Она исчезла из жизни 12 лет назад, но я продолжаю встречать её в метро. Вчера она снова сидела напротив в вагоне — с идеальным макияжем и помолодевшим лицом. А сегодня знакомая старушка в церкви сказала… -Ты зачем свечку за упокой ставишь? Она же жива… или нет
Она уходила тяжело, будто не вещи собирала, а выдирала себя из привычной реальности с корнями. Движения Веры Николаевны были рваными и растерянными — так мечется птица, впервые увидевшая перед собой не стекло, а распахнутую клетку, но боящаяся сделать этот шаг. В её глубоких, пронзённых тихой печалью глазах, застыла та особенная тоска, что бывает только у людей, по-настоящему прикипевших душой к месту.
Елена, которую все звали просто Леной, видела: подруга страдает беззвучно, но надрывно. Она тосковала не по абстрактному прошлому, а по очень конкретным вещам: по скрипучему полу в родной «хрущевке», по запаху типографской краски в вестибюле метро «Сенная площадь», по очереди за утренним кофе в ларьке у входа. За сорок два года жизни всё это стало не просто фоном, а частью её существа. И сейчас Вере предстояло содрать с себя эту часть, оставляя клочья кожи на каждом кирпиче этого города.
Она обвела кабинет долгим, прощальным взглядом, задержалась на выцветших обоях, на потертом стуле, на трещине в подоконнике, и тихо произнесла:
— Ну вот и всё, девоньки. Час пробил. Не поминайте лихом.
Женщины из отдела сбыта, словно очнувшись от наваждения, возмущенно загудели. Марина Ковальчук, которую три года назад взяли сюда по знакомству сразу после института, всплеснула руками:
— Да каким таким лихом, Вер Николавна? Вы чего?! — голос её дрогнул. — Мы без ваших баек тут с тоски пропадем!
— Точно, — поддержала Лена, откладывая в сторону годовой отчет. — Ты не переживай, мы тебя не забудем. Таких людей не забывают.
Вера скептически изогнула бровь:
— Через месяц имена наши забудут, не то что лица. Новую найдут, помоложе, и завертится карусель. Мир, он знаете какой? Он — вода. Всё смывает.
— Вас, Вер Николавна, водой не смоешь! — фыркнула Марина, поправляя модные очки. — Я до сих пор сплю при свете после вашего рассказа про бабушку-покойницу, которая губы жевала. Иду по коридору ночью — вздрагиваю. Домой прихожу — в кладовку боюсь заглянуть!
На бледном лице Веры расцвела смущенная, почти детская улыбка. Она машинально коснулась пальцами шеи, теребя выбившуюся из пучка пепельную прядь, и, по привычке присев на край стола (словно пытаясь украсть у времени ещё несколько секунд), сказала:
— Всё правда, Мариш. Чистая правда. Ни слова не придумано. Наши бабки много чего знали, а мы, дураки, в школе учились, а науку эту забыли. А зря… Каждый когда-нибудь всё сам узнает. Только поздно уже будет учебники открывать.
Лена порывисто встала со своего места, подошла к столу Веры, отыскала огрызок простого карандаша и клочок бумаги.
— Ты, Вера, как там окопаешься на новом месте, сразу дай знать. Обещай! — она торопливо вывела цифры. — Мой домашний вот, не потеряй. Не будем друг друга терять, слышишь?
Пишущая рука Лены замерла в сантиметре от бедра Веры, обтянутого строгой юбкой цвета мокрого асфальта. От одежды подруги исходил едва уловимый, чистый запах детского мыла и еще чего-то родного, беззащитного. Лене безумно захотелось уткнуться лицом ей в колени, обхватить руками и закричать: «Останься! Плюнь на всё!». Но она, конечно, промолчала. Лена знала — выбор мужа был не обсуждаем.
Расцеловавшись по очереди со всеми сотрудницами, Вера подняла объемистую сумку, в которой тесно переплелись судьбы её вещей, и шагнула за дверь. Лена бросилась к окну. Внизу, во дворе-колодце, фигурка Веры показалась маленькой и беззащитной. Женщина шла медленно, останавливаясь и оглядываясь. Раз на здание, два на чахлые кусты сирени, три на арку ворот. Она махала рукой, и Лена махала в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Было в Вере Николаевне что-то неуловимо-мистическое, будто долгие годы соприкосновения с потусторонними историями наложили на неё нестираемую печать. Она находилась здесь, в этом кабинете, говорила с ними, пила чай, но стоило её светлым глазам вспыхнуть особым огнем, как реальность вокруг истончалась, и все присутствующие уносились следом за ней в зыбкий мир духов, видений и неупокоенных душ. Она рассказывала так, что кровь стыла в жилах.
