Она родилась слишком слабой, чтобы жить, но старый дед рассорился с целой больницей и приказал судьбе: «Моя кровиночка выживет!». Агата выкарабкалась, а через год деда не стало. Но когда семья приехала в его заброшенный дом, восьмилетняя девочка вдруг увидела на руке приветливой соседки три нитки — красную, синюю и черную. Одна из них пульсировала в такт сердцу самой Агаты
Агата появилась на свет ранним утром, когда за окнами роддома кружился первый снег. Врачи сказали матери: «Девочка слабенькая, готовьтесь ко всему». Но старый дед Макар, приехавший в город наперекор запретам, стучал клюкой об пол и кричал на всех так, что стены, казалось, начинали вибрировать:
— Цыц! Молчать! Моя кровинушка выживет, поняли вы все? У нее характер дедовский, она горы свернет!
Он выгнал из палаты плачущую невестку Веронику, накричал на главврача, а потом, оставшись с крошечным свертком на руках, затих. Он смотрел на сморщенное личико и шептал:
— Ты только держись, маленькая. Дед тебя не бросит. Ты еще бегать будешь так, что меня, старого, обгонять станешь.
Чудо случилось. Девочка пошла на поправку, а ровно через год, когда дед Макар возился с рассадой на подоконнике, она подползла к нему, ухватилась за штанину и впервые отчетливо сказала:
— Деда!
Макар крякнул, отвернулся к окну, чтобы никто не видел его слез, и погладил внучку по голове шершавой ладонью.
А через три месяца его не стало. Сердце остановилось во сне — тихо, без мучений.
— Вы теперь сами, — будто бы слышался его голос в шорохе половиц. — Я свое отходил. Вы Агатку-то не мучайте больницами. Она сильная, она сама справится, если вы ей верить будете.
Похоронили Макара на старом деревенском погосте возле забытой всеми церквушки. Там же, в Грибановке, осталась и дедова изба — бревенчатая, с резными наличниками и высокой печью, которую он сам складывал. Вероника, жена сына Макара — Дмитрия, предлагала продать землю, но Дмитрий лишь качал головой:
— Нет. Там дух отца. И Агате это место нужно. Она там силу брать будет.
…
Годы летели, словно воробьи над проселочной дорогой. Агата росла, но здоровье ее по-прежнему висело на тонкой ниточке. Едва за окнами посереет небо, едва ноябрь вцепится в город мокрым снегом — девочка начинала кашлять. Потом поднималась температура, потом заболевали уши, и вот они с Вероникой снова в палате, где пахнет хлоркой и тоской.
Вероника выбивалась из сил. Она научилась делать уколы, ставить капельницы и определять температуру по губам ребенка, не прикасаясь градусником. Она не спала ночами, слушая дыхание дочери. А Дмитрий метался между работой и домом, чувствуя, как семья ускользает от него, как песок сквозь пальцы.
— Мам, ну пусть она чуть-чуть погуляет! — просил он, глядя, как Агата прилипла к окну, за которым ребятня лепила снеговика.
— Нет! — Вероника говорила жестко, наотрез. — Ты не понимаешь! Ей нельзя рисковать! Опять больница, опять эти трубки, эти капельницы, этот ужас! Я не выдержу!
— А она выдержит? — тихо спрашивал Дмитрий. — Она же как в клетке! Так нельзя, Вероника.
— По-другому я не могу, — жена отворачивалась к плите и начинала яростно тереть сковородку, хотя та была идеально чистой.
Она действительно устала. Однажды она подсчитала в уме: из восьми лет жизни Агаты почти четыре года они провели в больничных стенах. Иногда ей казалось, что мир сузился до размеров палаты, а счастье осталось там, в прошлой жизни, где можно было просто дышать полной грудью.
Летом Дмитрий возил семью к морю. Там Вероника оттаивала. Ее бледные щеки покрывались легким загаром, в глазах зажигались озорные искры, она смеялась, и Агата смеялась вместе с ней. Но море заканчивалось, и серый городской плен смыкал свои объятия.
…
Однажды вечером Дмитрий сел напротив жены. В его руках хрустела пачка салфеток, которую Вероника машинально теребила.
