Молодая кладовщица боялась идти в ночную смену на седьмой склад — слишком тяжёлая там стояла тишина. Старый сторож предупредил: не ходи, там чья-то неприкаянная душа землю жжёт. Но когда в темноте зажглись два огненных глаза, бежать было уже поздно. Леденящая душу история о том, как простить того, кого нельзя простить, и спасти саму себя
Матвей Кузьмич, грузный старик с седыми космами, торчащими из-под ушанки, застыл в дверях административного корпуса. Он мял в корявых пальцах окурок «Беломора» и смотрел, как вечернее солнце золотит пыль на разбитой бетонке.
— Матвей Кузьмич! — донеслось из-за спины. — Вы хоть бы посты соблюдали!
Он обернулся. Анна Степановна, женщина лет пятидесяти, с идеально выверенной осанкой и цепким взглядом, стояла на пороге, поджав губы.
— На вас жалоба, Кузьмич. Девчонки с третьего склада в слезах. Вы в женскую раздевалку наведываетесь, как к себе домой. Стыдно! Подсматриваете? — в ее голосе звенел металл административной выволочки.
— А я подслеповатый стал, Анна Степановна, — старик спрятал горькую усмешку в прокуренных усах. — Думал, там мой тулуп висит. Да и вообще… Ленку жду. Обещал я ей компанию составить до седьмого. Боится она одна туда ходить.
Анна Степановна удивленно вскинула тонкие, выщипанные в ниточку брови. Седьмой склад — это была её головная боль. Туда никто не хотел идти работать. Текучесть кадров там превышала все мыслимые нормы, а плановые отчеты по этому объекту срывали ей всю годовую статистику.
— Ленку? — переспросила она. — А с чего бы ей бояться? Что вы ей опять наплели, Кузьмич? Вы же старый человек, должны успокаивать молодежь, а вы наоборот — панику сеете! У меня и так две кладовщицы уволились после твоего дежурства!
— Я правду говорю, Анна Степановна, — сторож понизил голос до хриплого шепота, приблизившись к ней. — Призраки. Не люди там ходят. А призраки.
— Какие, к черту, призраки в двадцать первом веке?! — фыркнула она, но по ее спине все же пробежал холодок. Вечерний ветер задувал под легкую блузку.
— Самые настоящие, — Матвей Кузьмич сплюнул сквозь зубы. — Ты историю этого места знаешь? Тут же раньше усадьба была. Не колхозная контора, как сейчас, а дом управляющего. Фамилия у него была — Горелов. Степан Ильич Горелов. До войны еще… Лютая история. До сих пор земля помнит.
Часть первая. Усадьба Горелова
Степан Ильич Горелов был человеком крепким, хозяйственным, но с тяжелым, непредсказуемым нравом. Он управлял большим имением, и весь округ знал: слово Горелова — закон. А если кто поперек скажет — пожалеет. Он прошел германскую войну, имел Георгиевский крест, но война выжгла в его душе что-то важное. Милосердие.
Жена его, Марфа, тихая и болезненная женщина, умерла рано, оставив Степану сына — Григория. Парень рос, не зная ласки, под тяжелой отцовской рукой. Григорий был полной противоположностью отцу — тонкий, мечтательный, больше тянулся к книжкам, чем к земле и хозяйству.
Когда Григорию исполнилось восемнадцать, Степан Ильич решил, что парню пора жениться. Долго присматривался к невестам. Выбрал Аглаю, дочь обедневшего мельника. Девушка была писаной красавицей: русая коса до пояса, глаза — синие, как васильки во ржи. Но главное — она была сиротой и не имела за душой ни кола, ни двора, а значит, будет послушной.
— Женишься, — сказал отец Григорию, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули чугунные утюги на этажерке. — Хватит дурью маяться. Аглая — девка видная. Под стать нам.
— Батюшка, да я ее и не знаю вовсе, — попытался возразить Григорий.
— Узнаешь. Под моим крылом любая станет шелковой. И ты станешь, — отрезал Горелов-старший.
Аглая и Григорий встретились за две недели до свадьбы. Молодые люди робко смотрели друг на друга, но искра между ними пробежала сразу. В его взгляде она видела не отцовскую жесткость, а добрую, ранимую душу. В ней он находил ту нежность, которой был обделен всю жизнь.