Вернувшись за свой стол, Лена застыла над раскрытым журналом. Перед глазами поплыли картинки прошлого, и память закрутила пленку воспоминаний с бешеной скоростью…
Вера Соболева появилась в их отделе восемь лет назад, выйдя из второго декрета. Лена тогда работала здесь всего пару месяцев. Первое впечатление было обманчиво-серым: тихая, незаметная женщина с усталыми глазами. Одевалась Вера до обидного бедно и старомодно: мешковатые кофты, бесформенные юбки до середины икры, блузки с жатыми кружевными воротничками, которые уродовали её нежную, тонкую шею. Свои русые, с обильной проседью, волосы она стягивала на затылке в тугой узел, открывая бледные, чуть оттопыренные уши и резко очерченные скулы. Она почти не пользовалась косметикой — лишь изредка мазала губы бледно-морковной помадой. Глаза, слишком светлые, почти белесые, казались выцветшими на выцветшем лице, а брови и ресницы были такими редкими, что терялись на коже. Высокая, сухощавая, она действительно напоминала моль — беззащитное, невзрачное создание, которое вот-вот раздавит чья-то грубая рука.
Вера постоянно болела. То дети приносили из садика инфекцию, то её собственное сердце, подорванное после тяжелых родов, давало сбои. Но в те редкие дни, когда она чувствовала себя хорошо и тема разговора в курилке или за чаем касалась чего-то странного и необъяснимого, происходило чудо. Вера тихо, словно тень, подсаживалась к рассказчику, превращаясь во внимание.
— Ой, бабоньки, сил моих нет! — жаловалась как-то пожилая архивариус Анна Львовна, промокая платком вспотевший лоб. — Третью ночь спать не могу. Просыпаюсь ровно в три часа, словно толкает кто. Сижу, как сыч, в темноте, и слышу — половицы в коридоре скрипят. Легко так, будто мама моя покойная ходит. И вздыхает. Я ей: «Мама, ты?», а она молчит. Страх-то какой!
— Вы за ней сходите, Анна Львовна, — раздавался тихий, но необычайно проникновенный голос Веры. — Не на могилку, а в церковь. Свечку за упокой поставьте, сорокоуст закажите. Им там, за гранью, наша молитва — как вода в пустыне. Легче становится. Вот у меня случай был…
И Вера начинала рассказывать. Голос её становился глубже, вкрадчивее, и даже воздух в комнате, казалось, густел.
— В юности я к бабушке в деревню ездила, под Рязань. И была у меня там закадычная подружка, Катерина. Виделись мы каждое лето, пока нам по семнадцать не стукнуло. А потом жизнь разбросала. Мне уже двадцать два было, жила я в общаге, училась в техникуме. И снится мне сон, будто еду я в трамвае, пустом, гулком таком, за окнами ночь. Сижу и вдруг вижу — Катя напротив сидит. Бледная, глаза грустные-грустные, на плечах платок пуховый, как у старухи. Я обрадовалась: «Катька! Ты откуда? До какой остановки?». А она смотрит сквозь меня и говорит: «Сама не знаю, Вер. Еду и еду. Круг за кругом. Выйти не могу. Устала я…». Проснулась я в холодном поту. Написала маме, мама — бабушке в деревню. И выяснилось — Катя моя год назад как сгорела от скоротечного воспаления легких. Хоронили её наскоро, денег не было, отпевать не отпевали — батюшка далеко был, да и некрещеная она вроде считалась. Бабушка моя, царствие ей небесное, строгая была, верующая. Велела мне сон тот записать и родным Катиным переслать. Те поначалу отмахивались, а потом, видно, совесть заела. Нашли батюшку, заказали заочное отпевание. Через месяц снова вижу сон: тот же трамвай, но светлый уже. Катя стоит на подножке, улыбается светлой улыбкой. «Я, — кричит, — выхожу! Спасибо, Вер! Дальше поеду!». И растаяла.
Лена, слушая такие истории, чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, а волосы на затылке шевелятся. И в этот момент серая мышка Вера преображалась на глазах, становясь ключницей тайных дверей, проводником в миры, которые обычные люди предпочитают не замечать.
