Она потеряла семью, сына и себя, потому что выбрала еду как единственного утешителя. Когда весы показывают за 150, а сердце работает на износ, кажется, что выхода нет. Но однажды утром она надела спортивный костюм, который был мал на три размера, и вышла во двор. Там её ждали. Эта история не про похудение. Это история про то, как не сдаться, когда предал даже собственный желудок
Продавщица в бутике «Силуэт» лениво поправляла вешалки с блузами, краем глаза наблюдая за посетительницей. Та стояла у стойки с джинсами, и её спина, широкая, бесформенная, выражала такую вселенскую усталость, что даже воздух в кондиционированном помещении, казалось, становился тяжелее. Женщина в бежевом балахоне, скрывающем тело, водила пальцем по этикеткам, шумно, со свистом, вздыхала и двигалась дальше. В магазине было пусто, тихо, только мерно гудел кондиционер, навевая скуку.
Продавщица, стройная брюнетка с идеальным макияжем, по имени Снежана, бросила взгляд на часы. До конца смены ещё два часа. А эта толстуха, кажется, решила провести их здесь, перебирая вещи, которые ей никогда не подойдут. Снежана вздохнула, нацепила на лицо дежурную улыбку и, стуча каблучками по плитке, подошла к покупательнице со спины.
— Девушка, простите, — начала она максимально дружелюбно, но в голосе сквозила профессиональная фальшь. — Я слышу, вы ищете сорок восьмой размер? У нас, к сожалению, максимум сорок четвертый. Посоветую вам сходить в центр «Премьер», там есть отдел «Элегант Плюс». Довольно приличные модели, и ценовая политика лояльнее.
Женщина резко обернулась. Снежана поперхнулась воздухом, увидев молодое, почти детское лицо с пухлыми, обиженно надутыми губами и большими серыми глазами, в которых плескалась такая злость, что Снежана невольно сделала шаг назад. «Девушка»? Да этой «девушке» и было-то лет двадцать два — двадцать три, не больше. Фигура — гора горой, но лицо… лицо принадлежало девчонке, которую жизнь только начала учить уму-разуму, и учила жестко.
— Я сама разберусь, что мне искать, — голос у Алёны (а это была именно она) прозвучал глухо и надтреснуто. — И без ваших советов обойдусь.
Она резко развернулась и, тяжело ступая, направилась к выходу. Стеклянная дверь с шипением закрылась за ней, отсекая прохладу и запуская внутрь раскаленный воздух торгового центра. Алёна замерла на секунду, глядя на свое отражение в зеркальной витрине соседнего магазина. На неё смотрела огромная, бесформенная тетка в мешковатой одежде. Она невольно поднесла руку к лицу, потрогала двойной подбородок, и по спине пробежал холодок. В этом отражении не было ни следа от той Алёны, которая жила в её памяти.
Та Алёна, настоящая, по мнению самой Алёны, жила четыре года назад. Тогда она была Алей. Аля Замятина училась на третьем курсе института легкой промышленности, носила сорок второй размер, закалывала волосы в смешной хвостик и могла съесть на спор шоколадку, не поправившись ни на грамм. Она не была писаной красавицей — курносый нос, веснушки, которые она ненавидела и постоянно замазывала тональным кремом, но от неё исходила какая-то внутренняя энергия, лёгкость, которая притягивала людей.
Эта лёгкость всегда воевала в ней с тяжёлым наследственным грузом. Её мать, Зинаида Павловна, женщина подтянутая и сухая, как вобла, всю жизнь провела в борьбе. Борьбе с собственным аппетитом. В доме Замятиных царила диктатура гречки, куриной грудки и кефира. Шкафчики на кухне ломились от круп, но в них никогда не водилось печенья, вафель или, упаси боже, сгущёнки.
— Аля, запомни, — чеканила мать, глядя на дочь поверх очков. — Женщина — это сосуд. И если этот сосуд заполнять дрянью, он потеряет форму. Толстая женщина никому не нужна. Посмотри на меня. Я держу себя в узде, потому что знаю цену свободе. Свобода — это когда ты можешь надеть любое платье, не думая, не влезут ли в него твои бока. Ты должна выйти замуж. Достойно. А для этого нужно быть тростиночкой.