— Все, — сказал он твердо. — Я взял отпуск за свой счет. Едем в Грибановку.
Вероника подняла на него глаза, полные ледяного спокойствия.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Там холод. Там печка, там сквозняки, там отключают свет. Ты хочешь угробить дочь?
— Я хочу ее вытащить из этой клетки! — Дмитрий повысил голос. — Там природа, там воздух! Помнишь, что отец говорил? Ей нужна земля, а не эти стены!
— Помню, — Вероника покачала головой. — Только деда твоего нет. А нам с ней жить. Я не пущу.
— Ты поедешь с нами! — Дмитрий сжал кулаки. — У бабы Нюры, соседки, дом большой. Если в нашей избе холодно — поживем у нее. Она добрая, я ей уже звонил.
Вероника замолчала. Она вспомнила бабу Нюру — сухонькую старушку с цепким взглядом, которая в прошлый приезд угощала их пирогами. Что-то в ней было странное, какая-то тихая, затаенная сила. Но воспоминания о деревенском просторе, о снеге, в котором можно утонуть по пояс, о тишине, звенящей в ушах, вдруг кольнули сердце тоской.
— Ладно, — выдохнула она. — Но только если буду уверена, что вы в тепле. Я приеду на Новый год, как смогу. А вы… вы будьте осторожны. Я вам еды соберу, лекарств… Господи, как же я боюсь.
Она обняла мужа, пряча лицо у него на груди. А Дмитрий уже набирал номер соседки.
— Баб Нюр, здравствуйте! Это Дмитрий, Макаров сын. Мы послезавтра приедем, я с дочкой. Пустите?
В трубке что-то затрещало, потом раздался скрипучий, но бодрый голос:
— Димочка! Конечно, приезжайте! Места много. Я уж и комнатку протопила, жду. А Вероника-то как? Не с вами?
— Она попозже, — Дмитрий улыбнулся, чувствуя, как отступает тревога. — Спасибо, баб Нюр!
В трубке раздались короткие гудки, а баба Нюра, она же Анна Фёдоровна, медленно положила трубку на рычаг. Её рука, испещренная морщинами, дрогнула, поправляя рукав вязаной кофты. На запястье туго были завязаны три шерстяные нитки — красная, синяя и черная. Глаза старухи блеснули в полумраке комнаты.
— Приехали, значит, — прошептала она. — Ну что ж, Макар… Ты ко мне не пришел при жизни, так теперь твой род ко мне сам идет. Я уж встречу…
…
Дорога в Грибановку была долгой. Агата, закутанная в шарф по самые глаза, смотрела в окно и не могла оторваться. Городские пейзажи сменились бескрайними полями, укрытыми снежными одеялами. Лес стоял по обе стороны дороги, как сказочное войско в белых мантиях. Солнце клонилось к закату, и его лучи зажигали в сугробах миллионы алмазных искр.
— Пап, смотри! — Агата толкнула отца в плечо. — Там зайчик побежал! Маленький, серенький!
— Это не зайчик, это солнышко играет, — улыбнулся Дмитрий, но дочь замотала головой.
— Нет, я видела! Он прыг — и в лес!
Дмитрий посмотрел в окно, но никого не увидел. Ему вдруг стало легко и спокойно, как не было уже много лет. Будто отец невидимой рукой гладит его по голове и шепчет: «Правильно, сынок, домой приехал».
Машина свернула с тракта, проехала по укатанной деревенской дороге и остановилась у покосившегося забора. Изба Макара стояла темная, с заколоченными ставнями, лишь наличники, которые дед когда-то вырезал сам, гордо синели под шапками снега.
— А вон и баба Нюра нас встречает, — Дмитрий кивнул на соседний дом, из дверей которого уже выходила сухонькая фигурка в пуховом платке.
— Здравствуйте, гости дорогие! — Анна Фёдоровна всплеснула руками. — Ох, Дима, какой ты большой стал! А это Агата? Красавица писаная! Пойдемте в дом, пойдемте, я уж и самовар поставила.