Свадьбу сыграли шумно, на всю округу. Степан Ильич был доволен: невестка хороша, сын при деле. Но сам он, глядя на молодых, все чаще ловил себя на черных мыслях. Аглая расцвела. Она больше не была той робкой сироткой. В ней появилась стать, уверенность. Она смело смотрела в глаза свекру, и этот взгляд будил в Горелове неладное.
Однажды вечером, вернувшись с объезда полей, Степан Ильич застал Аглаю одну в горнице. Григорий уехал в город за покупками и задержался из-за распутицы.
— Что, красавица, скучаешь? — спросил он, наливая себе мутного самогона.
— Делом занята, Степан Ильич, — сухо ответила Аглая, не поднимая глаз от вышивки.
— Ильич… — хмыкнул он. — Я тебе не просто Ильич. Я хозяин здесь. — Он подошел ближе. — Муж-то молодой, поди, не угождает?
Аглая встала, чувствуя опасность. — Григорий — хороший муж. Пустите, батюшка, я спать пойду.
— «Батюшка»! — взревел Горелов, хватая её за руку. — Не батюшка я тебе! Ты думала, я тебя для своего щенка брал? Я тебя для себя брал!
Что было дальше — Аглая помнила плохо. Слезы, страх, его тяжелое дыхание и железная хватка. Она вырвалась, убежала в свою комнату и заперлась. Всю ночь она просидела, прижав к груди икону, слушая, как пьяный Горелов бродит по дому и сквернословит.
Григорий вернулся наутро. Аглая, вся в слезах, не сразу решилась рассказать ему. Но, увидев его чистые, любящие глаза, призналась. Григорий побледнел, сжал кулаки, но промолчал. В нем кипела ярость, но против отца он пойти не мог — слишком сильна была годами выстроенная власть.
— Я поговорю с ним, — только и выдавил он.
— Не надо, Гриша! — испугалась Аглая. — Он нас убьет обоих! Бежим!
— Куда бежать? — горько усмехнулся Григорий. — Он везде найдет. Нет на него управы.
Степан Ильич вел себя так, будто ничего не случилось. Но Аглая старалась не попадаться ему на глаза. Она перестала выходить из своей половины дома, когда мужа не было рядом. Однако Горелов терпеливо ждал.
Случай представился через месяц. Григория срочно отправили в губернию по делам имения. Дорога должна была занять не меньше трех дней. Как только за сыном закрылись ворота, Степан Ильич велел служанке идти спать в людскую, а сам, дождавшись ночи, пошел к Аглае.
Он взломал дверь. Аглая стояла у окна с ножницами в руках, готовая защищаться.
— Не подходи, изверг!
— Брось, дура, — прохрипел он. — Все равно моей будешь. Никуда не денешься.
Завязалась борьба. Аглая была отчаянной, она полоснула его по руке, но силы были неравны. Тогда, в последнем отчаянии, она вырвалась и выпрыгнула в окно второго этажа прямо в темноту сада. Горелов выругался и бросился вниз. Он нашел ее в кустах сирени — она сломала ногу при падении и не могла идти.
— Убей меня, — прошептала она, глядя на него с ненавистью. — Убей, но не проси прощения.
— Зачем мне тебя убивать? — усмехнулся он, схватив её за волосы. — Жить будешь. Будешь моей. А Гришка… Гришка узнает, что его жена сама ко мне пришла. И никто мне не поверит. Я — хозяин.
Он утащил её в подпол, в старый ледник, где хранились припасы. Запер на тяжелый засов. «Посиди, подумай. Остынь. Завтра приду — поговорим по-хорошему».
Аглая пробыла в леднике сутки. Без еды, без воды, с дикой болью в ноге, в полной темноте. К утру второго дня она поняла, что умирает от холода и потери крови. Но умирать она не хотела так. Она хотела жить, чтобы рассказать правду, чтобы Григорий знал, какая мразь его отец. Собрав последние силы, она разбила стеклянную банку с соленьями и острым осколком начала скрести земляной пол, пытаясь подкопаться под дверь. Руки ее были стерты в кровь, ногти обломаны, но она рыла, рыла, как зверь, гонимый бешенством.