В другой раз она поведала историю про домового. Язык не поворачивался назвать это выдумкой, настолько детально и эмоционально она описывала события:
— А у нас в старой квартире, где мы до переезда жили, кладовка была страшная — темная, узкая, под самую крышу. Дом-то сталинской постройки, с историей. Сыну моему, Пашке, тогда четыре года было. Играет он в коридоре, а я на кухне ужин готовлю. Вдруг слышу — не просто крик, а вопль ужаса, от которого у меня сердце в пятки ушло. Вылетаю в коридор и вижу: Пашка стоит, вжавшись в стену, и смотрит в открытую дверь кладовки. А оттуда — мрак, хоть глаз выколи. Палец вытянул, трясется и шепчет: «Мама, там дядя… руки длинные, до пола… и глаза большие, светятся… Он меня звал, игрушки показывал, зайти к себе просил». Я, не помня себя, дверь с ноги захлопнула, сына на руки схватила и в комнату унесла. А сама вся трясусь. Через час, когда муж с работы пришел, зашли мы в кладовку с фонариком, свет включили. Пусто. Только на полу пыль и старые игрушки валяются — мячик резиновый, «дутыш» такой, синий в белый горошек, и машинка металлическая, допотопная, с отломанным колесом. У нас таких отродясь не было. Откуда они взялись? Выкинули мы их тогда в мусоропровод, а кладовку заколотили. Но я до сих пор уверена — не зря.
Ира слушала, замерев. Скептицизм разбивался о живую, дрожащую веру в голосе рассказчицы. За восемь лет, проведенных бок о бок, они сдружились той особой, рабочей дружбой, которая крепка именно в стенах офиса и редко выходит за его пределы. Лишь иногда, если путь домой совпадал, они спускались в метро вместе.
— Лена, а знаешь, за что я люблю метро? — как-то спросила Вера, стоя на эскалаторе. — Многие жалуются на духоту, грохот, толкучку. А для меня это — другой мир. Подземный город. Спускаешься под землю и попадаешь в отдельную вселенную со своим ритмом. Люди плывут, как тени. Каждый о своем думает. А потом — раз! Выныриваешь наверх, солнце в глаза, ветер в лицо! Как заново родилась. Только представь: ты под толщей земли, над тобой дома, машины, жизнь, а ты — как крот. И выходишь — чистый лист. Наверное, я сумасшедшая, да?
Лена пожимала плечами и улыбалась. Ей казалось, что Вера чувствует этот город как-то иначе, глубже, видит его душу.
Время летело быстро. Вера уехала, и жизнь Лены пошла своим чередом: отчеты, планерки, болезни детей, развод с мужем, смена работы, новые знакомства. Прошло почти девять лет. Город, в который уехала Вера — далекий Североуральск — находился за три с лишним тысячи километров, и Лена почти перестала вспоминать о своей странной коллеге. Та осталась в памяти недочитанной книгой, в которой пропали последние главы.
И вот, спустя эти девять лет, судьба преподнесла ей первый странный знак.
Лена, уже работавшая в другой компании, но всё так же пользовавшаяся метро, спускалась по эскалатору на станции «Сенная площадь». Был вечер пятницы, усталая, но довольная окончанием рабочей недели, она скользила рассеянным взглядом по встречному потоку людей на соседнем эскалаторе, поднимавшемся наверх. И вдруг её словно током ударило.
На соседней ленте, метрах в десяти выше, стояла она. Вера Соболева. В том самом старомодном пальто, которое носила девять лет назад, с тем же тугим пучком на затылке. Лицо её было безмятежным и свежим, словно время над ним не властно. Она смотрела прямо на Лену, и на губах её играла легкая, чуть грустная улыбка. Лена замахала рукой, перегнувшись через поручень, рискуя упасть.
— Вера! Верочка! — закричала она, заглушая грохот эскалаторов.
Женщина на встречной ленте подняла руку и помахала в ответ. Движения её были плавными, какими-то невесомыми. Лена заметила, что она выглядит не просто хорошо — она выглядит помолодевшей и невероятно счастливой, как человек, избавившийся от непомерной ноши.
— Стой внизу! Я сейчас к тебе перебегу! — крикнула Лена, уже соскакивая с эскалатора и продираясь сквозь толпу к переходу на противоположную сторону.