В доме у бабы Нюры пахло пирогами и сушеными травами. В углу висели пучки зверобоя и мяты, на полках стояли глиняные горшочки. Агата с любопытством разглядывала все вокруг, пока ее раздевали и усаживали за стол.
— Кушайте, детки, кушайте, — суетилась старуха, накладывая в тарелки дымящуюся картошку и соленые грибы. — Это я сама собирала, сама солила. Силу дает.
— Спасибо, бабушка, — вежливо сказала Агата и вдруг замерла, уставившись на руку старухи. — А что это у вас на руке за ниточки такие красивые?
Анна Фёдоровна вздрогнула, резко одернула рукав. Улыбка на миг исчезла с ее лица, уступив место чему-то темному и колючему.
— Это… это так, память, — быстро сказала она. — Чтобы важные дела не забыть. Красная — одно, синяя — другое. А черная… ну, это так. Ешьте давайте!
Она подтолкнула тарелку к гостье и отошла к печи.
Дмитрий ничего не заметил. Он ел с аппетитом и рассказывал о городских новостях. А Агата все косилась на бабкину руку. Ей показалось, или на одно мгновение черная нитка на запястье старухи слабо засветилась?
Вечером, когда Агату уложили спать на высокой перине, Дмитрий вышел на крыльцо подышать. Морозный воздух щипал ноздри, небо было усыпано звездами. Он смотрел на темный дом отца и вдруг замер.
В окне избы мелькнул свет. Слабый, дрожащий, будто кто-то зажег свечу и поставил на подоконник. А потом он увидел силуэт. Человеческий силуэт, который медленно прошел от окна к окну.
Дмитрий протер глаза. Этого не могло быть. Дом заперт на два замка, ключи только у него. Может, показалось? Но сердце колотилось где-то в горле.
— Дима, — раздался за спиной тихий голос бабы Нюры. — Чего не спишь?
Он обернулся. Старуха стояла на пороге, кутаясь в шаль, и пристально смотрела на него. В темноте ее глаза казались черными провалами.
— Да вот, показалось, что в отцовском доме свет горит, — усмехнулся Дмитрий. — Луна, наверное, отсвечивает.
— Луна, — эхом отозвалась Анна Фёдоровна. — Конечно, луна. Иди спать, Дима. Утро вечера мудренее.
Она ушла в дом, а Дмитрий еще долго стоял на крыльце, вглядываясь в темноту. Свет больше не появлялся.
…
А в избе Макара той ночью было неспокойно. Душа старика, застрявшая между мирами, металась по комнатам. Макар не мог уйти — его держала невидимая, но крепкая нить, привязанная к этому месту, к этой земле, к его роду. Он видел, как приехал сын, как спит внучка, и тоска его была огромна.
— Как же вы тут без меня? — шептал он, проводя призрачной рукой по спинке кровати. — Как же вы, родные мои…
Вдруг он почувствовал чужое присутствие. Дверь скрипнула, и на пороге появилась она — Анна Фёдоровна. В руке она держала старую керосиновую лампу, свет которой вырывал из тьмы ее морщинистое лицо.
— Здравствуй, Макар, — голос ее был тих, но в тишине звучал как гром. — Долго же я тебя ждала.
— Нюра… — Макар отшатнулся. — Ты… ты видишь меня?
— Вижу, — усмехнулась старуха. — Я много чего вижу. И знаешь, что я вижу? Нитку, которая тебя держит. Тонкую, но крепкую. Я могу ее перерезать. Или могу завязать потуже. Все в моих руках.
— Что ты хочешь? — Макар сделал шаг вперед, но наткнулся на невидимую преграду.
— Хочу справедливости, — голос Анны Фёдоровны задрожал. — Ты помнишь, Макар? Помнишь, как мы молодыми были? Как ты в окно ко мне лазил, как обещал на мне жениться? А потом встретил свою Арину — и все забыл! Женился, дети пошли, внуки… А я? Я одна век вековать осталась! Ты мне жизнь сломал!
— Нюра, прости, — Макар опустил голову. — Глупый был, молодой. Не со зла я. Судьба так повернулась.