Степан Ильич пришел на вторые сутки, когда стемнело. Открыл ледник, ожидая увидеть сломленную, покорную женщину. Вместо этого на него из темноты метнулась тень. Аглая, обезумевшая от боли и ярости, вцепилась ему в горло осколком стекла. Горелов взревел от неожиданности и боли, отшатнулся, но она держала его мертвой хваткой. Они свалились в снег, и в короткой, страшной схватке Аглая перерезала ему сонную артерию.
Кровь хлынула фонтаном, заливая всё вокруг — снег, её руки, её лицо. Горелов захрипел, дернулся и затих.
Аглая сидела рядом с телом, глядя на свои окровавленные руки. Потом, хромая, она побрела в дом. Она взяла лампу, скинула её на пол. Огонь быстро перекинулся на половики, на сухие деревянные стены.
— Гори, проклятое место, — прошептала она и, не оглядываясь, ушла в ночь.
Она добралась до деревни, до знакомой старухи-знахарки. Та выходила её, вылечила ногу, но сердце Аглаи было навсегда искалечено. Григорий, вернувшись через три дня и найдя пепелище, решил, что отец и жена погибли в огне, запил и пропал без вести в городе.
Но Аглая выжила. Она уехала далеко, на Урал, сменила имя, вышла замуж за хорошего человека, родила детей. Она прожила долгую жизнь, но перед смертью взяла с внучки клятву. Она наказала ей вернуться на пепелище, туда, где когда-то стояла усадьба Горелова, и прочитать молитву. Чтобы упокоилась её душа. И чтобы простил её Господь за ту кровь, что она пролила.
А дух Горелова, Степана Ильича, так и остался на этом месте. Говорят, не может он уйти, пока кто-то не повторит судьбу Аглаи. Пока кто-то, доведенный до отчаяния, не осквернит свою душу убийством, защищаясь от насильника. И тогда он является этому человеку как предупреждение. Или как проклятие.
Часть вторая. Наследие крови
Матвей Кузьмич замолчал, сворачивая новую «козью ножку». Анна Степановна стояла бледная, как мел.
— Красивая сказка, — выдавила она, но голос предательски дрогнул. — К чему ты это мне рассказал, Кузьмич?
— А к тому, что внучку ту самую, Аглаину, я знавал, — сторож прикурил, осветив спичкой свое морщинистое лицо. — Она сюда приезжала лет двадцать назад. Искала что-то. Молилась. А после её отъезда на седьмом складе кто-то повесился. Сторож тогдашний, Васька Хромой. В петлю полез ни с того, ни с сего. Пьяный был? Может, и пьяный. А может, увидел чего…
— Прекрати! — Анна Степановна топнула ногой. — Хватит мне нервы трепать! Ты лучше скажи, Ленку почему пугаешь? Ты её настращал, чтобы на седьмой не ходила?
— Я её не стращал. Я её спросил, — спокойно ответил Матвей. — Спросил, не боится ли она духов. А она сказала, что боится. И что, если дух явится, она не знает, что сделает.
В этот момент из-за угла склада показалась Лена. Молодая девушка, лет двадцати трех, в огромном, не по размеру, ватнике, с раскрасневшимся от быстрой ходьбы лицом. В руках она держала фонарик и связку ключей.
— Матвей Кузьмич! Я готова! — крикнула она звонко, но в голосе чувствовалась нервная дрожь.
Анна Степановна перевела взгляд с Лены на сторожа и обратно. В голове у неё что-то щелкнуло. Лена… Она была новой. Приехала откуда-то с Урала. Тихая, спокойная, работящая. Анна Степановна вспомнила, как на собеседовании девушка странно посмотрела на неё, когда услышала про седьмой склад. Спросила: «А на каком месте он стоит? Раньше там что было?»
— Лена, — окликнула её начальница. — Подойди-ка.
Девушка подошла, пряча глаза.
— Ты с Урала, говоришь? А фамилия твоя девичья? — спросила Анна Степановна.
— А зачем вам? — Лена подняла глаза, и Анна Степановна вздрогнула. Глаза у девушки были синие-синие, как васильки во ржи.