Она взлетела по встречной лестнице, путаясь в собственных ногах, выбежала в просторный вестибюль станции. Люди сновали туда-сюда, но Веры нигде не было. Лена обежала колонны из розового мрамора, заглянула к киоскам, проверила скамейки. Пусто. Вера исчезла. Скрылась в толпе, словно растворилась.
— Странно, — пробормотала Лена, чувствуя, как обида и недоумение сжимают сердце. — Узнала же меня, помахала. Почему убежала?
На следующий день на новой работе, попивая кофе, она рассказала историю своей коллеге.
— Представляешь, вчера в метро встретила женщину, с которой когда-то работала, лет десять назад. Она такая загадочная была, истории всякие про призраков рассказывала. Вера Соболева. Уехала потом с мужем на Север. И вот вижу — она, стоит, улыбается. Я к ней, а она исчезла.
— Может, обозналась? — спросила коллега.
— Нет, точно она. И выглядит так, будто и не постарела ни на день. Странно всё это.
— А, может, в гости приезжала и торопилась сильно, — пожала плечами та. — Дела у людей.
Лена успокоилась, списав всё на случайность и свою впечатлительность.
Прошло ещё долгих семь лет. За это время сменилась эпоха. Девяностые с их лихорадкой остались позади, наступили двухтысячные. Лена похоронила родителей, вырастила детей, сменила ещё три работы. Воспоминания о Вере окончательно стерлись под напором новых забот.
Но метро оставалось неизменным спутником ее жизни.
В тот промозглый ноябрьский вечер Лена сидела в вагоне, устало глядя в темное окно. Народу было немного. Вдруг взгляд её упал на женщину, сидящую в противоположном конце вагона, через несколько кресел от неё. Что-то до боли знакомое было в её силуэте, в том, как она низко опустила голову, как неестественно прямо держала спину. Лена всматривалась почти минуту, пытаясь понять, что её тревожит. Женщина была одета в бесформенное темное пальто, какие носили в конце восьмидесятых, на голове — потертый платок. Волосы, редкие, с обильной сединой, были стянуты на затылке в узел.
Сердце Лены пропустило удар. Она медленно поднялась и, держась за поручни, прошла через весь вагон, остановившись напротив женщины. Та смотрела в одну точку на мутном стекле, не замечая ничего вокруг. Лицо её осунулось, было пепельно-серым, под глазами залегли черные тени. Губы плотно сжаты в тонкую линию, в каждой черте — неизбывное, каменное горе. Это была Вера. Но Вера, словно побывавшая в аду.
— Вера… — тихо позвала Лена, боясь спугнуть видение. — Вера, это ты?
Ни один мускул не дрогнул на лице женщины. Её светлые, почти прозрачные глаза продолжали смотреть сквозь стекло в никуда. Она не моргала, не дышала, казалось. Лена постояла ещё несколько секунд, раздираемая желанием дотронуться до неё и страхом нарушить это окаменелое оцепенение.
Поезд замедлил ход, подъезжая к станции Лены. Двери открылись, Лена вышла на перрон и обернулась. Вера так и осталась сидеть, неподвижная, как статуя, уносясь в черноту тоннеля. Лена видела её сквозь стекло последнего вагона — маленькую, сгорбленную фигурку, окруженную аурой огромного, невыносимого горя.
Домой она пришла совершенно разбитая. «Что с ней случилось? Потеряла кого-то? Мужа? Детей? — мысли роились в голове. — Но почему она не отреагировала? Не узнала? Или не захотела узнавать?»
Прошло ещё пять лет. Лена давно вышла на пенсию и жила спокойной жизнью, изредка встречаясь с бывшими коллегами, перебирая старые фотографии. Однажды, разбирая антресоли, она наткнулась на старый советский альбом с картонными листами. Там, среди черно-белых снимков, лежала цветная фотография, сделанная на корпоративе перед Новым годом в том самом отделе сбыта. Лена, молодая, румяная, смеялась в кадр. А рядом стояла Вера.
Лена всмотрелась в снимок и похолодела. Вера, которую она помнила улыбающейся в тот вечер, на фото выглядела иначе. Она стояла, опустив глаза и слегка отвернув лицо, и на её щеке, если приглядеться, блестела слеза. Слеза, которую Лена не видела вживую. «Этого не может быть, — подумала Лена. — Я помню этот день. Всем было весело. Настя шутила, рассказывала…»
В груди защемило от острого чувства потери и недосказанности. Жива ли Вера? Что с ней случилось? Лена решила, что должна это узнать. Она была человеком нецерковным, но вспомнила, что Вера, при всей своей любви к мистике, была верующей и часто советовала ставить свечи. В ближайшую среду Лена отправилась в маленькую церковь на окраине, ту, что когда-то упоминала Вера.
