Дед пошел искать внучку и исчез. Нашли его через 2 часа… спящим в собственной избе. Но когда он открыл глаза, то назвал такое место, где быть просто не мог. А наутро в дом пришло то, что меньше всего ждали
За окнами избы Сторожевых, стоявшей на самом краю села Заозёрного, плотной стеной стояла рождественская ночь. Мороз был такой, что старые берёзы у калитки потрескивали, словно переговаривались на своём, древесном языке, а луна висела в колючем звёздном небе острой серповидной пластиной.
– Не гляди ты туда, Игнатий, успеешь ещё. Давай уж дождёмся утра, тогда и праздник справим, и душой, и телом, – Меланья Филипповна ловко управлялась у печи, от которой по всей горнице разносилось сухое, ласковое тепло.
Игнатий Кузьмич, покрутившись возле старого резного буфета, за стеклом которого чинно выстроились пузатые лафитнички, всё же отошёл к столу. Крякнул, поправил нательная рубаха на широких плечах.
– Мудрёная ты у меня, Меланья. Наплетёшь с три короба, – добродушно проворчал он, оглаживая седую бороду. – Вон моя мать, царствие ей небесное, говорила: воздержание – первейшее дело для здоровья душевного да телесного.
– Так мы с тобой уж сами давно как мать и отец для всей округи, пора бы и нам свою науку жизни иметь, – улыбнулась Меланья, бросив взгляд на мужа.
– Ладно, уговорила. Потерплю. Не баба какая, чтоб неймётся. – Игнатий Кузьмич грузно опустился на стул с высокой резной спинкой, надел очки в металлической оправе и уткнулся в районную газету «Знамя труда». Шелестя страницами, он лишь изредка покачивал головой, дивясь тому, как же много на белом свете всяческой несправедливости.
Меланья Филипповна, поглядывая на мужа, думала о своём. Дочка с зятем в городе остались, на заводе работают даже в праздники, а вот внучка их, Аленка, обещалась быть. Обещалась – и ладно.
И словно в ответ на её мысли, в сенях гулко стукнула дверь, впустив облако морозного пара. Хозяева разом подняли головы. На пороге, стряхивая с пушистого воротника пальто серебристую пыльцу, стояла Алена.
– Бабуль! Деда! – звонкий голос разбил вечернюю тишину.
Меланья всплеснула руками и засеменила к двери, утирая руки о фартук.
– Явилась – не запылилась! – прогудел Игнатий, откладывая газету. – А мы уж и не чаяли, думали, забыла про стариков.
– Да что вы, деда! Выходной же! Я на автобусе, – Алена чмокнула бабушку в щёку и, скинув сапожки, подбежала к печи. Ладони её, ещё хранившие уличный холод, с жадностью впитывали жар от побеленных изразцов. – Ой, хорошо-то как! А у нас в райцентре снега почти нет, а здесь – сказка!
– Задубела небось с морозу-то, – Меланья потрогала её руки. – Садись, поешь горяченького. Щи наваристые, пироги с капустой.
Алена ела торопливо, дуя на ложку, и поглядывала в окно, за которым чернела морозная тьма.
– Блюдечко возьми, чай-то горячий, – посоветовал дед.
– Не-е, дед, я по-городскому, не умею из блюдца, – засмеялась она.
Быстро управившись с ужином, Алена вновь подхватила пальто.
– Ты куда на ночь глядя? – нахмурилась бабушка.
– Да я к Светке, бабуль. Слышала, в клубе сегодня вечером вроде танцы. Я недолго, только повидаюсь, – Алена уже завязывала пушистый шарф.
Меланья Филипповна вздохнула. Хотела сказать про валенки, да махнула рукой – где там, с её-то модными сапожками. Игнатий Кузьмич лишь хмыкнул из-за газеты.
– Ну беги, стрекоза. Только не задерживайся, – напутствовала бабушка.
Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо.