Аля слушала, кивала, но внутри у неё жил бунт. В гостях у подруг она набрасывалась на чипсы и пирожные с жадностью дикарки, открывшей для себя огонь. Но потом мучилась чувством вины, стояла под душем и ненавидела себя за эту слабость.
Дмитрий появился в её жизни как вихрь, как воплощение мечты из маминых нравоучений. Высокий, широкоплечий, с волевым подбородком и лёгкой, чуть самоуверенной улыбкой. Инженер-технолог на крупном оборонном заводе, двадцать три года, своя квартира в новом доме, серебристая «Тойота». Он пришёл к ним в институт читать лекцию по материаловедению и весь поток ахнул. Аля сидела на последнем ряду, грызла ручку и смотрела на него влюблёнными глазами. А после лекции он сам подошёл к ней спросить дорогу в деканат. Наверное, это была судьба.
Они поженились через полгода. Свадьба была пышной, как из глянцевого журнала. Мать Димы, Лариса Матвеевна, элегантная дама с идеальной осанкой, одобрительно оглядела стройную невестку. Сама Алёна в корсетном платье с пышной юбкой, скрывающей бёдра, и с диадемой в волосах была похожа на принцессу. Макияж скрыл веснушки, фотограф ловил удачные ракурсы. На свадебных фото она была если не красавицей, то очень эффектной девушкой. Дима смотрел на неё с обожанием.
И всё было идеально. Ровно год.
— Алён, нам нужно серьёзно поговорить, — Дима зашёл на кухню, где она готовила ужин, и встал в дверях, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым.
— Я слушаю, — Алёна помешивала спагетти, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел.
— Ты видела результаты последнего УЗИ? Врач сказала, что у тебя критический набор веса для твоего срока. Это опасно для ребёнка. Для тебя. Я понимаю, беременность, все дела… но посмотри на себя. Ты за месяц набрала восемь килограмм.
Алёна резко обернулась, забыв про спагетти. Вода в кастрюле угрожающе забулькала.
— Ты меня называешь толстой? Сейчас? Когда я ношу твоего сына? Ты с ума сошёл?
— Я не называю, я констатирую факт. — Дима старался говорить спокойно, но желваки на его скулах ходили ходуном. — Я же вижу, что ты ешь. Ночью встаёшь и лопаешь бутерброды. Я просыпаюсь от этого чавканья. Ты говорила, что у тебя наследственное. Но твоя мать же смогла себя контролировать! Я пытаюсь тебе помочь. Давай вместе сядем на диету. Я тоже не буду есть мучное.
— Ты не понимаешь! — закричала Алёна. — Всю жизнь я была под колпаком у матери! Гречка, курица, шпинат! Я устала! Я хочу жить! Я хочу есть то, что хочу! Это мой организм, он знает, что ему нужно!
— Твой организм убивает тебя и ребёнка! — не выдержал Дима. — Ты не можешь остановиться! Это не голод, это зависимость!
Спагетти пригорели. Ужин был испорчен. Алёна ушла в спальню, хлопнув дверью, и проплакала до утра. А днём, когда Дима был на работе, она поехала в торговый центр, в тот самый ресторанный дворик, где пахло жареным луком и разогретым сыром. Она заказала себе двойной бургер, картошку фри и огромный стакан колы. Жадно вгрызаясь в мягкую булку, чувствуя, как по подбородку течёт соус, она на мгновение ощутила это блаженное спокойствие, которое накрывало её с головой, заглушая обиду, страх, унижение.
Дима узнал об этом случайно. Встретил её коллегу, который работал в том же здании, что и Алёна. Коллега ляпнул: «А что это Алёна вчера в «Бургер Хаузе» отрывалась? Я думал, вы на диете».
Вечером разразился скандал. Дима был страшен в гневе. Он не кричал, он говорил тихо, чеканя каждое слово.