— Судьба? — старуха рассмеялась, и смех этот был страшен. — Я сама свою судьбу делаю! И твою теперь тоже. Видишь нитки на моей руке? Это ваши жизни, Макар. Красная — твоя Арина. Я ее перерезала, когда ты от меня отказался. И она ушла. Синяя — твой сын Дмитрий. А черная — твоя внучка, слабенькая, болезненная. Одного моего желания хватит, чтобы их ниточки оборвались. И ты останешься здесь навеки, привязанный к пустому дому, смотреть, как твой род исчезает.
— Не смей! — Макар рванулся вперед, но снова наткнулся на стену. — Не смей их трогать! Они не виноваты!
— А я виновата? — глаза Анны Фёдоровны полыхнули гневом. — Я сорок лет одна! Сорок лет я ждала от тебя хоть слова! А ты даже на порог меня не пускал! Теперь поздно просить. Теперь я решаю.
Она подошла к печи, вытащила из-за пазухи черный уголек и что-то прошептала. В воздухе запахло гарью и тленом. Макар почувствовал, как его силы тают, как нить, связывающая его с миром, натягивается до предела.
— Я дам тебе время до заката, — сказала Анна Фёдоровна. — Ты должен сделать выбор. Или ты соглашаешься быть со мной — и тогда я сохраню нити твоего рода. Или ты отказываешься — и тогда порву все три. А ты останешься здесь навеки один, смотреть на пустоту.
Она вышла, и дверь захлопнулась сама собой. Макар упал на пол, бессильный и раздавленный. Он понял, что это не просто угроза. Нюра много лет изучала темные ремесла, и сила ее была настоящей.
…
В доме Анны Фёдоровны той ночью Агате снились странные сны. Ей снился дед Макар, который гладил ее по голове и плакал. А потом появилась большая черная птица с горящими глазами и хотела утащить деда. Агата кричала, звала на помощь, но птица смеялась голосом бабы Нюры.
— Мама! — закричала девочка во сне и проснулась.
В комнате было темно. Она позвала отца, но Дмитрий спал крепко, утомленный дорогой. Агата села на кровати и вдруг увидела в углу комнаты светящийся силуэт.
— Деда? — прошептала она.
Призрак Макара смотрел на внучку с такой любовью и болью, что у девочки защипало в глазах.
— Агатушка, — голос его был тихим, как шелест листьев. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — Агата не испугалась. — Ты за мной пришел?
— Нет, милая. Я за вами приглядываю. Беда у нас, Агата. Баба Нюра… она злая. Она хочет навредить нам. Ты должна помочь.
— Чем я могу помочь? — девочка нахмурилась. — Я маленькая и болею постоянно.
— Ты сильная, — улыбнулся Макар. — Ты моя кровиночка. В тебе сила рода. Ты должна разбудить папу и маму. Мама твоя… она не простая. Она скоро приедет. А ты пока береги отца. Не дай бабе Нюре подойти к нему близко. Держись за него и молись, как умеешь.
Призрак начал таять.
— Деда, не уходи! — Агата протянула руки, но силуэт исчез.
Она заплакала, но слезы были не от страха, а от жалости. Ей было жалко деда, который так и не нашел покоя.
Утром Дмитрий удивился, что дочь проснулась раньше него и сидела на кровати бледная, с красными глазами.
— Ты чего не спишь? Плохо себя чувствуешь? — он потрогал ее лоб.
— Пап, — Агата схватила его за руку. — Не ходи сегодня никуда без меня. Никуда. Хорошо?
— Странная ты какая-то, — Дмитрий нахмурился. — Ладно, уговорила. Пойдем завтракать.
Анна Фёдоровна уже хлопотала у печи. Она была приветлива, улыбалась, но Агата теперь смотрела на нее другими глазами. Она видела, как та иногда поглядывает на свои запястья, и черная нитка, казалось, пульсирует, наливаясь мраком.
— Бабушка, — вдруг сказала Агата за столом. — А почему у вас на руке три нитки? Мама говорит, что много ниток на руке — это к беде. Что они душу путают.
Анна Фёдоровна поперхнулась чаем. Ее глаза на миг стали злыми, но она быстро взяла себя в руки.
— Глупости твоя мама говорит, деточка. Это просто нитки. Для красоты.