Меланья знала, зачем на самом деле примчалась внучка. Не ради щей и пирогов, и даже не ради них с дедом. Из-за Ильи Лукашина. Вернулся парень осенью из армии, и с той поры они с Аленкой не разлей вода были. А недели две назад – будто кто тень на плетень накинул. Объявился в гостях у тётки Матрёны племянник из райцентра, щеголь в тельняшке, десантник. На танцах к Алене подкатил – сокол ясный, речи сладкие. Илья, хоть парень спокойный, а тут взъерепенился. Сцепились они тогда. Илья, конечно, не десантник, связист, но за честь девушки постоял бы. Только Алене его ревность не по нраву пришлась, обиделась. А тот десантник – ветер в поле, был да сплыл. А они с Ильёй до сих пор нос воротят друг от друга.
И вот приехала Алена, будто бы к ним, а сама всё к окну поглядывает, на ту сторону улицы, где дом Лукашиных стоит. С собой подружку Светку прихватила – язык без костей, чтоб насмешничать да храбрости придавать.
В клубе, который здешние звали «Спутником», было шумно. Играла радиола, пахло морозной свежестью от пальто и дешёвым одеколоном. Алена со Светкой держались вместе, стреляли глазами по сторонам. Илья стоял у стены с другом Санькой, делал вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее. Но взгляд его то и дело находил Алену в пёстрой толпе девчат.
Прошёл час. Игнатий Кузьмич отложил газету, посмотрел на ходики.
– Долго что-то внучка.
– Ой, не говори, – всполошилась Меланья. – Сходил бы ты, Игнатий, глянул. Сердце не на месте.
– Да чего с ней станется? Вон их там, молодёжи, полно. – Игнатий потянулся к буфету, за стеклом заманчиво блеснули лафитнички.
– Нашёл время! – цыкнула на него жена. – Воздержись, говорю. Завтра и отметим, под студень да под печёную картошечку. А сейчас иди, проводи Аленку, коли уж я прошу.
Игнатий Кузьмич вздохнул, но спорить не стал. Надел полушубок, подшитые валенки, шапку-ушанку и вышел в ночь, которая встретила его ледяным безмолвием.
Меланья, оставшись одна, принялась хлопотать по хозяйству. Перебрала в сенях пирожки, что напекла с утра, – пусть доходят в прохладе. Достала из сундука праздничную скатерть, постельное бельё для внучки, надушенное сухой мятой. Возилась, время от времени поглядывая в окно. Час прошел, второй.
– Батюшки светы, – ахнула она. – Да где ж они? Тут идти-то пятнадцать минут!
Сердце её тревожно ёкнуло. Накинув пуховый платок, Меланья надела валенки, пальто и выскользнула за дверь.
У «Спутника» уже почти никого не было. Лишь несколько парней курили у крыльца, пряча руки в рукава.
Алена со Светкой стояли чуть поодаль.
– Бабушка? – Алена удивлённо обернулась. – Ты чего? Случилось что?
– Внученька, а дед где? Я его за тобой послала, больше двух часов назад.
У Алены лицо вытянулось.
– Как послала? Не было его, бабуль. Мы всё время здесь. Никто не приходил.
– Ой, лихо, – Меланья прижала руку к груди. – Где ж он мог запропаститься? Может, сердце прихватило, в сугроб где свалился?
Илья Лукашин, краем уха услышавший этот разговор, сразу подошёл. Забыв про гордость, он вежливо поздоровался с Меланьей Филипповной:
– Здравствуйте. Что стряслось?
– Да деда Игнатия потеряли, – быстро заговорила Алена, в голосе её звенела тревога. – Бабушка его за мной послала, а его нет.
Илья мигом оценил обстановку.
– Значит так. Может, он к тётке Валентине зашёл? Или к куму Михаилу?
– Сбегаем, проверим, – вызвался его друг Санька.
Разделились. Меланья с Аленой пошли к Валентине, Илья со Светкой – к куму Михаилу.
У Валентины в доме было темно, ставни закрыты. Меланья постучала – тишина. Значит, нет здесь Игнатия.
Встретились у кума Михаила. Тот, заспанный, вышел на крыльцо:
– Не было Игнатия, Меланья. Завтра обещал зайти. А сегодня – нет.