В пустом храме пахло ладаном и воском. Лена неумело перекрестилась, купила свечу и подошла к иконе Богородицы. И тут боковым зрением она заметила знакомую фигуру. Пожилая женщина в темном платке, сгорбленная годами, стояла у подсвечника. Лена узнала её — это была Анна Львовна, та самая архивариус, которая жаловалась на шаги покойной матери.
— Анна Львовна? — окликнула Лена.
Старушка обернулась, и её выцветшие глаза удивленно расширились.
— Леночка? Ветрова? Ты ли это? Сколько лет, сколько зим! Господи, как же ты изменилась, — всплеснула руками старушка. — Совсем седая уже. А в церкви я тебя отродясь не видала.
— Да вот, решила за здравие свечку поставить… — Лена запнулась. — За Веру Соболеву. Помните такую?
Лицо Анны Львовны мгновенно переменилось. Улыбка сползла, глаза наполнились скорбью.
— Ох, Леночка… Ты, выходит, не знаешь ничего? — старушка перекрестилась. — Упокой, Господи, душу рабы Твоей Веры. Нет её, милая. Умерла Вера.
Лена покачнулась, словно от удара. Стены церкви поплыли перед глазами.
— Когда? — еле выговорила она.
— Да уж лет пять с лишком будет, — вздохнула Анна Львовна, присаживаясь на лавочку и жестом приглашая Лену сесть рядом. — Сердце у неё было слабое, ты ж помнишь. Первый инфаркт она ещё лет через пять после отъезда перенесла, еë тогда еле откачали. Мы с ней переписывались, перезванивались. Она о тебе часто спрашивала, телефон твой просила, но я сказала, что ты уволилась и номер сменила. А потом, значит, звоню я ей, а трубку муж берет, Геннадий. И говорит таким страшным голосом… Нет, говорит, Веры. Похоронили. Инфаркт.
У Лены из глаз хлынули слезы. Она вспомнила свою первую встречу в метро, сияющую, помолодевшую Веру, которая махала ей рукой. И вторую — окаменелую, мертвенно-бледную статую в вагоне.
— Анна Львовна… — прошептала Лена. — А когда именно она… когда это случилось? Дата?
Анна Львовна наморщила лоб, вспоминая.
— Ну как же… Я ж в записную книжку глядела… Вроде в ноябре. Да, точно, в ноябре. Седьмого ноября. На праздник как раз…
У Лены перехватило дыхание. Встреча с Верой в вагоне, когда та сидела неживой статуей, произошла в ноябре. Седьмого или восьмого числа, точно она не помнила, но это был ноябрь. А первая встреча, сияющая и счастливая? Она быстро прикинула в уме. Первая встреча случилась семь лет назад. А Вера, по словам Анны Львовны, пережила первый инфаркт через пять лет после отъезда и умерла через пять лет после этого. То есть примерно двенадцать лет назад? Но она же видела её живой всего семь лет назад! Арифметика не сходилась.
Лена попрощалась с убитой горем старушкой, поставила свечку не за здравие, а за упокой души Веры, и вышла из церкви на заснеженную улицу. Мир вокруг перестал быть привычным и надежным.
Дома она, не раздеваясь, прошла на кухню, налила себе воды и долго сидела, глядя в одну точку. Потом её взгляд упал на ту самую старую фотографию, которую она не убрала обратно в альбом, а оставила на столе. Лена взяла её в руки.
И ахнула. Снимок выпал из ослабевших пальцев.
На фотографии, там, где секунду назад она видела плачущую Веру, теперь стояла женщина со спокойным, просветленным лицом. Глаза Веры были по-прежнему опущены, уголки губ чуть приподняты в едва заметной, умиротворенной улыбке. Улыбке человека, который нашёл наконец покой. Слезы не было.
Лена дрожащей рукой подняла фото. «Я сходила с ума? Мне показалось?» Но она точно знала — нет, не показалось.