— Ты лжёшь мне. Ты жрёшь тайком. Ты подвергаешь опасности нашего сына. Из-за чего? Из-за куска мяса с хлебом? Я не понимаю. Я просто перестаю тебя понимать.
Алёна молчала, вжав голову в плечи. Ей было стыдно. Но где-то глубоко внутри стыд этот быстро трансформировался в злость. На него, на мать, на весь мир, который не даёт ей покоя. В тот же вечер она поклялась себе, что докажет им всем. Она будет есть, потому что это единственное, что приносит ей радость.
К восьмому месяцу беременности её вес перевалил за сотню. Роды были тяжёлыми, экстренное кесарево. Родился мальчик, Роман. Крупный, крикливый, абсолютно здоровый.
Дима был на седьмом небе от счастья. Он брал сына на руки, и его лицо светилось такой нежностью, какой Алёна не видела уже очень давно. На помощь приехала Лариса Матвеевна. В доме воцарился порядок, было чисто, сытo, и Алёна почувствовала себя… лишней. Свекровь ловко управлялась с Ромой, Дима с работы сразу бежал к сыну, а Алёна оставалась у разбитого корыта собственного тела и невостребованности. Она ела. Ела, когда кормила грудью, ела, когда Рома засыпал, ела тайком на кухне по ночам, слушая, как тикают настенные часы.
Лариса Матвеевна уехала через полгода, окинув сноху прощальным, полным осуждения взглядом.
— Дочка, тебе бы к врачу сходить, — сказала она на прощание. — Эндокринологу. Или к психологу. Это не дело.
Алёна только фыркнула. К тому моменту она уже с трудом влезала в дверной проём ванной. А Дима переселился в гостиную.
Сцена, когда Алёна решила поговорить с мужем о его холодности, была отвратительной.
— Дима, ты почему не спишь со мной? — спросила она прямо, без предисловий, войдя в гостиную, где он смотрел телевизор, лёжа на диване.
— Алёна, не начинай, — устало ответил он, не отрывая взгляда от экрана.
— Почему? Ты меня больше не любишь? Только из-за того, что я поправилась? Это жестоко!
Дима медленно выключил телевизор и сел. В его взгляде была пустота.
— Любишь? — переспросил он тихо. — А ты себя любишь? Ты видела себя в зеркало? Я не о том, что ты поправилась. Я о том, что ты перестала быть человеком. Ты превратилась в функцию. Ты ешь, ты сидишь в телефоне, ты смотришь сериалы. Ты не гуляешь с Ромой, потому что тебе тяжело. Ты не разговариваешь со мной. Ты даже на мой день рождения не смогла найти платье, которое бы на тебя налезло, и осталась дома. Я живу с чужим человеком. И этот человек мне неприятен. Не потому что он толстый. А потому что он сдался. Я тебя просил, уговаривал, унижался — помоги себе! Сходи к врачу, начни заниматься. Нет. Ты выбрала еду. Выбрала.
— Ты просто изверг! — зарыдала Алёна. — Я тебе сына родила, а ты меня предал!
— Родила? — Дима горько усмехнулся. — Ты родила. Спасибо тебе за это огромное. Но на этом твоя миссия, как ты считаешь, закончена? Ах да, забыл. Пол ребенка — мальчик, задание выполнено, можно больше ничего не делать, только жрать и ныть.
Это было жестоко. Но в этой жестокости была правда, от которой Алёна отмахивалась, как от назойливой мухи. Она ушла к себе, в спальню, и, давясь слезами, достала из-под кровати припрятанную пачку эклеров. Еда утешила её. Еда никогда не предавала.
Через год Роме исполнился годик. Дима официально спал в гостиной. Алёна уже не пыталась его вернуть, она привыкла к одиночеству в четырех стенах, заполненному хрустом чипсов и бульканьем газировки. Она знала про Анжелику. Дима даже не скрывал переписку. Анжелика была полной противоположностью Алёны — хрупкая блондинка с длинными ногами, занимающаяся пилатесом и работающая в фитнес-клубе, куда ходил Дима. Алёна видела её фото в телефоне мужа, когда он мылся, и её захлестнула такая волна ненависти и бессильной ярости, что она чуть не разбила экран.
