьми.
В 1939 родилась Надежда. В 1941, в самый канун войны, – сын Иван. Мальчик родился крепким, здоровым, но судьба и тут подложила свинью – в годик Ваня заболел скарлатиной и сгорел за три дня. Агафья плакала, но уже не так, как раньше. Она научилась принимать удары судьбы, зная, что жизнь продолжается, что дома ждут четверо детей, за которыми нужен глаз да глаз.
В 1943 году, когда война была в самом разгаре, родилась дочь Екатерина. Захар имел бронь как ценный механик и председатель колхоза (его выбрали ещё до войны за хозяйственную хватку), но сердце его постоянно ныло за тех, кто на фронте. В 1944 году родилась последняя, Любовь.
Семья Олейник разрослась. Жили в добротном доме, который Захар своими руками пристроил и обновил. Держали корову, кур, огород. Трудно, конечно, было, но Агафья умела вести хозяйство так, что ни куска хлеба, ни ложки молока никто не был лишен.
В 1945 году, когда пришла Победа, Агафья впервые за много лет улыбнулась по-настоящему. Она вышла на крыльцо, смотрела на салют в райцентре (отсюда было видно зарево) и шептала: «Спасибо тебе, Господи. Дожили. Выстояли».
Но испытания на этом не закончились.
Часть седьмая. Жатва
1950 год выдался тяжелым не только для страны, но и для семьи Олейник. Захар, который никогда не жаловался на здоровье, стал сильно кашлять. Сначала думали – простуда, отпаивали молоком с медом, травами. Но кашель не проходил, появилась слабость, одышка. В больницу идти он отказывался наотрез.
– Некогда мне, Агафья! – отмахивался он. – Посевная на носу, потом уборочная. Колхоз без меня развалится. Сама знаешь, мужиков мало, все на мне держится.
Работал он на износ. В сентябре, ремонтируя крышу колхозной фермы, он оступился на скользких от дождя досках и сорвался вниз. Упал неудачно, ударился грудью о бревно. Встал, дошел до дома, лег на кровать и больше не поднялся.
Агафья сидела возле него ночами, меняла компрессы, поила отварами. Дети притихли, старшая Татьяна взяла на себя хозяйство.
– Захар, ты держись, – шептала Агафья, гладя его по холодной, влажной руке. – Как же я без тебя? Дети малые…
Захар смотрел на неё прозрачными, выцветшими глазами и улыбался.
– Ты сильная, Агафья. Ты все выдюжишь. Я за тобой, как за стеной каменной, всегда был. Спасибо тебе за все. За детей… за Марфу… за счастье.
Он умер на рассвете. Просто перестал дышать. Агафья сидела рядом, не в силах пошевелиться. Она не плакала. Слез не было. Только бесконечная, тяжелая пустота внутри.
В сорок шесть лет она снова осталась вдовой. Старшей, Татьяне, было четырнадцать, Надежде – одиннадцать, Екатерине – семь, Любови – шесть. Марфа, которой шел уже двадцать второй год, жила отдельно – вышла замуж за фронтовика, тракториста, и переехала в соседний поселок. Она примчалась на похороны, помогла с поминками, взяла на себя заботы.
После похорон Агафья собрала дочерей.
– Девоньки мои, – сказала она тихо, но твердо. – Отца у нас больше нет. Теперь мы сами за себя. Работать будем все, кто может. Учиться будете все. Я не для того вас рожала и растила, чтоб вы пропали. Жизнь била меня, да не добила. И вас не добьет. Помните это.
Татьяна, похожая на отца – такая же ладная, серьезная и работящая, – устроилась на железную дорогу. Брали подростков охотно – руки нужны были везде. Она приходила домой черная от угольной пыли, падала с ног, но деньги приносила. Надежда, когда подросла, пошла на ферму, дояркой. Жили трудно, бедно, но не голодали. Агафья держала огород, корову, кур. Работала в колхозе дотемна. По ночам, когда утихала боль в спине, она сидела у окна, смотрела на звезды и вспоминала. Илью, Захара, сыновей маленьких, Степана и Григория, которые уже взрослыми разъехались (Степан в город уехал на завод, Григорий – в шахтеры на Донбасс). И Марфу, свою старшую, любимую, которая при любой возможности приезжала, помогала.
Память
Годы катились, как вода в Иртыше. Выросли дети, появились внуки.
Татьяна, та самая «ладаная», вышла замуж за шофера, родила двоих, всю жизнь проработала в родном колхозе бухгалтером.
Надежда, непоседа, моталась по стране – была и в Свердловске, и в Ташкенте, но в конце концов осела в районном центре, вышла замуж за ветфельдшера, родила сына.
Екатерина, тихая, домашняя, всю жизнь прожила в Красном Луче, в двух шагах от матери, растила двух дочек, а когда муж умер, перебралась на старости лет на Алтай – туда, где когда-то родилась Агафья. Замкнула круг.
Любовь, самая младшая, выскочила замуж в семнадцать лет, уехала с мужем в тот же районный центр, что и Надежда, родила двух дочерей.
Марфа, Нянька, как все её звали за глаза, овдовела рано – муж, фронтовик, умер через десять лет после свадьбы, оставив её с двумя детьми. Она перебралась в закрытый город под Красноярском, работала на оборонном заводе, детей подняла, внуков дождалась. Но каждый год, пока была жива Агафья, приезжала к ней на лето, помогала по хозяйству. И всякий раз, обнимая мать, плакала, вспоминая, как та кормила её грудью, спасая от голодной смерти.
Умерла Агафья Терентьевна Олейник (в девичестве Коршунова) в 1980 году, на руках у Татьяны. Ей было восемьдесят два года. Съехались все дочери, внуки, правнуки. Приехала и Марфа, уже седая, с палочкой.
Отпевали её в сельской церкви, которую заново открыли за несколько лет до этого. Гроб утопал в цветах, которых нанесли односельчане. Провожали её в последний путь всем селом.
Перед тем, как закрыть крышку, Марфа наклонилась и поцеловала мать в холодный лоб.
– Спасибо тебе, мама, – прошептала она. – За жизнь. За любовь. За то, что не бросила.
И положила ей на грудь маленький, пожелтевший от времени листок – ту самую фотографию, где Агафья и Илья стоят у мельницы.
Память об Агафье осталась в детях, внуках и правнуках. В историях, которые передаются из уст в уста. В той невероятной силе духа, с которой эта хрупкая женщина прошла через все круги ада, сумев сохранить в себе любовь, милосердие и умение прощать.
В наше время из всех детей Агафьи в живых остались лишь её дочь Екатерина, которая доживает свой век на Алтае, да Любовь, которой уже под девяносто. Вот дочь Екатерины, моя бабушка, и поведала мне эту историю. Историю о том, как плачет перепелка над полем, оплакивая павших, но не сдавшихся.