В эту ночь она почти не спала, ворочаясь и вспоминая рассказы Веры о призраках в метро, о непрощенных душах, о бабушке, которая девять дней ходила по дому. А наутро, измученная и решившаяся на отчаянный шаг, она снова поехала в центр, на станцию «Сенная площадь».
Лена купила билет, спустилась вниз и села на скамейку в центре зала, откуда были видны оба эскалатора. Она просидела так несколько часов, провожая глазами бесконечный поток людей. Станция жила своей жизнью: гремели поезда, объявляли остановки, спешили пассажиры.
И вдруг Лена увидела её.
Вера стояла у крайней колонны, почти у самого края платформы, одетая в то самое старое пальто, с пучком седых волос на затылке. Она не двигалась, глядя на прибывающий поезд. Лена вскочила и, боясь, что видение снова исчезнет, медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к ней.
— Вера, — тихо сказала она, останавливаясь в двух шагах.
Вера медленно повернула голову. Её светлые глаза смотрели прямо на Лену, и в них не было пустоты. В них была глубокая, бесконечная печаль и усталость, но также и искра узнавания.
— Ты меня видишь, Лена? — спросила Вера. Голос её звучал тихо, как шелест листвы.
— Вижу, — твердо ответила Лена, чувствуя, как по коже бегут мурашки, но отступать было нельзя. — Я тебя вижу. И всегда видела. В тот раз, на эскалаторе, ты была… другая. Счастливая.
Вера чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.
— Это был день моего упокоения, Лена. Через сорок дней после смерти, когда душа в последний раз приходит проститься с местами, которые любила при жизни. Я пришла попрощаться с метро. Я так его любила… Ты помнишь? — она обвела взглядом сводчатую станцию. — «Как из-под темной воды вынырнул». Это была моя любимая фраза.
— Но я видела тебя потом, — прошептала Лена. — Через много лет. В вагоне. Ты была… как живая, но убитая горем.
Вера опустила глаза.
— Это была не я, Лена. Вернее, не совсем я. Это была та часть меня, что не могла уйти. Горе, которое я не выплакала при жизни. Страх за детей, обида на мужа, жалость к себе. Всё то тяжелое, что копилось годами. Когда я умерла внезапно, от инфаркта, эта тяжесть осталась здесь. Она бродит по подземке. Люди иногда её видят — сидит в вагоне, горюет. Ей больно, она ищет утешения, но не знает, где его найти. А я… — Вера улыбнулась своей прежней, застенчивой улыбкой, — я теперь легкая. Я та, кем была на самом деле — той, кто любила грохот поездов и запах подземки. Я прихожу иногда, смотрю на людей, вспоминаю. И жду, когда тяжелая часть меня, наконец, устанет маяться и тоже придет сюда.
— Чего она ждет? — спросила Лена, чувствуя, как по щекам текут слезы.
— Прощения, Лена. Она ждет, что кто-то скажет ей: «Вера, всё хорошо. Ты всё сделала правильно. Отдыхай». Но люди боятся, отворачиваются, не видят. А ты увидела. Спасибо тебе.
Вера протянула руку, и Лена почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к своей ладони — холодное, как утренний туман.
— Я буду приходить иногда, — сказала Вера. — Смотреть, как ты живешь. Не бойся, я не пугаю. Просто теперь это и мой дом тоже. Навсегда.
Состав, подошедший к платформе, на мгновение скрыл Веру от глаз Лены шумной стеной вагонов. А когда поезд ушел, на том месте, где она стояла, уже никого не было. Только серый гранит пола и отражение станционных огней в мраморе колонн.
Лена вышла из метро на свежий воздух. Морозный ветер ударил в лицо, и ей показалось, что она действительно вынырнула из-под темной толщи воды. Солнце слепило глаза. Она глубоко вздохнула, чувствуя странное облегчение и покой, разливающийся в груди.
Дома она снова взяла в руки фотографию. На этот раз Вера смотрела с неё прямо, ясно и светло. И улыбалась той самой тихой, задумчивой улыбкой, которой улыбалась когда-то при жизни, рассказывая свои удивительные истории за чашкой чая в старом отделе сбыта.
Лена убрала фото в рамку и поставила на полку. С тех пор, спускаясь в метро, она иногда бросала взгляд на встречный эскалатор. И иногда, очень редко, ей казалось, что в толпе мелькает знакомая фигура в старомодном пальто и машет ей рукой, провожая легкой, почти прозрачной улыбкой в вечное путешествие под землей.