Страх холодной змеёй заполз в душу Меланьи.
– Идёмте к нам, – предложила она молодёжи. – Сами замёрзли, да и подумаем, что дальше делать. Может, в сельсовет звонить, народ поднимать.
Усталые, раскрасневшиеся на морозе, они вошли в дом Сторожевых. Меланья машинально отметила, что дверь в сени не заперта – видно, когда уходила, не закрыла как следует.
Вошли в горницу. И тут свет от настольной лампы упал на старый дерматиновый диванчик, что стоял в простенке у входа. На диване, в полушубке и валенках, раскинув руки, лежал Игнатий Кузьмич.
Меланья подкосилась. Она рухнула рядом с мужем на колени, трясущимися руками взяла его лицо в ладони. Кожа была холодной.
– Игнатий… – голос её сорвался в хриплый шёпот. – Игнатий!
Алена застыла столбом, прижав ладони ко рту. Илья шагнул вперёд.
И тут Игнатий Кузьмич открыл глаза. Мутные, непонимающие. Он посмотрел на жену так, будто видел её впервые.
– Ты где был? – выдохнула Меланья. – Где ты был, ирод?!
– А? – промычал он, силясь сесть. – Чего? Я…
– Мы тебя обыскались! – Меланья трясла его за грудки полушубка. – Где тебя носило два часа?!
Игнатий перевёл взгляд на Алену, и вдруг взгляд его прояснился, стал колючим и строгим.
– Ты где была? – спросил он внучку твёрдым, неожиданно ясным голосом. – А ну, говори!
Алена опешила:
– Деда, ты чего? Я в клубе была…
– Врёшь! – отрезал Игнатий. – Не было тебя там. Я за тобой пришёл. Там темно, никого. А ты на лавочке, в парке, с этим… с десантником! – Он ткнул пальцем куда-то в угол.
У Алены отвисла челюсть. В комнате повисла звенящая тишина. Меланья, наконец, уловила запах – густой, сивушный дух перегара.
– А ну, молодёжь, идите в ту комнату, погрейтесь, – резко сказала она, выпроваживая Алену, Светку и ребят за ситцевую занавеску.
Как только они остались одни, Меланья наклонилась к мужу:
– Ты где нализался? У Васьки Ворохина?
Игнатий заморгал, словно просыпаясь от глубокого сна. Запах перегара вдруг исчез, будто его и не было. Игнатий потёр лоб.
– Васька? – переспросил он удивлённо. – Нет… Я это… я в клуб пошёл. Точно. Иду, а навстречу…
Он замолчал, и лицо его исказилось странным выражением – смесью страха и неверия.
– Кого ты встретил? – строго спросила Меланья.
– Стёпку… – еле слышно вымолвил Игнатий. – Брата моего, Стёпана. Который на войне сгинул, в сорок третьем.
Меланья отшатнулась. Перекрестилась.
– Ты… ты что, Игнатий? Опомнись! Какой Стёпан? Сорок лет как похоронка пришла!
– Я сам знаю, – хрипло сказал Игнатий. – Стоит он, как живой. В гимнастёрке, без шапки. Улыбается. Говорит: «Пойдём, брат, посидим, помянем». И повёл меня. Не в клуб, не к Ваське. В сторону старого кладбища, за овраг.
Меланья села на пол, чувствуя, как ноги становятся ватными.
– И что там было?
– А ничего, – Игнатий обвёл горницу ошалелым взглядом. – Посидели мы на лавочке у церковной ограды, где её теперь уж нет. Помянули всех наших. Выпили по сто грамм, закусили снежком. Он мне рассказал, как там, за рекой… – Игнатий махнул рукой куда-то вдаль, за стены дома. – А потом говорит: «Иди, брат, домой. Ждут тебя. И передай: ворожиха ваша, Марфа, – она не колдунья была, она просто мать. А за то, что люди про неё худое говорили, теперь сами ответ держат». И всё. Очнулся я на этом диване.