Совет подруги Инги застал её в тот момент, когда она была готова на всё.
— Инга, он уйдёт. Я чувствую. Он на неё смотрит, как на икону, — рыдала Алёна в трубку. — Что мне делать? Я не хочу терять квартиру, не хочу терять его. Я без него пропаду.
— Ой, да брось, — Инга работала администратором в салоне красоты и цинизма ей было не занимать. — Ты не пропадёшь. Ты к маме вернёшься, в свою хрущёвку. А Дима твой приведёт эту фитоняшку в твою квартиру, и будет она там твоими полотенцами задницу вытирать. Хочешь этого?
— Нет! — взвыла Алёна.
— Тогда слушай сюда. Есть один проверенный способ. Надо его припугнуть. Ребёнком.
— Как? Отобрать у него Рому? Так он же меня озолотит, это ты правильно говоришь, у него квартира…
— Глупая ты, Катя… то есть Алёна. Не отобрать. А сказать, что ты оставишь ребёнка ему. Скажи: «Я уйду, но Рома останется с тобой. Забирай своего сына, расти сам. Или с новой женой». Думаешь, этой твоей Анжелике нужен чужой годовалый пацан? Конечно, нет. Она же фитоняшка, ей на пляж с идеальным прессом надо, а не подгузники менять. Дима запаникует, поймёт, что не потянет один, и либо разгонит свою пассию, либо останется с тобой.
Идея показалась Алёне гениальной. Простой и жестокой. Она решила не тянуть.
Разговор с Димой произошёл через неделю. Он сам подошёл к ней, собравшись с духом.
— Алёна, нам надо развестись, — сказал он без злости, устало. — Я подаю документы. Квартира моя, ты это знаешь. Ты можешь пока не съезжать, я сниму жильё. Потом решим, как с Ромой…
— Не надо ничего решать! — перебила его Алёна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я съеду. Хоть завтра. Но Рома остаётся с тобой.
Дима опешил. Он смотрел на неё, не веря своим ушам.
— Что? Рома? Ты… ты мать. Ты не можешь так просто…
— Могу, — отчеканила Алёна, чувствуя странное, пьянящее чувство власти. — Я устала. Я устала быть матерью, устала быть женой, устала быть для всех плохой. Забирай своего сына. Воспитывай сам. Или пусть твоя Анжелика воспитывает. Посмотрим, как у неё это получится.
Дима побледнел. В его глазах мелькнул страх, которого Алёна никогда там не видела.
— Ты это серьёзно? Ты готова бросить сына?
— Я не бросаю. Я оставляю его тебе. Ты же так его любишь, ты же такой замечательный отец. Вот и докажи.
В тот вечер она ушла к матери. Зинаида Павловна встретила дочь в дверях с поджатыми губами.
— Явилась, — констатировала она. — И что, даже ребёнка не жалко? Дура ты, Алёна. Такая же дура, как и твой отец. Ничего, кроме своего брюха, не видела.
— Замолчи! — заорала Алёна. — Ты меня такой воспитала! Ты мне всю жизнь твердила про замужество, про диеты! Вот я и вышла замуж, вот я и соблюдаю диету — ничего не ем, кроме того, что хочу! И ты меня не учи!
Зинаида Павловна только покачала головой и ушла в свою комнату.
Алёна прождала месяц. Она не звонила, не приходила. Лежала на продавленном диване у матери, ела заказываемую на дом пиццу и смотрела сериалы. Она ждала, что Дима сломается, что Анжелика уйдёт, не выдержав быта с чужим ребёнком, и он приползёт к ней на коленях. Но Дима не приползал.
На сороковой день она не выдержала и пошла сама. Дверь открыла Анжелика. Лёгкая, воздушная, в джинсах и футболке, с влажными после душа волосами.
— А, Алёна, здравствуйте, — улыбнулась она совершенно искренне. — Проходите. Дима на работе, но Рома дома, с няней. Вы к нему? Он скучал.