— Просто спросила, — мягко сказала Ветрова.
— Петрова, — тихо ответила Лена. — А по бабушке я… Некрасова.
В голове у Анны Степановны пронесся рассказ сторожа. Аглая Некрасова была дочерью мельника. Значит, фамилия у неё была Некрасова.
— Бабушка твоя как звала? — выдохнула она.
— Аглая Ивановна, — просто ответила Лена. — А что? Вы её знали?
Анна Степановна покачала головой. Она чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Легенда оживала прямо на глазах. Правнучка Аглаи, той самой женщины, что убила Горелова, стояла перед ней и собиралась идти на место убийства. Туда, где её прабабка перерезала горло мучителю.
— Лена, не ходи туда сегодня, — неожиданно для самой себя сказала Анна Степановна. — Я тебя освобождаю. Завтра сходишь, с утра, при свете.
— Да что вы, Анна Степановна! — улыбнулась Лена. — Мне надо. У меня там отчетность по товару не сходится. Я на пять минут. Матвей Кузьмич со мной пойдет, постоит у входа.
— Кузьмич, — строго приказала Ветрова, — глаз с неё не спускай. И если что… ори громче.
Старик кивнул, и они с Леной зашагали по темнеющей дороге к седьмому складу, черневшему на отшибе, у самой кромки леса.
Анна Степановна смотрела им вслед, и на душе у неё скребли кошки. Она вспомнила, что сама она родом из этих мест. Её дед работал на Горелова кучером. И он рассказывал, что барин был лют. И что девки от него часто плакали. Но потом, после пожара, дед молчал. И только перед смертью признался: он знал, что Горелов сотворил с Аглаей. Видел, как та вылезла из подпола вся в крови. И ничего не сделал. Побоялся. Промолчал.
— Господи, прости нас всех, — перекрестилась Анна Степановна и быстро пошла в свою контору, запереться от всего мира.
Часть третья. Взгляд из огня
Седьмой склад встретил их гробовой тишиной и запахом сырости. Матвей Кузьмич остался у входа, присев на перевернутый ящик. Лена вошла внутрь, включила фонарик. Луч света заметался по стеллажам с коробками, по запыленным окнам.
Она нашла нужный стеллаж и начала сверять номера. Вдруг фонарик мигнул и погас. Лена чертыхнулась, постучала по нему ладонью. Бесполезно. Темнота была абсолютной, плотной, как вата.
— Матвей Кузьмич! — крикнула она. — У меня свет сел!
Тишина. Только где-то далеко заскрипела половица.
— Матвей Кузьмич! — крикнула она громче.
Ответом был лишь её собственный испуганный голос, отразившийся эхом от стен.
Лена замерла. Ей показалось, что в глубине склада, метрах в двадцати от неё, затеплился слабый свет. Оранжевый, мерцающий. Он становился все ярче и ярче, и в этом свете начала проступать фигура — грузная мужская фигура в старой военной гимнастерке.
Лена хотела закричать, но голос пропал. Она хотела побежать, но ноги приросли к бетонному полу.
Фигура приближалась. Лена видела его лицо — искаженное злобой и одновременно мукой. Глаза горели адским огнем. Это был ОН. Степан Горелов.
— Пришла… — прошелестел голос, идущий словно из-под земли. — Кровь мою чуешь… Ненависть мою чуешь…
— Я… я не… — прошептала Лена.
— Ты — её кровь, — прошипел призрак, останавливаясь в двух шагах. — Она меня убила. Сгореть дала. Но я не ушел. Я ждал. Ждал, пока её род снова придет на мою землю.
Лена вспомнила бабушкины рассказы. Бабушка Аглая всегда говорила: «Никогда не возвращайся туда, детка. Никогда. Там зло осталось. Моё зло. Я его породила, мне его и расхлебывать». Но бабушка умерла, а Лена, приехав на новое место работы, не придала значения названию поселка. Она узнала его, только когда увидела старую усадьбу, вернее то, что от неё осталось.
— Я не держу на вас зла, — собрав остатки мужества, выдохнула Лена. — Вы страдали. Моя прабабка страдала. Но цепь ненависти надо разорвать.