Меланья, не веря своим ушам, смотрела на мужа. Про старуху Марфу, что жила на краю села полвека назад, она слышала от своей бабки. Ту считали ведьмой, сторонились, а когда она померла, нашлись люди, что хоронить отказались, пришлось чужим хоронить. И вот теперь…
Тут из-за занавески послышались приглушённые голоса, а потом звонкий голос Алены:
– И вовсе я не с десантником! Это ты, Илья, если б не дулся, как мышь на крупу, сам бы меня домой проводил!
– А ты бы не строила из себя царицу Несмеяну! – огрызнулся Илья.
– Ах, я царица?! А ты тогда кто?
– А я тот, кто тебя два часа по морозу искал, а не с франтами в райцентре любезничал!
Меланья хотела прикрикнуть на них, но Игнатий вдруг улыбнулся – устало, но довольно.
– Не шуми, старая. Живы все, слава Богу. А эти… – он кивнул в сторону занавески, за которой перепалка набирала обороты, – эти сами разберутся. Им теперь есть о чём поговорить. Покрепче, чем про десантника.
Меланья посмотрела на мужа. Морок спал, перед ней снова был её Игнатий, только глаза его смотрели как-то по-новому – глубже, мудрее, словно и вправду заглянул он туда, откуда нет возврата, и вернулся обратно.
– А про Марфу… – начала она.
– А про Марфу я, кажись, понял, – перебил её Игнатий. – Стыдно нам, Меланья. Всем нам. За то, что память короткая. За то, что зря людей обижаем. За то, что своих не ценим.
Утром, когда Алена проснулась на пуховой перине, в доме пахло блинами и топлёным маслом. Из кухни доносились голоса. Прислушавшись, она уловила низкий голос Ильи.
Выглянув, она увидела его за столом. Он сидел рядом с дедом Игнатием, и они о чём-то негромко беседовали. Илья держал в руках кружку с чаем, и вид у него был не нахальный, а какой-то… домашний.
Увидев Алену, он смутился, но не отвёл взгляда. Игнатий Кузьмич, заметив это, крякнул и пододвинул к себе газету, сделав вид, что всецело поглощён мировыми событиями. Меланья Филипповна, колдуя у печи, лишь хитро улыбнулась в платок.
– Садись, внучка, блины стынут, – позвала она.
Алена села напротив Ильи. Молчание было неловким, но в нём уже не было прежней вражды. Оно было похоже на тонкий ледок, который вот-вот растает.
Игнатий Кузьмич, оторвавшись от газеты, посмотрел на них, потом на жену, и подмигнул ей. Меланья едва заметно кивнула.
На столе, в вазочке, стояли маленькие стопки – те самые «мензурки». Игнатий Кузьмич налил себе и жене по чуть-чуть. Чокнулись молча. Выпили. Игнатий заел блином и снова уткнулся в газету, бормоча:
– Ишь, в Африке опять неспокойно… А у нас, слава тебе, тишина.
Тишина за окном была белой, плотной и звонкой от мороза. И в этой тишине, под треск поленьев в печи, зарождалось что-то новое и очень важное.
А через год, весной, на Пасху, в доме Сторожевых играли свадьбу. Алена и Илья сидели рядышком, красные и счастливые, а Игнатий Кузьмич, гладя бороду, рассказывал соседям за праздничным столом:
– Главное в семье, люди добрые, не гордость, а беда общая. Как мы тогда деда искали – вот где правда-то наружу вышла. А правда она простая: друг за дружку держаться надо. И тех, кто ушёл, помнить. Потому как, – он поднял рюмку, – мёртвые, они, может, и не с нами, да и мы без них – никто.
Старики закивали, молодёжь заулыбалась, а Меланья Филипповна, глядя на счастливую внучку, перекрестилась на тёмный угол с иконами, где теплилась лампадка.
Та ночь, морозная и странная, осталась в памяти Заозёрного как чудо. Чудо возвращения – и деда, и любви, и, может быть, самой души этого старого села, которую люди чуть было не растеряли по сугробам, но вовремя нашли и отогрели у общего очага.