Алёна прошла в квартиру, которая уже не казалась её собственной. Исчезли старые занавески, появились живые цветы на подоконнике, приятный аромат цитрусовых витал в воздухе. Из детской выбежал Рома. Он остановился, уставившись на Алёну большими глазами, а потом спрятался за ногу Анжелики.
— Ромочка, это мама, — ласково сказала Анжелика, присаживаясь на корточки. — Помнишь маму? Пойди, поздоровайся.
Рома не пошёл. Он смотрел на Алёну, как на чужую. А потом поднял ручки к Анжелике, просясь на руки. Та подхватила его легко, привычно, и мальчик обнял её за шею, уткнувшись носом в её плечо.
У Алёны внутри всё оборвалось.
— Ты… ты не имеешь права! — прохрипела она. — Это мой сын!
— Я знаю, — спокойно ответила Анжелика. — И я никогда не претендовала на то, чтобы его у вас отнять. Но он маленький, он привыкает к тем, кто рядом. Если вы хотите наладить с ним контакт, вам нужно приходить чаще. Искренне приходить, а не раз в полгода.
Алёна не нашлась, что ответить. Она постояла ещё минуту, глядя, как Анжелика укачивает Рому, что-то шепчет ему на ушко, и тот довольно гулит. Потом развернулась и ушла, не попрощавшись.
Суд был скорым. Адвокат Димы предоставил доказательства того, что Алёна не навещала ребёнка почти год. Показания соседей, которые видели, как Алёна гуляла по торговым центрам, пока Рома был с няней. Заключение психолога о том, что ребёнок не идентифицирует мать. Алёну лишили родительских прав, оставив право на посещение по согласованию с отцом.
После суда, на крыльце, Дима остановил её. Он выглядел постаревшим, но спокойным.
— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он. — Помнишь наш разговор, когда ты предложила оставить Рому мне? Я тогда испугался. До дрожи. А потом, когда ты ушла, я понял. Это был самый лучший подарок, который ты могла мне сделать. Я не знал, как просить тебя об этом, как отсудить его. Боялся скандала. А ты сама всё решила. Ты не просто толстая, Алёна. Ты пустая. Ты наполнила себя едой, потому что внутри у тебя ничего нет. Спасибо тебе за сына. Мы с Анжеликой вырастим его достойным человеком. А ты… ты иди. Ешь дальше. Заедай свою пустоту.
Он развернулся и ушёл, оставив Алёну одну под серым небом.
Она шла по городу, не разбирая дороги. Слёзы застилали глаза. Пустота, о которой говорил Дима, разрасталась внутри, требуя заполнения. И, как всегда, единственным известным ей наполнителем была еда.
Она свернула за угол и нос к носу столкнулась с мужчиной. Он нёс коробку с пиццей.
— Ой, простите, — сказал он, поднимая глаза. — Алёна? Ты?
Она всмотрелась в лицо. Тимур. Однокурсник. Когда-то, в прошлой жизни, он звал её гулять, а она отмахивалась — слишком простой, не перспективный, не Дима.
— Привет, — выдохнула она, вытирая мокрые щёки.
— Ты чего плачешь? — спросил Тимур. — Пойдём, вон моя пиццерия, — он кивнул на яркую вывеску через дорогу. — Посидим, поговорим. Я угощаю. Ты как раз вовремя — у меня сегодня экспериментальная начинка.
Алёна посмотрела на вывеску, на которой было написано «Тимур и его пицца». За стеклом уютно горел свет, за столиками сидели люди, смеялись, ели. Пахло томатами, тестом и чем-то сладким.
Пустота внутри завыла.
Прошло десять лет.
Алёна стала постоянной посетительницей пиццерии Тимура. Она приходила туда каждый день. Сначала, чтобы залить горе, потом — по привычке, потом — потому что это было единственное место, где к ней относились по-человечески.
Она так и не похудела. Наоборот, вес перевалил за сто пятьдесят. Она еле ходила, одышка мучила её постоянно. Сердце барахлило, сахар зашкаливал. Жила она всё там же, у матери, которая давно перестала её пилить, только смотрела с тихим ужасом и жалостью.