Призрак замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Ты… не боишься?
— Боюсь, — честно призналась Лена. — До смерти боюсь. Но бабушка завещала мне прочитать молитву. Она сказала, что если я это сделаю, вы оба обретете покой. Она просила у вас прощения.
— Она меня убила! — взревел призрак, и воздух вокруг заледенел.
— А вы её изнасиловали и заживо в ледник закопали! — крикнула в ответ Лена, и её крик прозвучал в пустоте склада набатом. — Она защищалась! А вы наказания ждали? Вы бы на её месте что сделали?!
Горелов отшатнулся. Его призрачное лицо исказилось, словно он впервые за сто лет увидел ситуацию с другой стороны.
— Я… я… она должна была быть моей… — пробормотал он. — Я хозяин…
— Никто не хозяин над чужой душой! — Лена выпрямилась, и в ней проснулся тот самый, аглаин, бешеный дух. — Вы потеряли право быть хозяином, когда подняли руку на слабую. Вы сами выбрали свою судьбу!
В этот момент снаружи донесся крик Матвея Кузьмича. Старик, услышав тишину и почуяв неладное, ломился в запертую дверь склада, но та не поддавалась.
Призрак заколебался. Свет вокруг него начал менять цвет — с багрового на более мягкий, янтарный.
— Прочитай… — прошептал он, и в голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. — Прочитай, если сможешь. Я устал… так устал…
Лена, не помня себя, начала читать молитву. Те слова, которым научила её бабушка. «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся» и «Да воскреснет Бог».
Призрак слушал, склонив голову. Его фигура становилась все прозрачнее. А потом он поднял глаза на Лену, и в них не было злобы. Была только бесконечная усталость и… благодарность.
— Спасибо, — выдохнул он, рассыпаясь тысячей искр.
И в ту же секунду дверь склада с грохотом распахнулась. На пороге стоял Матвей Кузьмич с монтировкой в руках и перекошенным от страха лицом.
— Ленка! Живая?!
— Живая, Матвей Кузьмич, — выдохнула девушка и сползла по стеллажу на пол. — Живая.
Она сидела на холодном бетоне и смотрела, как первые лучи утреннего солнца пробиваются в пыльные окна седьмого склада. И впервые за многие годы в этом помещении не чувствовалось холода. Было просто утро. Просто новый день.
Эпилог
Анна Степановна узнала обо всем только утром. Лена сидела в её кабинете, пила горячий чай и молчала. Матвей Кузьмич курил в коридоре, то и дело сплевывая в жестяную банку.
— Значит, не врут легенды, — тихо сказала Ветрова. — И что теперь, Лена? Уволишься?
— Нет, — Лена покачала головой. — Останусь. Я бабушкин долг выполнила. Место это теперь чистое. Можно работать.
Она допила чай, встала и направилась к выходу. У двери остановилась и обернулась:
— Анна Степановна, а вы знали, что ваш дед служил у Горелова?
Ветрова побледнела. — Знала.
— Он молчал, — сказала Лена. — Молчал и видел. И всю жизнь боялся. Передайте ему… покойникам прощать надо. И себя тоже.
Она вышла, оставив Анну Степановну в полной тишине.
За окном шумел ветер, гоняя по асфальту прошлогодние листья. Седьмой склад стоял на пригорке, и его железная крыша блестела на солнце, как новая. Как будто и не было никогда этой черной вековой тени.
Матвей Кузьмич докурил папиросу, затушил её о подошву кирзового сапога и пошел обходить территорию. Проходя мимо седьмого склада, он на секунду остановился, прислушался. Тишина была обычная, рабочая. Где-то внутри Лена переставляла коробки и насвистывала простенький мотивчик.
— Отмучились, — сказал старик сам себе и пошел дальше.
А на том месте, где когда-то стоял дом Горелова, теперь цвела дикая яблоня. Никто не знал, откуда она взялась — семечко ветром занесло или птица обронила. Но каждую весну она покрывалась бело-розовым облаком цветов, и запах стоял такой сладкий, что кружилась голова. И ни одна тварь, ни злая, ни добрая, под той яблоней больше не водилась. Только свет. Только покой.