— А черная? Черная тоже для красоты?
Наступила тишина. Дмитрий удивленно посмотрел на дочь.
— Агата, что за вопросы? — начал он, но Анна Фёдоровна перебила его.
— Ничего, ничего, — голос ее стал металлическим. — Дети есть дети. Любопытные. Черная — это для защиты, милая. От сглазу.
Она встала из-за стола и вышла в сени. Агата почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она точно знала — черная нитка не защищает. Она убивает.
…
Днем Дмитрий решил все же сходить в отцовский дом, проверить, как там дела. Агата увязалась за ним, несмотря на мороз. Они откопали тропинку, открыли замки и вошли внутрь. В доме было холодно, пахло затхлостью, но что-то родное, теплое жило в этих стенах.
— Смотри, пап, — Агата показала на пол. — Следы.
Дмитрий наклонился. На пыльном полу действительно были чьи-то следы. Нечеткие, будто призрачные, но явно не его.
— Это мыши, — неуверенно сказал он. — Или крысы.
— Это деда приходил, — твердо сказала Агата. — Я его ночью видела.
Дмитрий вздрогнул. Он хотел отмахнуться, но вспомнил вчерашний свет в окне. Что-то здесь было нечисто.
— Пойдем, — он взял дочь за руку. — Надо печь растопить, проветрить. Будем сюда перебираться. У бабы Нюры, конечно, хорошо, но свой дом есть свой дом.
Они принялись за уборку. Дмитрий топил печь, Агата вытирала пыль. В углу, за иконами, она нашла старую фотографию — дед Макар молодой, с кудрявой головой, и рядом с ним девушка с длинной косой. Не бабушка Арина, а кто-то другой. С обратной стороны было написано: «Нюра, на память. 1957 год».
— Пап, смотри, — Агата протянула фото отцу.
Дмитрий долго рассматривал снимок. Девушка на фото была очень похожа на соседку, только молодая, красивая, с живыми глазами.
— Баба Нюра? — удивился он. — А они с дедом… Ну дела.
— Она его любила, — тихо сказала Агата. — А он на бабушке женился. И она обиделась. Сильно обиделась. На всю жизнь.
Дмитрий посмотрел на дочь с тревогой. Откуда восьмилетний ребенок может знать такие вещи?
— Пойдем отсюда, — сказал он. — Позже доделаем.
…
Вечером пришло известие от Вероники. Она сорвалась с работы, взяла билет на поезд и завтра утром будет на станции. Дмитрий обрадовался, но Агата вдруг побледнела.
— Пап, забери маму прямо с утра. Как можно раньше. И привези сюда. Не давай ей долго одной быть.
— Ты чего? — Дмитрий не понимал. — Мама сама доедет, я встречу, все будет хорошо.
— Нет, пап, — Агата вцепилась в его руку. — Я боюсь. За маму боюсь. Пожалуйста.
Дмитрий обнял дочь, чувствуя, как она дрожит. Что-то неуловимо менялось в этом мире. Мороз крепчал, звезды высыпали на небе особенно ярко, а из дома напротив, где жила баба Нюра, не доносилось ни звука, хотя свет горел всю ночь.
Анна Фёдоровна не спала. Она сидела в темной комнате, перебирая нитки на запястье. Синяя нитка, Дмитрия, уже начала истончаться. Черная, Агатина, пульсировала слабо — девочка оказалась крепче, чем думала старуха. Но главное — она чувствовала приближение еще одной души. Вероники.
— Приедешь, голубушка, — шептала она. — Я и для тебя нитку приготовлю. Белую. Чистую. Чтобы вся ваша семейка вместе собралась… в мире ином.
Она достала из сундука моток черной шерсти, отрезала длинную нить и начала плести замысловатый узел, приговаривая слова, которым научила ее когда-то проезжая цыганка. Старуха не знала, темная ли это сила или просто наговор, но годы практики убедили ее: слова работают. Арина ушла быстро, Макара она привязала к земле, теперь очередь остальных.
— Чтобы ниточка рвалась, чтобы кровь пролилась, чтобы сердце останавливалось, — монотонно бубнила она. — Как я узел завяжу, так и судьба ваша решится.