Иногда Алёна видела Рому. Он подрос, стал красивым подростком, похожим на Диму. Анжелика всегда приветливо кивала, разрешала видеться. Но Рома был чужим. Он был вежлив, но холоден, как лёд. Для него мамой была Анжелика. Она водила его на секции, проверяла уроки, лечила, когда болел. Алёна была просто тёткой, которая когда-то его родила.
— Ты его мать, — однажды сказала ей Зинаида Павловна. — По крови. Но по жизни ты ему никто. Потому что выбрала жратву. Смотри на меня. Я всю жизнь боролась. Терпела. И что? Осталась одна. Ты выбрала не бороться, а плыть по течению. Результат тот же — одиночество. Только я старая и худая, а ты молодая и жирная. Красота, а?
Алёна молчала. Ей нечего было возразить.
Однажды вечером в пиццерии Тимур подсел к ней за столик. Он был уже немолод, с сединой в висках, но всё такой же простой и улыбчивый. Пиццерия его разрослась, стала популярным местом.
— Слушай, Алёна, — начал он. — Я давно хотел тебе сказать. Помнишь, на первом курсе, я звал тебя в кино?
— Помню, — равнодушно ответила она, доедая четвёртый кусок «Маргариты».
— Я тогда влюблён в тебя был дико. А ты выбрала Корсакова. Ну, дело твоё. Я потом женился, развёлся, детей нет. А теперь смотрю на тебя и думаю: может, не зря всё это? Может, нам попробовать?
Алёна поперхнулась. Она подняла на Тимура глаза, полные недоверия.
— Ты что, шутишь? Посмотри на меня. Я гора. Я еле хожу. У меня куча болячек.
— Я вижу, — спокойно сказал Тимур. — Я тебя каждый день вижу. И знаешь, что я вижу? Я вижу ту девчонку, которая грызла ручку на лекции и смеялась так звонко, что все оборачивались. Куда она делась?
— Съела себя, — горько усмехнулась Алёна. — Вместе с ручкой.
— Ну, не знаю, — Тимур пожал плечами. — Может, она внутри сидит, под этими слоями. И ей страшно. И одиноко. Я, может, и не красавец, но я умею слушать. И готовить умею. И жалеть. Ты подумай. Не торопись. Просто подумай, что не всё ещё кончено.
Он ушёл, оставив её в растерянности. Впервые за многие годы кто-то увидел в ней не «женщину», не «жирную корову», не «пустую мать», а ту самую Алю.
Алёна просидела в пиццерии до закрытия. Потом медленно, останавливаясь через каждые десять шагов, побрела домой. Ночь была тёплой, звёздной. Она остановилась у витрины закрытого магазина и посмотрела на своё отражение. На неё смотрела огромная туша. Но где-то глубоко внутри, в районе сердца, вдруг затеплился маленький, почти забытый огонёк.
«Не всё ещё кончено».
Она вспомнила слова Димы про пустоту. Всю жизнь она пыталась заткнуть эту пустоту едой. А может, её нужно было заполнить чем-то другим? Например, желанием жить дальше. Желанием попробовать ещё раз.
Утром Алёна, собрав всю волю в кулак, с трудом натянула спортивный костюм, который был ей мал на три размера, и вышла во двор. Она сделала три шага и остановилась, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось, в боку кололо. Она посмотрела на лавочку у подъезда, где обычно сидела с пакетом чипсов, и перевела взгляд на тропинку, уходящую в парк.
Там, вдалеке, на скамейке, она увидела Тимура. Он сидел с двумя стаканами кофе и смотрел в её сторону. Он ждал.
Алёна глубоко вздохнула, ощутив, как лёгкие наполняет свежий утренний воздух, пахнущий травой и свободой. Пустота внутри, казалось, чуть-чуть уменьшилась, освобождая место для чего-то нового.
И она сделала шаг. Не к лавочке с чипсами, а вперёд, по тропинке, навстречу человеку, который, возможно, сможет научить её жить заново.