На последнем слове черная нить в ее руках вспыхнула и превратилась в пепел. Анна Фёдоровна удовлетворенно кивнула. Ритуал завершен. Завтра, с первым лучом солнца, нити начнут рваться.
…
Ночью Агате снова приснился дед. На этот раз он был встревожен еще сильнее.
— Беда, внучка, — голос его дрожал. — Баба Нюра черное дело сделала. Завтра она нити порвет. Вы все погибнете. Я не могу ее остановить, у меня сил нет. Но ты можешь. У тебя дар, Агата. Ты видишь то, чего другие не видят. И ты чистая. Темное против чистого бессильно, если вера есть.
— Что мне делать, деда? — Агата не испугалась. — Я сделаю все.
— Мама твоя… она не просто так спешит. Она тебя чувствует. Она ангел, Агата. Настоящий ангел, только сама об этом не знает. Когда она приедет, темное отступит. Но ты должна быть рядом. И ты должна сказать бабе Нюре правду. В глаза сказать. Простить ее. Попросить прощения за деда. Потому что зло питается обидой. Если обиду простить, оно теряет силу.
— Я попробую, — пообещала Агата.
— Не пробуй. Сделай, — Макар начал таять. — Я буду с вами. Я всегда буду.
…
Утро встретило деревню лютым морозом. Солнце встало багровое, холодное, словно налитое кровью. Дмитрий уехал на станцию встречать Веронику, а Агата осталась в доме одна. Анна Фёдоровна пришла почти сразу.
— Что, красавица, одна сидишь? — улыбнулась она, но улыбка была недоброй. — Пойдем ко мне, чайку попьем. С малиной.
— Нет, спасибо, — Агата сжалась в комок. — Я папу жду.
— Папа твой не скоро, — старуха сделала шаг вперед. — А ты иди, не бойся. Я добрая.
— Вы не добрая, — вдруг сказала Агата, глядя ей прямо в глаза. — Вы злая. Вы дедушку моего держите здесь, чтобы он мучился. Вы хотите, чтобы мы все умерли. У вас на руке нитки — это наши жизни. Я знаю.
Анна Фёдоровна замерла. Ее лицо исказилось гримасой ярости и изумления.
— Откуда… Откуда ты знаешь?
— Дедушка сказал, — Агата встала, хотя ноги дрожали. — Он приходит ко мне. Он просил передать вам… он просит прощения. За то, что обидел вас. За то, что жизнь вашу сломал. Он жалеет. И я прошу прощения. За него. Отпустите его, баба Нюра. Отпустите нас. Не надо зла. Зло вас саму съест.
Глаза старухи заметались. В них боролись ненависть и что-то другое, давно забытое, похожее на боль.
— Поздно, — прошептала она. — Ритуал сделан. Нитки порвутся на закате. Я не могу остановить.
— Можете! — Агата шагнула к ней. — Вы все можете! Вы сильная! Но сила злая — она как яд. Она вас убивает. Посмотрите на свои руки — они уже почти прозрачные. Вы сами исчезаете. Отпустите обиду — и вам легче станет.
Анна Фёдоровна посмотрела на свои ладони и в ужасе отшатнулась. Сквозь кожу действительно просвечивали кости. Она тратила себя на ненависть, сжигала собственную душу.
В этот момент за окном раздался шум машины. Это Дмитрий привез Веронику.
Анна Фёдоровна рванулась к двери, но Агата схватила ее за руку. От прикосновения девочки старуха вскрикнула — будто током ударило. Черная нитка на ее запястье дымилась.
— Пусти! — закричала она.
— Простите! — Агата не отпускала. — Простите его и себя простите! Не надо больше мучиться!
Дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника. В свете утреннего солнца она казалась огромной, светящейся. За ее спиной, как два крыла, развевался белый пуховый платок.
— Агата! — крикнула она и бросилась к дочери.
В тот же миг комнату озарила вспышка. Анна Фёдоровна упала на колени, закрывая лицо руками. Черные нитки на ее запястьях лопнули одна за другой, рассыпаясь черным пеплом. Красная, синяя, черная — все превратились в пыль. Осталась только одна, белая, которая вдруг засветилась мягким светом.
— Что происходит? — прошептал Дмитрий, застыв в дверях.
Вероника подошла к старухе и протянула ей руку.
— Вставайте, — сказала она тихо. — Вставайте, Анна Фёдоровна. Хватит.
Старуха подняла голову. По ее щекам текли слезы — настоящие, живые, очищающие.
— Простите… — прошептала она. — Простите меня, Христа ради. Озлобилась я. Оскудела душой. Думала, месть мне счастье даст, а она меня саму сожрала.
— Бог простит, — Вероника помогла ей подняться. — И мы прощаем. Правда, Агата?
Агата кивнула и вдруг улыбнулась. Она почувствовала, как воздух в комнате стал чище, светлее. Исчез запах гари, исчез давящий страх. Стало легко и радостно.
Анна Фёдоровна посмотрела на свою руку. На запястье осталась только одна нитка — белая, мягкая, шелковая.
— А это что? — спросила она.
— Это ваша новая нить, — улыбнулась Агата. — Нить жизни. Теперь вы свободны.
В углу комнаты кто-то кашлянул. Все обернулись. Там стоял Макар. Не призрак, а почти живой, прозрачный, но улыбающийся.
— Спасибо, Нюра, — сказал он. — Спасибо, что отпустила. Спасибо, внучка, что спасла нас всех. Мне пора. Отпустило меня.
Он подошел к Анне Фёдоровне и легко, будто ветерок, коснулся ее щеки.
— Прощай. Живи долго и счастливо. Без злобы.
Потом он повернулся к Дмитрию и Веронике:
— Берегите Агатку. Она у вас особенная. Сила рода в ней. И вы берегите друг друга. Я буду смотреть на вас оттуда, с неба.
Он поднял глаза к потолку, который вдруг стал прозрачным, открывая бесконечную синеву. И растворился в ней, оставив после себя лишь легкое дуновение теплого ветра.
На улице запели птицы. Хотя январь — не время для птичьих трелей.
…
Весной, когда сошел снег, Дмитрий с Вероникой и Агатой переехали в Грибановку. Городская жизнь осталась в прошлом. Они отремонтировали дедов дом, посадили огород, завели кур. Агата перестала болеть. Совсем. Словно кто-то невидимый выключил этот механизм бесконечных хворей.
Анна Фёдоровна прожила еще долго. Она нянчилась с Агатой, учила ее травам, вязала ей теплые носки. Белая нитка так и осталась на ее запястье, истончившись до прозрачности, но не порвавшись. Она ушла тихо, во сне, через пять лет, улыбаясь.
Накануне она позвала Агату к себе.
— Я тебе тайну открою, — сказала она. — Ту самую, что мне цыганка сказала, когда ниткам плести учила. Но ты не для зла ее используй, а для добра. Видишь мир по-особенному ты. Значит, и долг у тебя особенный. Людям помогать, от тьмы беречь. Согласна?
— Согласна, — серьезно кивнула Агата.
— Тогда запоминай…
Шепот старухи был тих, но каждое слово врезалось в память девочки навсегда.
На могиле Анны Фёдоровны Агата посадила белую сирень. А на могиле деда Макара — красную. Каждую весну они цветут одновременно, переплетаясь ветвями над деревенской оградой.
Вероника однажды призналась мужу:
— Знаешь, а я ведь тогда, зимой, не просто так приехала. Я летела. Честное слово, Дима. Всю дорогу мне казалось, что у меня за спиной крылья. Большие, белые. И ветер мне помогал.
— Ты и есть мой ангел, — поцеловал ее Дмитрий. — Мой и Агаткин.
А сама Агата, глядя на звездное небо, часто видит одну звезду — серебристо-голубую, которая ярче других. Она знает — это дед Макар смотрит на них и радуется. Радуется тому, что род его жив, что дом полон смеха, что внучка его бегает босиком по росе и не кашляет по ночам.
И три нити — красная, синяя и белая — висят теперь над крыльцом их дома, сплетенные в один красивый оберег. На счастье. На любовь. На долгую жизнь.
Конец
